Эхо Свободы

«Сиэн»

                    Я зачёрпываю ложкой его старое мясо и кладу себе в рот. Приходится приложить усилия, чтобы пережевать его. Между зубов оно сухо поскрипывает, когда лопаются старые сухожилия. Обычно Каиса готовит стариков с добавлением огромного количества лука, якобы лук размягчает мясные волокна и тогда их мясо становится не таким жестким. Как по мне, старик есть старик и что бы ты ни делал с его мясом — он будет скверным на вкус.       Сидящие рядом со мной жители «Свободы», прихлёбывают мясную похлёбку, звучно сюрпая. Старики нашего поселения верят, что если на посмертном рауте со всей силы сюрпать, хлюпать и чавкать, то на тебя снизойдёт удача. Но единственное, что они вызывали у меня и мне подобных — это отвращение.       Вот и пришёл черед прощального посмертного раута и самого настоятеля Йена, мертвое тело которого Каиса приготовила с разнообразными травами, овощами и огромной долей специй, чтобы его мясо не воняло старостью и прогорклым жиром.       Фрэдхейм — семья Каисы. Они занимаются тем, что из поколения в поколение скармливают нам себе подобных. До неё этим занималась её мать — старуха Илва, до её матери её бабушка, до её бабушки её прабабушка и так далее, так далее и так далее. Семья Фрэдхейм скормила нам столько жителей, сколько ныне не живёт внутри «Свободы». Ты спросишь, почему мы их едим? Захоронения у нас не в почёте. Настоятель Йен и все, что были до него, считали, что это отравляет почву и тогда черный лес начинает злиться. А когда черный лес злится — жди беды. Так же бытует версия, что если их не съесть, то тогда они не смогут вернуться и продолжить жизнь, а мы будем наказаны черным лесом.       Что ни говори, но Каиса умничка. Вот её мамаша готовила прескверно, вероятно, думая, что мы тот ещё скот. А Каиса заботится не только о поглощении, но ещё и о вкусе. А как она управляется с мясницким топором, ооо, гром, а не женщина. Иной раз подойдёшь к её разделочной, а оттуда только и слышно то, как свистят и лопаются кости. Такая хрупкая, и такая сильная, с ласковой улыбкой, с длинными золотистыми локонами и окровавленном фартуке. Иногда она меня пугает, если честно.       К семье Фрэдхейм все прочие жители относятся с теплотой и любовью, ведь они выступают чем-то вроде связи между теми, кто ушел и теми, кто остался. Они оставляют шанс мертвым навсегда остаться частью нас самих. А поглощая мы будто провожаем их, почитаем, и помним. Как странно бы это ни звучало.       А еще Каиса говорит, что поглощая, мы становимся ближе, якобы лучше понимаем друг друга и остаёмся по-настоящему связанными друг с другом на долгие-долгие жизни вперёд.       Однажды так съели и меня. Интересно, с чем Каиса меня подала? С розмарином и тимьяном? Или чесноком и базиликом? Может с сельдереем и апельсином, как воскресного гуся? А каково ей было разделывать меня на куски? Это было приятно или нет? Она порубила меня и бросила в огромный чугунный котёл, где готовят всех, кто теряет одну из своих жизней. Что она вообще в такие моменты чувствует?       Словом, у каждой семьи в «Свободе» были свои тайны, о которых знали лишь они. И что-то мне подсказывало, что и у семьи Фрэдхейм они тоже были.       — Тебе не понравилось, Сиэн? — Каиса наклоняется чуть ближе и спрашивает с детским любопытством.       — Всё, что выходит у тебя из-под ножа — вкусно, — я бегло чмокаю её хрупкую, маленькую ручку, — ты же знаешь.       — О, Сиэн, а ты, оказывается, умеешь быть милым.       — Эй, что значит «оказывается»?       — Черт, какого хрена… — Хольт с ужасом смотрит в свою тарелку, на дне которой плавает один из зубов настоятеля Йена. Я присвистываю, глядя на него, и добавляю:       — Кажется, это не наш с тобой год, но ты не переживай, — я приобнимаю его за плечи и прижимаю к себе крепче, — я тебя в обиду не дам.       — Отстань от меня, Сиэн! Ты хоть понимаешь, что это значит!?       — Да ничего это не значит, глупые приметы, гляди, — я вынимаю пальцами из тарелки Хольта зуб настоятеля Йена и закидываю себе в рот, — вот и всё, твоя беда — моя. Не парься.       — Зачем ты это сделал? Теперь ты потеряешь свою жизнь, Сиэн, — Хольт глядит на меня перепуганными глазами полными ужаса и, кажется, облегчения, но я всё равно вижу, как он держится от меня на расстоянии.       — И что с того? Может, тогда тебе удастся освободиться от моего пресловутого внимания, м? — я наклоняюсь к нему слишком близко и ехидно скалюсь, Хольт всё еще смотрит на меня с тревогой, добавляя:       — Ты дурак, Сиэн. Какой же ты дурак…       — Эй, ну раз я сделал тебе такое огромное одолжение, может, и ты сделаешь для меня одно? Ммм? — я прикасаюсь к длинной рыжей пряди и убираю её ему за ухо, на сей раз Хольт не сопротивляется, лишь продолжает смотреть на меня с тревогой и каким-то сожалением.       — Чего ты хочешь, Сиэн?       — Ого, я не ослышался? Ты впервые в жизни готов пойти мне на встречу? Моё ты рыжее солнышко, — я треплю его по рыжим волосам, а сожаление в его взгляде никуда не девается, — бросай уже свою лошадь и давай жить со мной, лисёнок?       — Это исключено.       — Исключено-исключено, вот заладил. Ла-адно, тогда я хочу, чтобы ты провёл со мной этот вечер, по рукам?       — По рукам, — Хольт протягивает мне хрупкую руку, и даже после рукопожатия я продолжаю держать её в своей ладони, а он глядит на меня тоскливо, но не говорит ни слова.       Хольт был из тех, на кого посмотришь и подумаешь: «С этим пришибленным ублюдком явно что-то не так», оторванный от реальности, отколотый от людей, с которыми живёт, большую часть времени, будто находящийся внутри себя, будто знающий больше, чем все прочие и будто переживающий всё иначе. Взгляд Хольта кажется куда взрослее, чем у сверстников, будто он видел гораздо больше, чем все остальные. Хотя, так оно, пожалуй, и было. Только сам Хольт и черный лес знали, что творится в его башке.       А я не перестаю глядеть в его тарелку, на то, с каким дискомфортом он кладёт кусок старого мяса настоятеля Йена себе в рот и жуёт, болезненно жмурясь. А чертов вопрос крутится у меня в голове с самого момента, как мы уселись за прощальный стол. Я двигаюсь к Хольту ближе и, наклоняясь почти вплотную, спрашиваю шепотом:       — Что ты почувствовал, когда съел его боль? Она у него вообще была?       — Пожиратели об этом не говорят, прекрати это.       — Ты первый из пожирателей нашего поколения, кому довелось заглянуть ему внутрь. Кому удалось поглотить самого настоятеля. Настоятеля, блядь! Этого шестьдесят лет никто не делал. Ты не можешь о таком молчать, Хольт.       — Могу и буду. Ты хочешь, чтобы у тебя забрали жизнь? — Хольт тревожно оглядывается по сторонам, но рассказывать, что конкретно он распробовал внутри настоятеля Йена, не спешит.       — Чтобы понять? О, да, ради такого я готов потратиться, хах…       — Ты не понимаешь, о чем говоришь, — Хольт говорит об этом как о чём-то, что обычно прячут вместе со скелетами в шкафах, и снова оглядывается по сторонам. Но остальным до нас нет дела, они праздно трескают мясо настоятеля Йена, обсуждают бытовые проблемы, да хохочут, уже порядком захмелев.       — Я слышал, как ты кричал. За полями сорго.       — И что с того? Снова шпионишь за мной? Тебе не надоело? — Хольт бросает на меня этот свой зловредный взгляд и цокает языком.       — Похоже на то, что жизнь старика Йена была не сказать, что фонтан, да? — я ехидно спрашиваю, всё ещё склоняя его к тому, чтобы рассказать мне правду.       — В «Свободе» он был счастлив. Свою боль он принёс из чёрного леса.       — В каком это ещё смысле?       — В прямом.       — Погоди, хочешь сказать, что с ним что-то произошло в чёрном лесу?       — Сиэн, прекрати! У нас будут проблемы! — Хольт вскакивает из-за стола и вылетает из прощального зала. Я следую его примеру и бегу за ним вдогонку. Негодующая Марна уставилась нам вслед и закатила глаза.       Я никогда не понимал это дурацкое табу семьи Нойманн, держать всё в тайне, не делиться своими переживаниями, хранить чужую боль посмертно. А этот идиотский запрет старика Йена на рассказ о предыдущих жизнях, ничего тупее не могли придумать? Какого вообще хрена из-за одного старого козла я был лишен выбора узнать то, как умер. Мы все здесь словно слепые котята, не знающие о себе ни черта. И что самое паршивое — всех это вполне устраивает.       — Какого хрена, Хольт? — я хватаю его за руку, разворачивая к себе, — что с ним произошло? Что он там увидел?       — Мы не говорим об этом, сколько мне ещё раз повторить это, чтобы до тебя, наконец, дошло?       — Почему ваша семья постоянно всё скрывает?       — Потому что такова воля чёрного леса и настоятеля. Или ты думаешь, что у Нортхаймов нет секретов? — упоминая мою семью, он вскидывает на меня гневный взгляд.       — Что? Что ты имеешь в виду? Причём здесь моя семья?       — Черт, отпусти меня, Сиэн!       — Нет уж, ты скажешь мне, — потеряв терпение, я хватаю Хольта за горло и придавливаю к стене. Он глядит на меня озлобленно, но не сопротивляется, — как я умер? Что видел в черном лесу старик Йен и какого черта скрывает от меня моя семья!?       — Я ничего тебе не скажу. И что ты сделаешь?       — Я тебя придушу нахер, Хольт, — скрипя зубами, я крепче хватаю его за горло, стискивая своими пальцами его тонкую шею. Хольт хрипло всасывает воздух и не перестаёт глядеть на меня этим надменным взглядом, таким, будто ему всё равно, умрёт или нет. Да, эта жизнь его не последняя, но всё же, у него их осталось мало, куда меньше, чем у многих из нас.       — Попробуй, и пойдёшь в чёрный лес вслед за мной, — Хольт сипит сквозь зубы, пока по его щеке не скатываются слезы, а я не могу разомкнуть пальцы. Любовь, злость, непонимание, весь этот хренов коктейль бурлит у меня под кожей, а я чувствую себя настолько слепо и беспомощно, обмануто, запутанно, будто все они знают куда больше, чем я. И это чертовски бесит. — Давай, сделай это, Сиэн, — его хрип становится суше, аквамариновые глаза наливаются кровью, а я, наконец, разгибаю пальцы, а всякий раз после этих маленьких вспышек ярости меня накрывает бездонное чувство вины.       — Черт, прости меня, Хольт… прости, я не то хотел сделать, честно, ты же знаешь… — я хватаю его в охапку и прижимаю к себе с любовью, но чувствую лишь то, как Хольт вырывается, как в очередной раз отталкивает меня, как снова смотрит на меня с ненавистью.       — Знаешь что, Сиэн? Если хочешь творить хуйню — твори, но потом не оскорбляй меня своими долбанными извинениями, это отвратительно!       — Меня бесит, что все вокруг знают обо мне больше, чем я сам. «Вернись к Фрите, для тебя так будет лучше», «Поступи так, для тебя так будет правильнее» и прочее дерьмо в этом духе. И ведь я даже не могу это оспорить, потому что они, в самом деле, знают меня лучше. А если я соглашусь с ними, то выходит, что я и вовсе ничего не решаю в собственной жизни. Какого хуя вообще?       — Именно поэтому мы и живём так сплоченно, именно поэтому прислушиваемся друг к другу и доверяем. Мы все так живём, Сиэн и хватит уже делать из этого трагедию.       — Ты так говоришь, потому что всё обо всём знаешь, — я сажусь на ступеньку, забиваю дубовую трубку табаком, Хольт садится рядом, но не говорит ни слова, потому что спорить не о чем, всё так и есть, — предлагаю обмен.       — Обмен? — Хольт переспрашивает, но по его интонации я уже вижу, что ни на какой обмен он не пойдёт.       — Да, обмен. Ты мне скажешь, как я умер, а я скажу тебе, как умер ты. Идет? — я выдыхаю клубы табачного дыма, и они почти тут же растворяются в воздухе, пропахшем жимолостью и поздним летом.       — Мне это не интересно.       — Эй, ты даже не подумал, лисёнок, — я поднимаю глаза к горизонту, — просто представь, однажды я прострелил тебе голову, а ты вышел из черного леса, обновлённый, совершенно новый. Неужели тебе не интересно понять, как ты оказался на расстрельной стене, Хольт? На ней оказался ТЫ, ты, который вечно трясётся за выполнение правил, ты, который следует обычаям и не нарушает порядок вещей в «Свободе». Разве это не странно?       — Тот Хольт был другим. Я не такой, как он.       — Неужели тебе нисколечко не интересно узнать то, каким ты был?       — Мне это не интересно, Сиэн, — Хольт повторяет более твердо.       — Потому что ты уже знаешь это?       — Потому что знаю, что за это светит, — Хольт наклоняется ко мне ближе и шепчет: — лучше позаботься о своей оставшейся жизни и не задавай таких вопросов. Это может быть опасно, Сиэн.       — Я всё равно узнаю. С тобой или без тебя. Здесь что-то не чисто, я нутром это чую, — я затягиваюсь, и горький табачный дым вновь наполняет меня изнутри, — и всё-таки я уверен, что это трепло Хален рассказал тебе всё. Когда он сожрал твою боль, у него такое лицо было. Он бы не смог молчать.       — Нойманны не делятся этим даже друг с другом. Ты же знаешь, это табу, Сиэн. Прекрати выдумывать и лучше позаботься о своей семье.       — Чего о них заботиться-то? Сожрать друг друга они смогут и с моим вмешательством, — я вытряхиваю остатки горелого табака из трубки и двигаюсь к Хольту ближе, — лучше скажи мне, почему ты согласился со мной пойти? Ведь не из-за зуба старика Йена?       — Прекрати искать смысл там, где его нет, Сиэн.       — Да? И где же он, по-твоему, есть? Может, во всём этом? — говоря это, я окидываю взглядом окружающее нас пространство «Свободы», возвышающиеся шпили домов и острых елей черного леса, обступающие нас со всех сторон, — какой во всём ЭТОМ смысл? А?       — Я пошёл с тобой, потому что боюсь за тебя, — Хольт говорит это бегло и отворачивается в сторону.       — Боишься за меня? Хах… надо же, какая прелесть, — я кладу свою голову Хольту на колени и поднимаю глаза вверх, — только не говори мне, что веришь в эту хрень с зубами?       — Это не хрень, Сиэн, — Хольт опускает на меня встревоженный взгляд и сейчас он не кажется мне таким же, как и обычно, озлобленным и ненавистным. Сейчас он другой, сейчас он по-настоящему обеспокоенный. Хольт не сводит с меня глаз и после долгой паузы, произносит шепотом: — скоро ты потеряешь свою жизнь.       — Да? И как скоро? За это время я успею отбить тебя у твоей кобылы?       — Ты можешь хоть раз быть серьезным?       — Зачем? Я и так ни черта не понимаю, что здесь происходит. Как знать, быть может, после смерти меня перестанет это волновать?       Хольт продолжает глядеть на меня этим придавленным, скорбным взглядом, а его глаза кажутся такими до боли печальными, такими грустными, что хочется прямо сейчас прижать его к себе и утешить. Он открывает рот и долго сомневаясь, произносит:       — После смерти ты не сможешь… — на этой фразе он замолкает окончательно и больше не говорит мне ни слова. Лишь спихивает мою голову со своих колен, вскакивает с места и двигается вдоль дороги.       — Эй, постой! — я вскакиваю и иду за ним следом, — закончи фразу.       — Я не должен был с тобой идти.       — Закончи фразу, мать твою, Хольт! — я хватаю его за запястье и с силой дергаю, разворачивая к себе лицом, — чего именно я не смогу после смерти?       — Ничего. Ничего не сможешь, как и все мы.       — Ты ведь не это только что имел в виду, так?       — Прекрати выдумывать, Сиэн.       — Прекрати делать из меня долбоеба, — я шиплю Хольту сквозь зубы, а у меня руки чешется, чтобы не снести ему башку. Этот мелкий ублюдок очаровывал и злил меня одинаково сильно. Я хватаю его за плечи и притягиваю к себе, — что, если я сейчас затащу тебя в черный лес?       — И зачем тебе это нужно, Сиэн?       — Зачем? Да просто по приколу, заебал ты меня уже своими секретами. Я сыт ими по горло. Что, если мы уйдём туда вместе? Не будет у тебя тогда больше никаких гребаных секретов!       — Тогда ты потеряешь память и… и забудешь меня, — Хольт давит на больное, думает, будто это сработает. Не сводит с меня жалобных глаз.       — И что? Ты всерьез расстроишься этому? Хах… — я гляжу на него сверху вниз, перевожу глаза на горизонт, на чёрный лес, возвышающийся за его спиной, снова гляжу в его лицо.       — Сиэн?       — Ты не оставляешь мне выбора, лисёнок.       — Сиэн, хватит, прошу… — Хольт делает шаг назад, а я хватаю его в охапку, водружаю себе на плечо и тащу его в сторону чёрного леса, брыкающегося, сопротивляющегося и абсолютно напуганного, спрашиваю в последний раз:       — Ты скажешь мне?       — Нет! Отпусти меня, Сиэн! — Хольт беспомощно колотит по моей спине своими маленькими кулачками, кричит и дергается, что если сил, а я иду навстречу черному лесу, поднимая глаза и окидывая высокие шпили угольных елей.       Странное ощущение возникает, когда находишься вблизи черного леса. Все караульщики его ощущают. Когда ты подходишь к нему слишком близко, то совсем скоро начинаешь слышать его зов. Каждый караульщик его слышал, каждый, кто хоть раз нёс свою службу по периметру черного леса. В какой-то момент каждого из них он начинает звать. Звать за собой. Тихий, сладкий и манящий, он не похож ни на что, а все, кто хоть раз его слышал, уже не могли его забыть. Так говорит Райзен, ведь именно он подбирается к нему ближе, чем все прочие, ведомый своей зависимостью от «синих листьев».       Многие караульщики ушли на его зов, безвозвратно канув в небытие. Другие же использовали все средства, лишь бы не слышать того, как черный лес с ними говорит — одни пили отвары из красной люцерны и глохли, другие затыкали уши, третьи придумывали что-нибудь ещё. А бывали и просто любопытные, одержимые идеей услышать его голос, и я был одним из них.       — Ты хоть раз его слышал? Я говорю про голос черного леса. Слышал, лисёнок? — я спрашиваю и хлопаю его по бедрам, Хольт в ответ лишь брыкается и кричит:       — Там караульщики! Они поймают тебя и отправят на расстрельную стену, Сиэн! Отпусти меня! Пожалуйста, пока не поздно!       — Я вот не слышал. Но мне очень интересно его послушать. Неужели, тебе нет, Хольт?       — Ты спятил! Нас обоих отправят на расстрельную стену! Что ты творишь!?       — Хах… как думаешь, Райзен расстреляет нас вместе или по отдельности? — я шагаю вперед, крепко удерживая напуганного, дергающегося Хольта, а впереди всё отчетливее возвышаются черные шпили огромных елей и караульные вышки. Моё сердце всё больше заходится, чем ближе мы подходим к черному лесу, а крик Хольта становится всё более напуганным и воющим.       — Сиэн, ублюдок! Ты всё равно ни черта не узнаешь! Пусти меня! Слышишь!? Что ты творишь!? Хватит, Сиэн!       — Ну всё-всё, хорош, мы почти пришли, — я подхожу всё ближе в сторону караульных вышек. Как только мы пересечем желтую линию — нас поймают и отправят на расстрельную стену. Она уже совсем близко, а моя голова забита лишь мыслями о голосе черного леса. Какой же он?       — Сиэн, отпусти! Ты не можешь так поступить! Ты не можешь, слышишь!?       — Что, в самом деле, что ли? — я переспрашиваю, усмехаясь, — я Нортхайм, мне похуй.       Я всё ближе подбираюсь к желтой линии, вижу, как лампы на вышках загораются, я отсюда слышу, как караульные начинают кричать, чтобы мы не пересекали её. Хольт дергается изо всех сил, пытаясь выбраться из моей мертвой хватки, но я лишь крепче прижимаю его к себе, а оказываясь у самой желтой линии, останавливаюсь, глядя себе под ноги. Один шаг и мы потеряем всё. Всего один шаг. Лишь маленький короткий шаг и прощай старая жизнь, прощай всё, что было у нас позади. Интересно, когда Хольт возродится, он будет так же помнить меня или же нет?       — Сиэн, умоляю, не делай этого…       — Черт, его отсюда не слышно… — я стою на месте, поднимая глаза на высокие черные ели, возвышающиеся у нас над головами, — нужно подойти еще ближе.       — Хватит, Сиэн… прошу… — голос Хольта срывается, пока не переходит в плач, а когда я поднимаю ногу, чтобы сделать последний шаг, он произносит, рыдая: — я не хочу тебя забывать…       — Ч-что ты сказал? — я зависаю над желтой линией, словно пришибленный, а потом пячусь назад, кладу Хольта на траву и, садясь сверху, спрашиваю: — повтори это.       — Я не хочу тебя забывать, Сиэн… — Хольт повторяет, нервно глотая воздух, и повторяет вновь: — я не хочу забывать тебя… не хочу забывать тебя…       — Лисёнок… — я наклоняюсь к нему ближе, убираю рыжие пряди ему за ухо и нежно провожу своим носом по его губам, шепчу мягко-мягко: — ты всё-таки сказал это…       — Давай вернемся обратно, Сиэн? Пожалуйста.       — Эй, здесь нельзя находиться! — кричит один из караульщиков, но мне насрать на него. Я запускаю свои холодные пальцы в его рыжие волосы и припадаю к его губам, к таким теплым и мягким. Я придавливаю его к земле долгим, горьковатым поцелуем, а Хольт цепляется за мои запястья, пытаясь вырваться.       — Ты что, оглох, ублюдок!? — снова крики караульщиков на фоне, а я всё глубже погружаюсь в его запах, в его срывающееся дыхание, в теплоту его нежной кожи, и всё остальное перестает быть.       До тех пор, пока мне не прилетает чей-то увесистый удар под дых. Я хватаюсь за свои ребра, глотаю холодный воздух и кричу:       — Я тебе башку снесу, сука!       — Сиэн? Какого хрена ты здесь делаешь? — один из караульщиков меня узнает. Они все меня знают. Вся чертова «Свобода», — тебе нельзя здесь быть. Убирайся обратно!       — Да что ты? — недолго думая, я встаю на ноги и с размаху бью ему в рыло. Хольт хватает меня за край красного плаща и тянет, говорит что-то, но я уже не слышу.       — Сиэн, давай уйдём отсюда! Черт, да что ты за идиот такой!?       — Ты не имеешь права поднимать на меня руку, сука! — я хватаю караульщика за шиворот и, размахиваясь, вколачиваю в его разбитое лицо очередной остервенелый удар.       — У тебя будут проблемы, Сиэн, давай уйдем, прошу! — Хольт продолжает тянуть меня, что есть сил, а я хватаю ружье, висящее у меня за спиной, передергиваю затвор и направляю дуло прямиком в лоб лежащему на земле караульщику, — о, черт, ты что творишь!? Прекрати!       — Извиняйся.       — Ч-что? — мелкий ублюдок лежит на земле, таращится на меня перепуганными глазами и пытается закрыться руками, — ты чуть не пересёк желтую линию, я должен был тебя остановить.       — Ты ударил меня. Извиняйся, пока я мозги тебе не вышиб.       — Ты серьезно, Сиэн? Хватит! Оставь его, черт! — Хольт тянет меня за плечо, но если меня что-то завело, я уже не могу остановиться. Я с силой отталкиваю Хольта от себя и снимаю с предохранителя.       — Прости. Я извиняюсь, черт, я извиняюсь. Прости, Сиэн, — напуганный до смерти караульщик, извиняется, пытается пятиться назад и не сводит с меня глаз, будто стоит ему отвернуться и он получит пулю в лоб.       Я гляжу на него свысока, между нами повисает влажный холодный воздух с запахом трав. Я облизываю свои губы, на которых всё ещё остался привкус Хольта. Втягиваю полной грудью это сладостное чувство вседозволенности и свободы, так, что ребра скулят, а затем вскидываю ружье на плечо и протягиваю ему руку.       — Хах, ну ладно тебе, это просто шутка, хах… вставай, дружок.       — Что?       — Я просто пошутил, давай я тебе помогу, — я хватаю караульщика за руку и помогаю встать, отряхиваю его одежду, поправляю воротник, улыбаюсь ему по-дружески, — ну вот, как новенький. Порядок, а?       — Ты что, спятил!? — Хольт толкает меня в спину и начинает кричать: — ты совсем ненормальный!?       — Эй, не кипятись, лисёнок, пойдём, я провожу тебя до дома.        — У тебя будут проблемы, Сиэн! — караульщик кричит мне вслед, когда мы уже отдаляемся на довольно приличное расстояние от желтой линии.       — Я Нортхайм, иди нахуй!       В отличие от тех же Нойманнов, в нашей семье не было ничего особенного, но так уж вышло, что Нортхаймы всегда занимали самое теплое и самое приближенное местечко к настоятелю Йену и всем прошлым настоятелям, что были здесь до него. За общими прощальными ужинами мой отец, а до него мой дед и прадед, нашёптывали действующему настоятелю нечто известное лишь им самим, а все прочие жители «Свободы» глядели на членов семьи Нортхайм так, будто мы значили больше, чем все остальные. За исключением лишь Хольмгренов, эти несчастные выскочки всегда пытались показать всем, будто они здесь самые важные. До тех пор, пока черный лес не наказал ублюдков. Впрочем, поделом им.       Настоятель не имел прав на потомство, но он имел право на приближенного. Для настоятеля Йена им был мой отец, а до него мой дед. И будь я проклят, если скажу, что мне доступно столько же привилегий, сколько и всем остальным жителям «Свободы». А раз так, какого хрена я должен от них отказываться? Верно?       — Как думаешь, каким он будет?       — Будет кто? — Хольт переспрашивает, идет вперед, глядя себе под ноги.       — Новый настоятель. Осталось всего два рассвета. Каким он будет, как считаешь?       — Мне почём знать, каким он будет?       — Ну, этого ты сожрал, может, можешь прикинуть, каким будет следующий, — я пожимаю плечами. Никогда не понимал, как работает этот дар Нойманнов.       — Я пожиратель, Сиэн, а не гаруспик. Хочешь узнать будущее — сходи к Руни.       — Может и схожу… — я подхожу к Хольту вплотную, кладу свою руку ему на плечо, обнимая, — а прикинь, он будет совсем ёбнутым, двинутым на всю башку? Будет творить какую-нибудь лютую херню. Что тогда?       — Черный лес с нами так не поступит.       — С чего вы все вообще взяли, что он живой? Это ведь просто чертов лес, — говоря это, я поднимаю глаза вверх, на высокие черные шпили, повторяю: — просто грёбаный лес… откуда там воле-то взяться?       — Ты только что караульщика чуть не прикончил, чтобы послушать голос черного леса. Сам уже разберись, во что веришь, Сиэн.       — Это была просто шутка, сдался мне этот караульщик…       — Шутка? Ну, ему так не показалось… — Хольт договаривает нервно и ускоряет шаг, — и мне, кстати, тоже. Тебе еще не надоело вести себя как мудак?       — Что такое? Скучаешь по прежнему Сиэну? Наверняка, он был не таким гнилым ублюдком, как я, да? — говоря это, я усмехаюсь и прижимаюсь к Хольту ещё ближе, — расскажи мне о твоих отношениях с прежним Сиэном? Какими они были? М? Вы были близки?       — Мы никогда не были близки… — Хольт поднимает на меня глаза и глядит исподлобья, с какой-то внутренней злобой, так, будто у него ко мне накипело что-то личное.       — Что, прямо ни капельки?       — Ты совсем не помнишь себя прежнего? Совсем ничего? — Хольт спрашивает, будто пытаясь убедиться в этом, а выражение его лица снова вызывает у меня вопросы.       — Если тебе есть что сказать, говори прямо.       Хольт тяжело вздыхает, а затем глядит в моё лицо так, будто до сих пор не верит, что я другой. А после, опуская глаза в пол, спрашивает:       — Ты, правда, не помнишь, как ненавидел меня?