Эхо Свободы

«Сиэн»

                       — Я? И ненавидел тебя? Лисёнок, это невозможно.            — Да? Ну, я бы так не сказал.            — За что именно я тебя ненавидел?            — За то же, за что ненавидят меня все — за то, что я Нойманн.            — Пф, тоже мне причина, — я с облегчением выдыхаю и взъерошиваю его рыжие волосы, — если я когда-нибудь скажу тебе, что ненавижу тебя, сделай одолжение, пусти мне пулю в башку. Договорились?            — Это не смешно, Сиэн.            — Ну и кретином же я был наверняка, черт, как представлю, аж тошно, — мысленно я представляю себя прежнего, и мне кажется, что зрелище это было то ещё, хоть многие и говорят, что жители «Свободы» души во мне не чаяли, — что, я совсем идиотом был, да? Каким-нибудь жалким моралистом и занудой?            — Идиотом? Я бы так не сказал. Никто бы так ни сказал. А вот сейчас… запросто, — Хольт говорит едко и глядит на меня этим раздражённым взглядом.            — Говори что хочешь, но я чувствую, что в этот раз я вернулся совершенно другим… совершенно новым… не таким долбоебом, каким был. И вот увидишь, скоро всё изменится, — я говорю мечтательно и вновь обнимаю Хольта за плечо.            — Да уж, в одном ты прав, Сиэн.            — И в чем же?                    — Таких долбоебов, каким ты вернулся сейчас, «Свобода» не видела уже много-много поколений, ха-ха-ха… — Хольт смеется надо мной и убегает вперед, хохоча, а я бегу за ним вслед и кричу на этого дурака, что есть сил. Да уж, вот они, редкие моменты, когда можно было быть абсолютно беззаботным.            — Эй, постой! Ты пожалеешь об этом! — а я кричу ему вслед и бегу за ним, пока холодный ветер бьется о мое лицо.            — Не сегодня, Сиэн! Ха-ха… — его светлый силуэт в лёгкой белоснежной одежде и развевающимися красно-рыжими волосами кажется мне таким неуловимым. Я протягиваю руку вперед, а затем цепляюсь его за ворот, Хольт коротко вскрикивает и тормозит, а я хватаю его на полном ходу, сжимаю в своих руках, и на сей раз не хочу отпускать. Только не снова.            — То, что ты говорил, правда? — я заглядываю в его глаза, а выражение его лица снова становится таким же, каким бывает большую часть времени — будто я его уже окончательно заебал.            — О чем ты?            — О том, что ты сказал у жёлтой линии. Это правда? О том, что ты не хочешь забывать меня?            — Нет. Это не правда.            — Вот как? — я крепче сжимаю ворот его белоснежной рубашки и приближаюсь к его лицу, — тогда нахера ты это сказал?            — А как бы ещё я тебя остановил?            — Черт, а я тебя везде ищу, Хольт! — голос Марны едва раздается за моей спиной, а мне уже хочется, чтобы она убралась отсюда как можно дальше, — Сиэн, ты снова прикопался? Что тебе нужно от моего супруга? Отстань уже от него, извращенец!            — Клянусь «Свободой», однажды я снесу твою грёбаную башку, Марна, — я рычу сквозь зубы, тыча пальцем ей в грудь, а она отмахивается и продолжает плеваться своим ядом.            — Ты ненормальный, Сиэн. Найди уже себе невесту и прекрати таскаться за моим супругом, как какой-то маньяк. Это ужасно странно! Ты что, совсем спятил? — Марна обнимает Хольта, глядит на меня исподлобья и продолжает шипеть: — Хольт мой, ясно!? Мой! Оставь его в покое! Оставь в покое нашу семью, Сиэн!            Её звенящий крик стоит в моих ушах, мерзкий, звонкий и тошнотворный. Он проникает под кожу, словно яд и гадко расползается внутри. А я не свожу с неё глаз, медленно втягиваю холодный воздух и клянусь, сдерживаюсь из последних сил, чтобы не разнести её башку. Какого черта Хольт в ней нашел? Он ведь остался с ней лишь потому, что никто во всей «Свободе» не желает подходить к Нойманнам слишком близко.            — Оставь нас в покое уже! До тебя не доходит, что ты здесь лишний, Сиэн!? — Марна кричит до хрипоты, пока её лицо не краснеет, а она всё никак не уймётся, — держись от нас подальше, извращенец!            — Марна, хватит… — Хольт обращается к ней, но смотрит прямиком на меня, потому что понимает — я сейчас взорвусь, — Марна, пожалуйста…            — Ты ему не нужен, уясни это уже, наконец! Ему плевать на тебя! Он любит меня! Меня, Сиэн! Не тебя!            — Марна, прекрати… — глаза Хольта глядят на меня с ужасом, а перед собой я уже не вижу ничего, кроме красной пелены, застилающей всё.            Ещё мгновение и её крик становится таким далеким. Ещё мгновение и я хватаю её за волосы. Ещё мгновение и мой увесистый кулак разносит её покрасневшее лицо, а её визгливый лай раздается, кажется, по всей «Свободе». Марна хватается за разбитые губы, а я впечатываю в неё очередной тяжелый удар. Её крик смешивается с криком Хольта, пытающегося меня остановить. Но каждый в «Свободе» знал — если я завёлся, меня уже было не остановить.            — Я тебе сучке покажу, кто тут не нужен! — я заношу над своей головой кулак и обрушиваю на её разбитое лицо. Между моими пальцами застряли её вырванные волосы, окровавленные они липнут к коже, а она всё не перестаёт визжать, но на сей раз напугано, ведь от её напора не осталось и следа.            — Сиэн, остановись! Черт, прекрати! — перепуганный голос Хольта звучит прескверно, он пытается влезть в драку, получая адресованный не ему удар, — ты убьёшь её, остановись! Умоляю!            — На то и расчет, ты, придурок! — я рычу озлобленно и, судя по звуку, что-то ей ломаю. Марна начинает визжать с новой силой, пока Хольт безуспешно пытается меня оттолкнуть.            — Хватит! Блять, я ненавижу тебя, Сиэн! — малыш Хольт кричит, лупит по мне своими крошечными ручками, но мне всё равно. До тех пор, пока он не отходит, а затем бьёт мне по голове чем-то тяжелым. В глазах темнеет, и на мгновение я теряю равновесие. Я упираюсь окровавленными руками в сырую траву и слышу, как завывая от боли, Марна поднимается и пытается убежать прочь.            Но разве она ещё не в курсе? От меня просто так не убегают.            — Беги! — Хольт кричит ей и пытается преградить мне путь. Я поднимаюсь на ноги, с силой его отталкиваю в сторону и хватаюсь за своё ружье. Бросаю мимолетный взгляд на убегающую прочь Марну. Хромая, она уносит ноги и постоянно оглядывается. Её лицо издалека напоминает кровавую кашу. Я достаю латунный патрон и пытаюсь запихнуть его в магазин липкими от крови руками, а едва прицелившись, задерживаю дрожащее от возбуждения дыхание.            — Нет! — голос Хольта звучит так отчаянно. Он пытается увести цевьё ружья в сторону, но выстрел звучит куда раньше.            Громогласный, он словно рассекает холодный воздух и повисшую вечернюю тишину. Звон выстрела и стук крови гремит у меня в ушах, а мы с Хольтом уставились в одну точку — на Марну, рухнувшую на сырую траву, словно груда костей. Она больше не пытается убежать. Но через мгновение я снова слышу её заливистый поросячий вой.            — Марна! — перепуганный до смерти Хольт бежит ей навстречу. А я втягиваю носом повисший запах пороха, и буря внутри меня потихоньку затихает.            Я сжимаю ружье в своих руках крепче и двигаюсь вперед, туда, где лежит Марна. Я вижу, с каким ужасом смотрит на меня Хольт. В его глазах нет ненависти. Только страх. Чистый страх. Страх, что я заберу у него всё. И ведь я могу.            — Не подходи, Сиэн! — Хольт нависает над её телом, вытягивает руку вперед, будто пытаясь меня остановить и, не переставая, умоляет: — не забирай её у меня, Сиэн, прошу… не забирай её…            — Как же больно… ааа… мне больно… — Марна прижимает к себе простреленную ногу, истекает кровью и скулит, а я подхожу ближе, навожу на неё дуло ружья и шепчу:            — Есть что сказать напоследок, сучка?            — Сиэн, пожалуйста… ты не можешь со мной так поступить… — Хольт не перестаёт смотреть на меня этим убитым взглядом, а Марна не перестает скулить, словно раненная псина.            Я упираюсь дулом ружья в её окровавленный лоб и повторяю свой вопрос:            — Есть что сказать напоследок?            — Я… я не хотела… не хотела этого… ааа…            — Сиэн, прошу… — надрывистый, напуганный шепот Хольта застревает у него в глотке, холодный ветер развевает мои белокурые волосы, а я всё ещё ощущаю, как гремит моё сердце. Так сладко, так живо, что, кажется, будто и я еще не до конца мертв где-то глубоко внутри.            — Мы уже давно все мертвы, разве ты ещё не понял, Хольт? Ха-ха-ха… — я упираюсь дулом ей в лоб, буквально придавливая к земле её окровавленную голову, пока мой палец скользит по спусковому крючку. Склоняясь над ней, я говорю, глядя в её перепуганные глаза: — я тебе башку разнесу, если ты ещё хоть раз что-нибудь гавкнешь в мой адрес. Эй? Ты поняла!?            — Д-да, Сиэн… — зарёванная и напуганная, Марна хватает ртом воздух и только повторяет: — прости… прости… прости меня…            — Я не пристрелил её только ради тебя. Надеюсь, ты оценишь моё великодушие, лисёнок, — я обращаюсь к Хольту, вскидывая ружье на плечо.            Знаю, что завтра начнётся шумиха из-за моей выходки, но хрен они мне что сделают. Настоятель Йен-то закончился. Это будет даже интересно.            — Что это было? — встревоженная Каиса, проходящая мимо, смотрит мне за спину.            — Это был выстрел, — идущая с ней рядом Вильма, не отрывает глаз от моих окровавленных рук, — Сиэн, в чем дело?            — А на что похоже? — игнорируя, я иду вперед, к единственному человеку здесь, который будет мне рад при любых условиях, не смотря ни на что.            Я плетусь в «Острую шпильку», втягивая тяжелый воздух, пропитанный порохом и кровью, пока неравнодушные жители «Свободы» бегут на помощь к покалеченной Марне и перепуганному до смерти Хольту. Прости меня, лисёнок, я ведь не этого хотел.            И ведь если так подумать, Марна схлопотала свою пулю не за то, что наговорила мне дерьма, а за то, что разозлила меня своей правдой. По большому счету она была права во всём, но разве я просил сучку об этом?            — Сиэн? — взгляд Райзена на меня становится таким же напуганным, как и у всех них, когда он видит мои окровавленные руки, — ты цел?            — О, Райзен… — улыбка сама растягивается, когда я вижу его. Я тянусь к нему и нежно прижимаюсь всем телом, шепчу ему на ухо: — скажи мне что-нибудь приятное, Райзен.            — Я рядом, Сиэн. Расскажи, мне стоит волноваться за тебя?            — Я чуть не завалил эту сучку, Марну. Думаешь, стоит волноваться?            — Ну и зачем? Думаешь, если ты выколотишь из нее всё дерьмо, она оставит Хольта в покое?            — Почему бы и нет, хм… Я всего лишь хотел, чтобы она заткнулась, но твой вариант мне нравится определенно больше, хм… думаешь, тогда она, в самом деле, оставит его в покое?            — Сиэн, не делай глупостей. Они оба того не стоят, — Райзен прикасается к моему лицу, растирая осевшие на нём капли крови, — ты подставляешь нашу семью под удар. Ты хоть представляешь, что завтра будет?            — Настоятеля Йена больше нет, кто меня осудит, м?            — Тебя будут судить его жены, — Райзен не сводит с меня глаз и это один из немногих раз, когда я вижу в них негодование, — ты и впрямь такой дурак, что готов пожертвовать своей последней жизнью ради Нойманнов?            — Ну, технически, они больше не его жены, потому что его самого больше нет. Поправь меня, если я не прав.            — Тем не менее, с рассветом состоится собрание.           Райзен был прав, с рассветом состоялось собрание, на которое прибыли лишь основные главы семей. Это было небольшое закрытое собрание, не рассчитанное на лишние глаза. На него пришёл даже мой отец. Поначалу он назойливо мерил меня взглядом, а затем наклонился и спросил:            — Ты нахуя вообще это сделал, Сиэн?            — Ей не стоило этого говорить, — говорю без зазрения совести. Я и сейчас так считал, — всякий раз, когда она открывает свою пасть — мне хочется снести ей башку. Сучка спровоцировала меня.            — А может, ты думаешь, будто влияние Нортхаймов всегда будет спасать твою шкуру?            — Может и думаю, тебе-то что?            Отец лишь раздраженно закатывает глаза и не говорит мне ни слова. Он и сам знает, что они ни черта мне не сделают, просто в очередной раз пытается вдолбить мне, будто я не прав. Это ведь его любимое занятие. Впрочем, мы с ним всегда были по разные стороны.            Церемониальный зал наполнен завесой курительного дыма, ароматом полыни и можжевельника. Главы семей расположились за моей спиной, а я предстал перед тремя женами, облачёнными в алые одежды. На каждой из них деревянная маска, выкрашенная белой краской. Никто никогда не видел их лиц. Среди жителей «Свободы» ходят слухи о том, что лиц у них нет и вовсе, но по мне, это просто глупая байка.            — Выйди к нам, Сиэн, — одна из них, сидящая между двумя другими говорит приказным тоном, и я делаю шаг вперед. До сего момента мне не доводилось представать перед тремя женами. До сего момента мне не доводилось нести наказания ни за что, из того, что я делал ранее. В каком-то смысле мне даже интересно, как это будет.            — Ты знаешь, за что тебя судят? — спрашивает вторая из жен.            — Знаю, — я говорю четко, и мой голос разносится по стенам церемониального зала эхом.            — Каково твоё отношение к случившемуся? — спрашивает третья жена, и голос её звучит утробно.            — Я не признаю своей вины. Ей не следовало говорить того, что она сказала, — я произношу уверенно и не свожу глаз с пустых, деревянных глазниц первой жены.            — Тебе известно, что причинять боль жителям «Свободы» запрещено?            — Известно.            — И всё же, ты сделал это?            — Сделал, — я отвечаю спокойно, и между мной и ними повисает гнетущая пауза. Я лишь слышу, с каким раздражением вздыхает мой отец, а я ловлю себя на мысли, что отчасти веду себя так, лишь бы его побесить.            — В таком случае ты понесёшь своё наказание, Сиэн.             Я слышу, как за моей спиной пробегает сочувственный шепот, я вновь слышу, как тяжело вздыхает мой отец. Наверняка он не раз видел, что обычно происходит на таких собраниях.            Три жены подходят ко мне одна за другой, а я не двигаясь, ожидаю в предвкушении, что же сделают эти старухи. Но долго ждать себя они не заставляют. Первая жена достаёт из-за пазухи церемониальный нож, подходит ко мне ближе и, не мешкая ни секунды, вгоняет его мне под самые ребра. Мой крик разносится раньше, чем я начинаю ощущать боль. От неожиданности кислород в моих легких становится комом, а я не перестаю таращиться в её пустые, темные дыры вместо глаз, пока её деревянная лисья маска маячит прямо перед моим лицом.            Совершив своё правосудие, она уступает место второй жене. Та отворачивает подол алого одеяния, и я вижу стальной блеск очередного церемониального ножа, который совсем скоро так же оказывается во мне, подобному первому. Острая боль пронзает мой бок, и я сворачиваюсь пополам, не способный больше дышать.            Я таращусь в деревянный пол и вижу лишь красные ботинки третьей жены, сменяющей вторую. Она подошла ко мне близко-близко, чувствую, как положила свою руку на моё плечо, а затем я снова ощущаю пронзающую боль и очередное лезвие, входящее в меня, словно в масло. Оно заставляет мои колени согнуться, и в следующее мгновение я уже упираюсь лбом в пол, отчаянно хватаясь за ноющий от боли живот, за скулящие от боли ребра, жадно хватая от ужаса кислород.            — Если выживешь — ты усвоишь урок, — голос первой жены склоняется надо мной и звучит прямиком у меня над ухом, сухой и явно довольный собой, — если же нет — то такова твоя цена за содеянное.            — Собрание окончено!            Кровь всё ещё гремит у меня в ушах, а от боли немеют пальцы. Чертовы старухи. Я лежу на деревянном полу, в самом центре церемониального зала, ощущая, как из меня вытекают остатки крови и жизни, а страх того, что я могу потерять свою последнюю жизнь, доводит меня до ужаса. Я не потеряю себя из-за этой чертовой сучки Марны. Я не потеряю себя из-за этих проклятых старух. Я не потеряю себя так. Только не на глазах у них у всех.            — Сиэн, не двигайся. Дыши ровно, слышишь? — голос отца звучит встревожено, не менее напугано, чем я сам. Он прикасается к моему лицу и заглядывает в мои глаза, говорит: — я с тобой, слышишь? Делай, что я говорю. Зажми здесь и держи крепко. Слышишь меня, Сиэн? Держи крепко. Не отключайся.            Он прижимает мою руку к открытой колотой ране, второй запихивает мне в рот какую-то траву, снова говорит:            — Это поможет от боли, жуй. И не отпускай рук.            Шаги за моей спиной совсем скоро стихают, а мне в глаза бросается огромное кровавое пятно подо мной, с каждой секундой оно расползается всё больше, становясь лишь шире и шире. И чем больше оно, тем больше мой страх того, что я не выживу. Что потеряю себя. Снова. И на сей раз насовсем.            А может… может, в прошлый раз я потерял себя по той же причине?            — Дыши спокойно, ты должен успокоиться, иначе истечешь кровью, Сиэн. Дыши ровно, слышишь меня? — глаза отца, напуганные и полные сочувствия, глядят на меня, словно в последний раз, а я стараюсь слушать его и делать всё, что он говорит. Он держит мою руку, а я не свожу с него глаз, пытаясь восстановить дыхание и, кажется, будто момента, когда мы были с ним ближе, чем сейчас, у нас не было никогда за все наши жизни.            — Я… я умру? Снова?            — Нет, Сиэн, не умрёшь, если будешь слушать, — отец крепче прижимает мою рану, пытаясь остановить кровь, он достаёт небольшой холщовый сверток и постоянно говорит со мной, — не закрывай глаза, не уходи от меня, Сиэн.            — Я умру? — я шепчу едва слышно и, кажется, это было единственное, что я спрашивал у него из раза в раз. А он не сводил с меня глаз и отвечал одно и то же:            — Ты не умрёшь. Я не позволю. Ты веришь мне?            — Д-да… верю… верю…            — Нужно тебя заштопать, Сиэн. Сейчас будет больно. Прости.            — П-постой… я не готов…            — Прости…            Тогда я отключился почти сразу. Улетел в темноту, думая, будто снова умираю. Я вспоминал Хольта и тот страх, с которым он смотрел на меня, вспоминал лицо Райзена, думая, что никогда его уже не увижу. И выражение глаз отца, в которых застыл ужас. По-моему, его глаза были самым ужасным, что я видел за последнее время. Никогда бы и не подумал, что он вообще способен смотреть на меня так. Так, будто может потерять меня насовсем.            Открыв глаза, я обнаружил себя в белой комнате. Я не вышел из черного леса, значит, я выжил. Я таращился в белоснежный потолок, втягивал затхлый, пыльный запах и ощущал себя, будто переродившимся заново.            — Сиэн? — голос Райзена звучит так близко, почти у самого моего лица, а когда я поворачиваю голову, то сталкиваюсь с его ядовитыми, зелеными глазами.            — Хах, Райзен… я думал, что больше не увижу тебя… — я тяну к нему свои руки, а он болезненно обнимает меня.            — Ты ублюдок, я чуть не потерял тебя! Последние сутки ты в себя не приходил… черт… — Райзен с облегчением выдыхает, пока его влажные глаза глядят на меня с любовью, — не поступай со мной так больше, Сиэн…            — Кто ж знал, что так получится. Чертовы старухи разошлись не на шутку… — я заглядываю под покрывало, на своё перебинтованное тело, которое всё ещё ноет от боли, — я думал, они меня там прирежут, как свинью.            Короткими яркими вспышками я вспоминаю произошедшее. Я вспоминаю доставленную ими боль, я вспоминаю их пустые деревянные лица. Я вспоминаю окутывающий меня холод. И чем больше я думаю о том, что произошло, тем больше мне кажется, будто эти сраные старые клячи перешли все границы.            — Какого хрена это вообще было? Это что, нормально?            — А ты думал, что можешь ходить по «Свободе» и делать, что тебе вздумается?            — Раньше так оно и было. Я же, блять, Нортхайм! Да, черт, я мог ходить по «Свободе» и делать, что мне вздумается! Эти старые кошелки спятили все, как одна.            — Послушай меня… — Райзен аккуратно садится на краешек моей постели, берет мою бледную руку в свою и нежно перебирая длинные пальцы, говорит: — оставь Хольта в покое и прекрати вести себя, как кретин, если не хочешь потерять свою жизнь.            — Ты же знаешь, что я не могу, Райзен.            Я не успокоюсь, пока не заберу его у всех них.            — Тебе всё равно, что я могу тебя потерять? — Райзен спрашивает тоскливо. Пытается воззвать к нашей общей связи, к нашему общему чувству, но это не тот случай.            — А ты предлагаешь мне смириться с тем, что произошло? Меня резали у всех на глазах! За что, блять!? За то, что эта сука свой рот на замке не держит!?            — «Свобода» больше не спустит тебе с рук то, что ты позволял себе раньше, Сиэн.            — Я Нортхайм, мне поебать.            — Настоятеля больше нет. Это уже не имеет никакого значения, Сиэн.            — О чем ты говоришь? — я не понимаю его.            — А ты пораскинь мозгами.            — Стой! Что ты имеешь в виду!? — я пытаюсь ухватиться за его рубашку, но Райзен встаёт и направляется в сторону двери, так и не сказав мне ни слова, — черт!            Я знаю, он зол на меня. Он постоянно злится, когда я так делаю. Всё ещё думает, будто я его оставлю. Но он остынет. Райзен всегда остывает. Я подтягиваюсь на постели и резкая, острая боль пронзает моё тело. Я вновь падаю на спину, таращусь в белоснежный потолок и жадно хватаю ртом кислород.            — Тебе не надоело создавать проблемы? — знакомый голос отца звучит раздраженно. Я поднимаю голову, чтобы взглянуть на него. Нервно скрестив руки, он застыл в дверях. Смотрит на меня, как на кусок дерьма. Как и всегда, пожалуй.            — А ты что, решил поиграть в доброго папочку? Ну, вот он я, жив. Небось доволен собой?            Отец игнорирует мои слова, как и всегда, проходит внутрь, кладёт на прикроватную тумбочку засахаренные фрукты, обёрнутые в вощеную бумагу. Я отсюда слышу их запах. Он знает, как я их люблю. Он садится напротив моей постели, но не смотрит в мою сторону. Его безразличный, напряженный взгляд блуждает по пейзажу за окном, легкий теплый ветерок колышет сатиновые шторы.            Я протягиваю руку и забираю вощеный сверток, копаюсь в нём, извлекаю маленькую засахаренную персиковую дольку и запускаю в рот, облизывая липкие пальцы.            — Спасибо, — говорю коротко.            — Это мама тебе передала. Она чуть с ума не сошла, когда узнала, что ты сделал.            — Спасибо не за это… — я запускаю в рот следующую дольку и добавляю, стыдливо глядя в сторону, — спасибо, что вытащил меня.            — Хм… — отец ничего не отвечает, но краем взгляда я вижу на его лице едва уловимую улыбку.            — Нахрена ты это сделал?            — А что, по-твоему, я должен был сделать?            — Оставить меня… забить… всё, что ты делал обычно, например.            — Считаешь меня плохим? — отец спрашивает, обращая на меня свой взгляд. Он правда хочет слышать ответ?            — Ну, почему? Для Райзена ты хороший отец. Самый лучший, — когда я говорю это, отец устало вздыхает и снова поднимает глаза к пейзажу за окном, а я закидываю в рот очередную фруктовую дольку и добавляю: — может, однажды я пойму, почему ты не смог стать для меня таким же. Но пока не понимаю.            Остаток времени мы просто таращились по разным сторонам, делая вид, будто мы не знакомы. Точно так же, как мы делали всегда. А когда солнце стремительно поползло за горизонт, отец холодно чмокнул меня в макушку и покинул палату. Отчего-то, после его ухода мне стало ужасно тоскливо.