Эхо Свободы

      

«Сиэн»

             А через два рассвета вся «Свобода» собралась у подножия черного леса. Все жители «Свободы» от мала до велика, даже больные и немощные собрались у полей сорго, чтобы встретить нового настоятеля, чтобы встретить свою новую жизнь и новую судьбу в его лице.       Наши взгляды были устремлены за горизонт, где вот-вот должно было взойти солнце, осталось совсем немного. Нас всех обуревало любопытство, каким же он будет. Мы все таращились в гущу черного леса, и никто не смел и звука издать. В толпе царило глухое молчание, томное ожидание и тишина. Изредка мы лишь переглядывались и ждали. Я опирался о плечо Райзена, а его взгляд был устремлен лишь вперед, и было в этом взгляде нечто тревожное. Хорн держался за его руку и тоже, как и все, не сводил взгляда с черного леса.       — Чего нам от него ждать, как считаешь, Райзен? — я спрашиваю шепотом, а Райзен не глядя на меня, отвечает:       — Чего угодно.       Порыв ветра шатает черные шпили леса, а из-за горизонта, наконец, показывается первый луч солнца. Жители «Свободы» затаили дыхание. Я уставился перед собой. Из темноты черного леса показался высокий, светлый силуэт. На мгновение он зависает в дебрях черного леса, а затем делает шаг нам навстречу.       — Женщина? — я прищуриваюсь и первое, что бросается в глаза, это очень длинные, платиновые волосы, поднимаемые порывом ветра.       — Нет, это не женщина.       А затем мы видим его обнажённое тело, светлое, стройное, статное, он выставляет перед собой руки и медленно двигается нам навстречу. Мой отец, не медля, срывается с места, подходит к нему ближе и, делая поклон, говорит:       — Мы рады приветствовать Вас в «Свободе», настоятель.       — Мы рады Вашему возвращению, настоятель, — главы семей Нойманн и Фрэдхейм тоже приветствуют его, к ним подтягиваются Хольмгрены и Малхёрны, три жены, эти три старые клячи, да и оставшиеся жители «Свободы» делают шаг ближе, чтобы получше его рассмотреть. Всё-таки не каждый день нам выдают нового настоятеля. Мы с Райзеном подходим ближе, но отсюда я вижу лишь его платиновую макушку.       — Идём поближе, я ни черта не вижу отсюда, — я толкаю Райзена вперед, а он, поддерживая меня одной рукой, двигается сквозь толпу.       Наш отец накидывает на его бледные плечи красный плащ, подобный тому, какие обычно носили все жители «Свободы». А когда настоятель поднимает голову, чтобы окинуть нас всех своим взглядом, мы понимаем — он слеп, как крот.       — Какого черта… Райзен, он ведь…       — Помолчи, Сиэн.       Мутные, молочные глаза окидывают толпу взглядом, так, будто он что-то видит. Его белёсые зрачки даже не двигаются. Лицо выглядит спокойным и умиротворенным. Внешне он выглядит так, словно с луны свалился. Он очень молод, слеп и совершенно не похож на всех нас. А я гляжу на него и всё думаю, как он может быть нашим настоятелем, если он слеп, как чертов крот. Он ведь даже не видит нас.       — Как он вообще собирается…       — Помолчи, Сиэн, пожалуйста, — Райзен одёргивает меня в очередной раз, а молочные глаза нового настоятеля уставились прямиком на меня и от его чертового взгляда у меня мороз по коже пробежал.        Он стоит и таращится на меня, как чертов монстр. Ни одна мышца на его лице не подрагивает, лишь ветер колышет его длинные-длинные платиновые волосы. Я знаю, что он меня не видит, но мне уже хочется убежать из-под его взгляда.       С несколько секунд он прислушивается к толпе, будто ждёт, когда она утихнет. Он поворачивает свою белобрысую башку то влево, то вправо, словно прислушиваясь, а затем, когда тишина ему кажется удовлетворительной, он, наконец, заговаривает, и даже голос его звучит странно:       — Меня зовут настоятель А́лиетт, и я провёл всю свою жизнь в черном лесу. Могу заверить вас, что там нет ничего, кроме тьмы. И если хоть один из вас решится на то, чтобы туда отправиться и проверить это лично — вы будете смотреть на мир моими глазами.       Мы слушали его так внимательно, как могли. Жители ловили каждое его слово, и чем больше он говорил, тем больше вопросов у нас возникало. Что значит, он провёл всю жизнь в черном лесу? Разве в черном лесу есть хоть какая-то жизнь? И почему он ослеп? Он слеп из-за темноты? Он говорит правду? И что значит эта фраза? Что значит, увидим мир его глазами? Это в буквальном смысле или в переносном? Что, черт возьми, он имеет в виду?       — Мне неведомо то, что было у вас здесь раньше, но если вы попытаетесь забрать свою или чужую жизнь — я заберу у вас свет, я заберу свет у ваших детей, а затем я заберу вас. — Настоятель Алиетт говорит серьёзно и больше он не кажется мне таким уж милым, каким, возможно, показался в самом начале.        — Мы всецело обязуемся исполнять Вашу волю и волю черного леса, — мой отец, как надрессированный пудель лебезит вокруг него и кланяется, того и гляди башку расшибёт. Остальные жители раскрыли свои рты, и беззастенчиво таращатся на него, как на чудо. Райзен по-прежнему не сводит с него глаз, будто прибитый к земле. А я всё ещё не понимаю, чего от него ожидать.       — Мне нужен пожиратель, расстрельщик и заготовщик тел. Подойдите ко мне.       Мы с Хольтом и Каисой выходим к нему ближе, переглядываясь. Невольно я подмигиваю Хольту игриво, а он вновь отворачивается от меня. После того, что я сделал с его женой, он даже смотреть в мою сторону не хочет. Черт. Я что, в самом деле, перегнул палку? Он меня теперь ненавидит. Да как, блин, так.       Руки настоятеля Алиетта тянутся к моему лицу, и на мгновение мне хочется сделать шаг назад, но я останавливаю себя от этой мысли. Он касается своими ладонями моих щек, он ощупывает моё лицо, мой лоб, мой нос, запутывается в моих волосах, прикасается пальцами к моим губам, а я втягиваю запах земли, которым пропахли его руки и этот странный холод снова бежит по моим жилам. Его мутные, молочные глаза глядят на меня, а я не свожу глаз с его лица, бледного, молодого, свежего и совершенно не зрячего. На короткий миг я вижу на его лице улыбку.       — Скольких ты уже забрал, Сиэн?       — Откуда… — мне хочется спросить, откуда он знает моё имя, но я себя одергиваю, и продолжаю: — многих. Я не помню. Очень многих.       — Теперь ты будешь забирать их для меня. Кого бы я ни сказал — ты заберёшь, — настоятель Алиетт говорит это вкрадчиво и медленно, так, чтобы до меня дошло, так, чтобы я прочувствовал. Я втягиваю запах земли, которым пропахла его кожа и, кивая, говорю:       — Обещаю, что всё будет так.       — Подведёшь меня, и я заберу твой свет, — он говорит это, прикасаясь к моим глазам, и добавляет: — мне бы этого не хотелось.       — Я Вас не подведу, настоятель.       Когда он от меня отходит, я выдыхаю с облегчением. Какой же он, мать его, странный. Я слежу за тем, как он подходит к Хольту, как мягко касается его лица, слежу за тем, как пальцы настоятеля Алиетта скользят по его губам, как дыхание Хольта замирает, а затем он говорит:       — Несчастная душа… однажды я подарю тебе покой.       Бедняга Хольт даже и не допёр, что именно настоятель Алиетт имел в виду, говоря ему это. Хольт лишь таращился на него и не задавал никаких вопросов. А настоятель Алиетт подойдя к Каисе и коснувшись её, тут же недовольно нахмурился, чуть подумал, а затем произнёс:       — Вы съели не всех.       — Спешу заверить Вас, настоятель, каждый из уходящих прошёл свой посмертный раут.       — Ты мне лжёшь. Зачем ты мне лжёшь?       — Я не… как Вы могли подумать, настоятель, я ни за что бы не стала… — бедняга Каиса перепугалась ни на шутку. Вся столпившаяся вокруг неё и настоятеля Алиетта куча народа глазели и перешёптывались, пока она пыталась оправдаться. Да и что он вообще имел в виду, говоря, будто мы съели не всех?       — Знаешь, что бывает с теми, кто лжёт мне?       — Настоятель, уверяю Вас, я не…       — Сиэн? — когда настоятель называет меня по имени, меня передёргивает. Какого черта ему от меня нужно? Когда я сталкиваюсь с ним взглядом, он снова смотрит на меня этими мутными, белесыми глазами.       — Да, настоятель?       — Дай мне нож.       Не мешкая, я протягиваю ему свой нож. Мне приходится вложить ему его в руку, из-за того, что он ни черта не видит. Какое-то время он крутит его в своих руках, после чего отдаёт его мне обратно и говорит:       — Забери её свет.       — Ч-что?       — Ты дал обещание. Забери её свет.       Его просьба отзывается во мне ужасом, честно говоря. За секунду перед моими глазами проносится то, как я лишаю её зрения и мне становится от этого тошно. Каиса не плохая девчонка, разве она в чем-то виновата? Разве она это заслужила? Я сжимаю нож в своих руках, поворачиваю к ней голову и сталкиваюсь с её перепуганным до смерти взглядом. Она мотает головой и шепчет:       — Нет, Сиэн, прошу… пожалуйста… нет… я ни в чем не виновата…       — Прости…       Не мешкая, я хватаю её за волосы, с силой тяну на себя, бью по ногам, а когда она падает, я сажусь на неё сверху, лишая её возможности сопротивляться. Крепче охватывая рукоять ножа, я целюсь в её левый глаз. Я ещё не начал, но она уже начинает кричать, словно сумасшедшая. Народ делает шаг назад и начинает перешептываться. Я слышу плач старухи Илвы — матери Каисы, мельком я вижу лица столпившихся вокруг нас людей, но к их лицам я уже давно привык. Я хватаю её за голову и вдавливаю сильнее в землю, крепче сжимаю бедрами её руки, а затем засаживаю лезвие ей под веко. Её крик меня оглушает, а я стараюсь думать о чем угодно, лишь бы не о том, что я здесь, ни о том, что я сейчас делаю. Когда вставляю лезвие глубже, она начинает дёргаться подо мной. Я сжимаю её до онемения в ногах, с силой вдавливаю её лицо и прикладываю чуть больше усилий, чтобы извлечь её чертов глаз.       Я не смотрю на лица окружающих меня жителей «Свободы», мне тошно видеть их осуждение, но отчего-то, мне кажется, будто я чувствую на себе взгляды Хольта и Райзена, и что-то мне говорит о том, что если бы я сейчас взглянул в их лица — они бы мне совсем не понравились.        — Ааа… прекрати… хватит! Ааа… — Каиса раздирает себе глотку от крика, её кровь течет сквозь мои пальцы, а её глаз красуется на лезвии моего ножа. Я стряхиваю его на землю и собираюсь вырезать ей второй, но настоятель Алиетт говорит:       — Достаточно.       Я слезаю с неё, подхожу к нему ближе и склоняю перед ним голову. Моё сердце колотится от ужаса и возбуждения, пока Каиса лежит на земле и рыдает. Я чувствую, как настоятель кладёт свою тёплую ладонь на мою макушку и говорит:       — Улыбайся, Сиэн.       — Что?       — Улыбка — это отражение черного леса. Улыбайся, — настоятель Алиетт говорит, улыбаясь, а я не мешкая, улыбаюсь ему в ответ, — именно этого я от тебя и хочу.       Эти паршивые ублюдки из «Свободы» и без того смотрели на меня как на поганую овцу, а после того, что я сделал с Каисой, они вообще меня, казалось, начали презирать. Неужели всем этим кретинам было невдомёк, что такова была воля настоятеля? Интересно, как бы все они поступили на моём месте, кучка лицемерных козлин.       — Какого хера это вообще только что было, блять? Райзен? — я спрашивал, смывая кровь Каисы со своих рук, вымывая лезвие своего ножа, и всё никак не мог поверить в происходящее, — ты, блять, видел это?       — У тебя не было выбора. Такова воля настоятеля. Не лишили бы света её, лишили бы света тебя. Оно тебе надо?       — Да насрать мне на это… я не понял, за что он с ней так. Ты слышал, что он сказал? Он сказал, будто мы съели не всех, какого хера? Как это понимать?       — Кого-то из ушедших жителей «Свободы» до сих пор не съели, вот что он имел в виду.       — Как это возможно? И где же он тогда, если его не съели? — я всё спрашивал одно и то же и не мог в голове уложить, — каждый из них либо умер своей смертью, либо был расстрелян. Как так вышло, что кто-то умер, а его просто не съели? Это ведь невозможно, Райзен. Все они, так или иначе, попадают на посмертный раут.       — Видимо, возможно.       — Кто-то хранит дома чьё-то тело? Это отвратительно.       — Всё интереснее и интереснее… хм, как он это понял…       — Он же настоятель. Он ощущает то, чего не ощущаем мы.       — Хм… ну да… — Райзен задумчиво смотрит вдаль, туда, где совсем недавно я вырезал глаз бедняжке Каисе.       — Может, споёшь для него? Глядишь, подобреет.       — Может и спою.       — Что ты о нём думаешь? Кажется, по сравнению с ним, настоятель Йен был вполне себе добродушным стариком, да? А то, что он сказал про Хольта, хах… звучало, как угроза, не находишь?       — Думаешь, он сказал правду про черный лес?       — О том, что он провёл там свою жизнь? — я оборачиваюсь и тоже устремляю свой взгляд вдаль, туда, где ходит настоятель Алиетт. Он ходит среди полей, между домов, пока люди здороваются с ним и кланяются ему. Он будто обходит свои владения, будто знакомится с городом.       — Да… разве это возможно?       — Ты видел его глаза? Если бы он сказал, что провел всю свою жизнь под землей — я бы наверняка ему поверил.       Словом, с появлением нового настоятеля, весь город засуетился. Настоятель Алиетт ходил то тут, то там, разнюхивал, расспрашивал, знакомился, задавал всякие вопросы, расспрашивал о правилах и наших обычаях, как здесь было принято, как мы жили и были ли счастливы. Он познакомился с главами семей, с нашим отцом, с Нойманнами. Он распустил трёх жён, этих старых кляч. Он им так сказал:       — Я привык жить один. Отныне вы свободны.       Да и к черту они ему нужны, им уже лет по триста с лишним на троих, не меньше. А к закату жители «Свободы» выбежали на начавшийся пожар. Горел дом настоятеля, а настоятель Алиетт в это время стоял у него, задрав голову кверху, и будто наблюдал за тем, как огонь пожирает его жилище, но мы-то знали, нихрена он не видит, он ведь слепой, как кротяра.       — Несите воду! Дом настоятеля горит! Живее!       — Не мешайте ему! — командует настоятель, и добавляет: — огонь должен доесть его. С утра вы построите мне новый дом. А пока, подойдите ближе и полюбуйтесь на это вместе со мной.       Так мы и стояли с ним рядом и глядели на то, как огонь уничтожает его дом, как хрустят и рушатся балки, как трещит и ломается крыша, как огонь доедает домашнюю утварь и хлопковые занавески, как, кажется, прежний дух владельца медленно умирает в огне, освобождая место для чего-то совершенного нового. Языки пламени отражались в его белесых глазах, а он стоял абсолютно неподвижно. Как ни крути, но настоятель Алиетт был чертовски странным.       Всю эту ночь он провёл среди полей в медитациях, а с рассветом приказал построить ему новый дом. А когда главы семей предложили настоятелю Алиетту, по старой доброй традиции, подобрать себе трёх жён, как это делали все настоятели до него, он помотал головой и прочитал нам целую проповедь:       — Жёны меня не интересуют. Как известно, от союзов с женщиной бывают последствия, на которые я, как настоятель, не имею права. Моя цель — ваше благополучие и я не пренебрегу им ради своих желаний. Ваш маразматичный настоятель ставил свои низменные желания превыше всего, поэтому однажды навлёк на «Свободу» голод и смерть. Я с вами так не поступлю. Прошу больше не обращаться ко мне с предложениями подобного толка.       — Вы абсолютно правы, настоятель Алиетт, — главы семей распинаются перед ним, словно халдеи, аж смотреть смешно.       — Приходите сегодня в «Острую шпильку», настоятель Алиетт, мне не терпится для Вас спеть, — Райзен вылезает ещё со своей этой пресловутой тягой всем угодить и понравиться. Того и гляди сейчас из кожи вон вылезет, лишь бы обратить на себя внимание. Святой Моэн, каким же он порой бывает неприятным ублюдком, слов нет.       Никто не воспринял приглашения Райзена всерьез, а настоятель Алиетт взял, да пришёл, а с ним пришёл в «Острую шпильку» и весь город. Там яблоку негде было упасть, настолько всё было забито битком. Ну, вот она твоя минута славы, Райзен. Когда такое было видано, чтобы настоятели ходили в питейные бары с простым людом, вроде нас.       Райзен, облачённый в красное, выходит на сцену. Длинные ноги, натёртые блёстками, обнажённые ключицы, шелковые волосы, спадающие по спине, все эти ленты, макияж, вся эта мишура Райзена, которую он обожает. Он буквально плывёт по сцене, окидывает забитый зал своим самым сладким взглядом, подносит к губам микрофон, обращает свой взор лишь на настоятеля Алиетта и стоит ему лишь открыть рот, как всё вокруг погружается в мягкую, поглощающую эйфорию. Его голос, как чертов наркотик. Услышав лишь раз, ты постоянно хочешь ещё.       Лицо настоятеля Алиетта надо видеть. Оно меняется прямо на глазах, от лёгкого интереса до пронизывающего удовольствия, которое так остро читается на его лице. Молочные глаза уставились на Райзена, открытый рот, тяжелое дыхание, мурашки бегущие по коже. Мне это так знакомо. Мы все это чувствуем, когда Райзен открывает рот и начинает петь. Его голос это нечто совершенно исключительное. После выступления, Райзен склоняет перед настоятелем голову и говорит:       — Благодарю Вас за то, что почтили меня своим вниманием, настоятель.       — Ты славно поёшь. Я хочу, чтобы отныне ты пел и для меня, — настоятель Алиетт сказал это без лишний раздумий, положив свою ладонь Райзену на голову.       — Петь для Вас?       — Петь для меня.       — О, это огромная честь для меня, спасибо.       Райзен так и остался стоять, как вкопанный, когда настоятель Алиетт покинул «Острую шпильку». Райзен смотрел ему вслед и будто поверить не мог. Он теперь личный подпевала настоятеля.       — Ты это слышал? Он хочет, чтобы я пел для него.       — Каждый в «Свободе» хочет, чтобы ты пел для него. Нет здесь ничего удивительного. Теперь ты его личный подпевала, а я его личный палач. Вот и всё.       Так оно, в общем, и сложилось. Впрочем, во все времена Нортхаймы занимали место поближе к настоятелю, наш отец был близок с настоятелем Йеном, и кажется, будто теперь пришла и наша очередь сближаться с нынешним настоятелем.       С самого рассвета на расстрельной стене оказались первые несогласные. Три жителя «Свободы» решили выразить свой маленький протест против новых правил настоятеля Алиетта и ночью устроили побег в черный лес. Они подумали, что там их ждёт лучшее будущее, чем то, которое готовил настоятель Алиетт. Ночью они сиганули в черный лес, а на подступе к подножию, были задержаны караульщиками. До самого рассвета я начищал своё ружьё. А с первыми лучами солнца все собрались у расстрельной стены.       — Я же сказал, что там нет ничего, кроме тьмы, — настоятель Алиетт говорит об этом с сожалением.       Алиетт стоит напротив них, окидывает их слепым взглядом, а тошнотворно долгая пауза разливается по толпе. Жители «Свободы» притихли. Жители «Свободы» в нетерпении. Я стою на помосте перед «беглецами», переминаюсь с ноги на ногу, готовый уже схватить в руки ружьё, да вышибить им к чертям мозги. Втягиваю утренний, прохладный воздух, пока настоятель Алиетт не произносит моё имя:       — Сиэн, ты готов исполнить для меня наказание?       — Я готов, — я склоняю перед ним голову, чувствую, как его ладонь ложится на мою макушку, как длинные пальцы утопают в моих длинных волосах.       — Возьми нож.       Нож? Почему нож? Разве я не должен вынести им мозги? Впрочем, спрашивать его я не спешу. Я делаю то, что он говорит, не медля. Когда я достаю нож, он делает шаг мне навстречу и говорит вкрадчиво, как он любит, глядя в моё лицо своими мутными, белёсыми глазами:       — Забери свет у их детей.       — Ч-что? — один из беглецов начинает озираться по сторонам, он ищет взглядом в толпе своё чадо, поднимает глаза на настоятеля Алиетта. Второй, не поняв, что происходит, в панике начинает дергать цепью.       — Ты слышал мою просьбу, Сиэн? Забери свет у их детей.       Какого хрена? Мой взгляд ползёт по толпе, выискивая несчастных детей. На одного из них я натыкаюсь взглядом. Он смотрит на меня с непониманием, переводит взгляд на своего отца, который в панике начинает кричать, снова глядит на меня, а затем пятится назад, словно перепуганное животное.       Я накидываю ружьё на плечо, после чего быстрым шагом направляюсь к одному из детей, я протягиваю руку и вытаскиваю его из толпы кучкующегося народу. Тащу его к помосту, пока он упирается ногами в землю. Паренек немногим старше Хорна, он цепляется руками за перекладины, за руки пытающейся удержать его матери, он кричит и по толпе проносится недовольный возглас. Я, наконец, отдираю его руки, хватаю за волосы и волоку к середине помоста, швыряю его на пол, прямо перед его отцом, закованным в цепи, а моё сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди.       — Сиэн, умоляю, не трогай его! Прошу, Сиэн!       — Сиэн, не надо… пожалуйста… — голос нечастного сына беглеца превращается в лай. Его глаза смотрят на меня с мольбой. Он умоляет пощадить его, умоляет отпустить. Разве же я волен?       — Исполни мою волю, Сиэн, — настоятель Алиетт нависает надо мной, а я, не медля, хватаю нож, хватаю его за голову. На секунду я вижу перед собой лицо моего младшего брата Хорна, он так похож на него. Но это ведь не Хорн. Моё лезвие проникает ему под кожу, и помост наполняется криком. Толпа начинает гудеть и завывать. Они меня ненавидят. Как же они меня сейчас ненавидят. Но разве мне есть до них дело? Забрав у него глаз, я поднимаю голову на настоятеля Алиетта, а он, недолго думая, кивает мне и говорит:       — Продолжай.       Этот парень останется без глаз. Он и все прочие дети беглецов. Разве же я виноват в этом? Я хватаю его за волосы окровавленной пятернёй, после чего загоняю лезвие ему в глаз, я с силой выдёргиваю нож, а новая волна крика пробирает меня до мурашек. Его отец кричит, он сам кричит, толпа волнуется, моё сердце колотится. Теперь всегда всё будет ТАК?       Окровавленного, кричащего и ревущего я оставляю его на помосте, поднимаюсь на ноги и выискиваю в толпе следующего. Следующий ещё младше, чем тот, которому я только что вырезал глаза. Малышка прячется за мамино платье, пока её огромные детские глаза не оглядывают меня в ужасе. Кажется, она ещё слишком мала, чтобы понять, что происходит, но она всё понимает, когда видит окровавленный нож в моих руках, когда видит мой приближающийся к ней силуэт.       — М-мамочка…       — Не трогай её, чудовище! Не подходи ближе! — перепуганная, побледневшая мать малышки, прячет за спину свою маленькую дочку, я вижу, как от страха трясётся её подбородок, как дрожат её ноги, того и глядишь, она сейчас упадёт. Но как бы страшно ей ни было, она всё равно глядит на меня со злостью, и не перестаёт кричать: — чудовище! Ты чудовище, Сиэн! Как ты можешь! Прекрати это!       — Закрой свою пасть! Такова воля настоятеля Алиетта! — я пытаюсь схватить руку малышки, а она отмахивается от меня и продолжает прятать её за своей спиной. Меня достаёт уговаривать эту женщину. Замахнувшись, я с силой отвешиваю ей звонкую оплеуху, такую, что она падает навзничь, после чего хватаю за руку её дочь и тащу её всё к тому же помосту. Жители «Свободы» негодуют, они завывают и выкрикивают всякие чертовы глупости.       — Доченька! Умоляю, настоятель, пощадите её, прошу, пощадите, она ведь ещё совсем малышка! Настоятель, прошу! — нерадивый отец-беглец начинает расшибать свой лоб в поклонах настоятелю и в уговорах. На секунду мне кажется, будто настоятель Алиетт над ним сжалится и мне не придётся вырезать её глаза, но этого не происходит. Похоже, настоятель Алиетт не из тех, кто забирает свои слова обратно.       — Настоятель, умоляю, она моя единственная дочь, пожалуйста! — заплаканная мать, которой я разбил лицо, падает настоятелю в ноги и молит о прощении. Настоятель Алиетт даже не обратил на неё внимания. Он стоит на помосте, не сводя с меня слепых глаз, и только говорит:       — Исполни мою волю, Сиэн.       — Как пожелаете, настоятель, — едва я произношу это, как лезвие моего ножа, со жутким хрустом проникает ей в глаза.       Маленькая, совершенно беспомощная, она дёргается подо мной и кричит, а я, закончив с первым глазом, лишаю её света окончательно. Мои руки перепачкались в их липкой крови. На секунду я ловлю на себе взгляд Райзена, и он кажется мне отрешённым. Наверняка не каждый день увидишь, как твой брат вырезает детям глаза. В какой-то момент он просто отворачивается, чтобы не видеть меня таким. Стоящий неподалёку Хольт уставился на меня с ужасом. Его лицо побледнело, а глаза, кажется, стали больше прежнего. В его взгляде нет злости, нет отвращения, есть только страх.       — Ублюдок! Я тебя ненавижу, сукин сын! Сиэн, будь ты проклят, выродок!       — Заткни свою пасть, пока я тебе башку не снёс! Ты навлёк на себя эту беду сам, кретин! — со злости я тычу своим тяжелым ботинком ему в плечо и кричу: — о чем ты думал, сука, когда бежал в черный лес!? Прими своё чертово наказание достойно!       Грёбаные выродки. Хотят сделать меня виноватым. Хер у них это получится. Чертовы люди, все они были такими — сначала бежали в черный лес за лучшей жизнью, а потом смотрели на меня со злобой и делали вид, будто это я виноват в том, что забираю их никчемные жизни. Кучка сраных лицемерных ублюдков.       — Чертовы Нортхаймы, совсем спятили уже…       — Он сделал это без зазрения совести… — сухой шепот раздается за моей спиной, но мне на него всё равно. Сколько уже десятков раз я слышал нечто подобное.       — Никакой жалости, что это за человек…       — Забери их жизни, Сиэн, — настоятель Алиетт кладёт свою ладонь на моё плечо и говорит это так мягко, будто мы здесь и вовсе никакого не казним. Оборачивая к нему, я склоняю голову и говорю вновь:       — Как пожелаете, настоятель.       Не мешкая, я снимаю с плеча ружье, извлекаю из белого свертка три латунных патрона, вставляю в патронник, передёргиваю затвор, я ступаю по залитому кровью помосту, прямиком к беглецам. Они поднимают свои головы и глядят на меня со злостью, дёргают цепью, корчатся, пыжатся, будто для меня это имеет какое-то значение. Я кладу палец на спусковой крючок, вдыхаю тяжелый утренний воздух, пропахший кровью, и спрашиваю:       — Есть что сказать напоследок, засранец?       — Будь ты к чертям проклят, выродок!       — Ответ не верный, козлина! Увидимся во второй жизни, — я усмехаюсь, после чего нажимаю на спусковой крючок. Его башка разлетается, как конфетти. Ошмётки крови и мозга летят во все стороны. Кровь, попавшую мне в рот, я сплёвываю и двигаюсь к следующему. Я тычу ему дулом ружья в плечо и спрашиваю: — есть, что сказать напоследок?       — Надеюсь, что однажды ты тоже окажешься на месте моей дочери, Сиэн.       — Пошёл ты! Увидимся во второй жизни, покажешь нам, как правильно, — я нажимаю на спусковой крючок, и его голова разлетается, подобному первому. Толпящийся вокруг народ ликует, негодует, воет. Все эти люди, им лишь бы суету навести, честное слово. Иной раз им и повод был для этого не нужен.       В конце концов, я подхожу к третьему беглецу, направляю дуло ружья на него, а он со слезами на глазах и заявляет мне:       — Во что ты превратился, Сиэн? Ты стал чудовищем.       — Есть, что сказать напоследок? Может, у тебя есть слова для твоей семьи или так и будешь растрачивать их на меня?       — Простите меня… простите меня, молю…       — Увидимся во второй жизни, старик, — я нажимаю на спусковой крючок, не желая смотреть на него больше ни секунды. Я чудовище. Я, говорит, в чудовище превратился. Вот же сука. Я хотя бы не обрёк своих детей на жизнь во тьме. Я вскидываю ружьё на плечо и подхожу к настоятелю Алиетту, улыбнувшись и склонив голову, — я исполнил Вашу волю, настоятель. — Прекрасная работа, — настоятель прикасается ладонью к моему лицу, а на его устах играет легкая улыбка, — я благодарен тебе, Сиэн.       — Он не человек, — шепот за моей спиной, он кажется таким осуждающим, таким ненавидящим, таким скользким, обращённым прямиком ко мне.       — Они оба — не люди.       Так мы с настоятелем Алиеттом оказались в одной лодке.