Эхо Свободы

      

«Сиэн»

             Сказать, что отношение жителей «Свободы» ко мне изменилось — нихера не сказать. Эти ублюдки не упускали любой возможности, чтобы остановиться и припомнить мне все мои прегрешения. После отстрела беглецов они меня едва не порвали. Короче говоря, всех волков спустили на меня, потому что спускать их на настоятеля Алиетта было крайне опасно. Трусы несчастные.       Я иду к полям сорго, на крик Хольта. Никогда раньше ему не приходилось жрать так много боли за раз. Он кричал с самого рассвета до полудня, пока не сорвал себе голос. Я пошёл за ним, потому что знал, что ему понадобится помощь, любая, даже моя. Надеюсь, что даже моя. Я нашёл его среди полей. Он лежал, ворочаясь от боли и мучаясь, перепачканный в земле, с вымазанными в грязи руками, от того, что он рвал траву и рыл землю, потому что не знал, куда себя деть от боли. Его глаза закатились, изо рта капала слюна, а он, кажется, будто и не соображал ни черта.       — Хольт? Хольт, лисёнок? Ты меня слышишь? — я мягко прикасаюсь к его лицу, а он лишь скулит, как раненный пёс, да пускает слюни. Я беру на руки его безвольно висящее тело и прижимаю к себе. Я качаю его, словно совершенно маленького и лишь шепчу: — я рядом, всё будет хорошо. Слышишь, Хольт? Всё будет хорошо.       Я достаю из свёртка синие листья, набиваю ими табачную бумагу, скручиваю, поджигаю. Делаю глубокую затяжку и с облегчением выдыхаю, после чего прикасаюсь ею к его губам и говорю:       — Хольт, сделай затяжку. Это поможет от боли, слышишь? Лисёнок, давай же, маленькую затяжку, тебе это поможет…       Хольт не реагирует, его налитые кровью глаза закатились и глядят в небо, а я делаю глубокую затяжку, затем беру его за лицо, прикасаюсь губами к приоткрытому рту и выдыхаю. За ней вторую, третью, четвертую. Со временем Хольт перестаёт скулить и начинает кашлять. Он лежит на моих руках и смотрит на меня с тоской и болью, а я тушу самокрутку и думаю, как скоро он скажет, что я чудовище.       — Порядок? Тебе уже лучше, Хольт?       — Я думал, что умру. Всерьез думал, будто умру, — Хольт выдыхает с облегчением, опираясь головой о моё плечо.       — Тебе ещё не приходилось жрать троих за раз… ты очень сильный, лисёнок. Я тобой горжусь, слышишь?       — Что ты здесь делаешь, Сиэн?       — Разве я не должен быть рядом? — я убираю за ухо пряди влажных волос с его взмокшего лба и мягко ему улыбаюсь.       Когда я смотрю на него, мне становится всё равно, что думают обо мне все они. Пока его взгляд устремлён на меня, всё прочее становится абсолютно несущественным. От усталости Хольт поджимает ноги и кладёт свою голову мне на грудь, а я любяще обнимаю его, поглаживая по спине.       — Прости меня, Хольт… вообще за всё… слышишь?       Хольт ничего мне не отвечает, но и не возражает, как обычно. Впрочем, можно подумать, что на возражения у него сейчас нет никаких сил.       Вечером ко всему прочему состоялся посмертный раут по трём беглецам. Одноглазой Каисе пришлось сегодня изрядно поработать, чтобы успеть подать их к столу. К вечеру мы все уже сидели за столом, в зале, наполненном мясным ароматом. Жители «Свободы» то и дело бросали на меня эти осуждающие взгляды, полные ненависти. Сукины дети. Клянусь, я вышиб бы мозги им всем без зазрения совести, если бы Хольту не пришлось бы их потом жрать. Мне жаль его. Жаль, что ему приходится это делать. Жаль, что такой светлой душе, как он, суждено доедать этих выродков до окончания своей последней жизни. Он этого не заслужил.       Малышка, которой я вырезал глаза, сидит поодаль от меня с красной повязкой на лице. Она тихонько всхлипывает, пока её слёзы падают в пустую глиняную миску. Рядом с ней сидит её мамочка, она гладит её по плечу и смотрит на меня волком. Сучка, смотрела бы лучше за своим грёбаным муженьком.       Ослепший сын беглеца тоже сидит недалеко от меня. На его глазах точно такая же повязка, но он держит свои эмоции при себе, стараясь показаться сильным. Бабушка утешает его, говоря, что всё образуется, что таких, как я, черный лес обязательно, рано или поздно, покарает. Мне хочется сказать, чтобы она заткнула, наконец, свою пасть, но я сдерживаюсь из последних сил. Пошла она к черту.       — Ты как, Сиэн? — Райзен спрашивает с осторожностью, так, будто я потерял всё. Он мягко прикасается к моему плечу и заглядывает в моё лицо, словно пытаясь найти там хоть каплю сожаления. Но в нём нет ни капли.       — Прекрасно. Отличный сегодня выдался денек, да? Хах… — я говорю это как можно громче, чтобы побесить всех прочих, тут же обращая на себя мрачные, гневные взгляды.       — Ты точно в порядке? Тебе ведь пришлось…       — Мне не пришлось делать ничего из того, к чему я бы был не готов. Прекрати носиться со мной, как с маленьким, Райзен.       — Как ты смеешь так говорить? От твоих рук пострадали дети! Свинья! Какая же ты свинья, Сиэн! — одна из жительниц «Свободы» фыркает на меня через стол, та, что сидит напротив. У неё аж лицо от злости покраснело, а слюни летят в разные стороны.       — Пошла к черту, тебя не спрашивали! Или хочешь, чтобы я и тебе что-нибудь вырезал? А? Хах… — я говорю, скалясь, а у неё дрожит подбородок от гнева. Она глядит на меня, как на кусок дерьма и шипит:       — В тебе нет ни капли человечности.       — В задницу себе засунь свою человечность. Такова воля настоятеля Алиетта, так что пошла нахер.       — Да как ты смеешь с ней так разговаривать? Фрекен Элма уважаемая женщина, к тому же в разы старше тебя, поимей хоть немного уважения! — в её защиту подключаются другие жительницы, такие же старые и такие же охуевшие, как и она сама. Меня тошнит от всех них.       — Вы, старые клячи, понятия не имеете, что это значит исполнять наказание. У меня всегда будет работа только лишь потому, что таких, как вы и таких, как эти трое полным-полно в «Свободе». Кто им мешал жить мирно? Не уж-то я? Пораскинь мозгами, старая. Они оказались там, где оказались по своей вине, а я лишь выполнил то, что должен был. Или чем, по-твоему, занимаются Нортхаймы? А!? Сучки, мать вашу…       — Сиэн, прекрати, ну… — Райзен пытается меня одёрнуть, пытается по-доброму им улыбнуться и как всегда, сгладить углы, — прошу простить моего брата. У него был сложный день, сами видите.       — Пошел ты к черту, Райзен, нормальный у меня был день!       — Ублюдок долбаный… — я слышу отдельные фразы, которые люди кидают с разных сторон стола.       — Этот выродок всю совесть растерял…       — Святой Моэн, как он мог таким вернуться.       — Мамочка, когда я снова смогу видеть? — раздающийся тихий плач мелкой заставляет сидящих рядом жителей снова ополчиться на меня.       На моём фоне даже Хольт не казался всем таким уж изгоем. Теперь мы с ним были по одну сторону. Райзен пытается тщетно утихомирить народ, а те лишь всё больше шумят, да отпускают неуместные комментарии. Сборище недоумков.       — Посмотри, что ты сделал с этими детьми! Чудовище! Монстр! — эта старая продолжает давить на мою больную мозоль, а я чувствую, что ещё немного и моё терпение лопнет.       — Клянусь святым Моэном, я тебе сейчас мозги вынесу, если ты сию же секунду не заткнёшь свой поганый рот, — я рычу ей, хватаясь за лямку своего ружья, висящего за плечом, — давай, скажи ещё что-нибудь!?       Когда в поле нашего зрения появляется настоятель Алиетт, все разом затихают. Он окидывает нас слепым, молочным взглядом, садится во главу стола, рядом с Нортхаймами и говорит, обращаясь ко мне:       — Что за шум? У тебя какие-то проблемы, Сиэн?       — У меня всё прекрасно, настоятель, — я говорю, улыбаясь ему, хотя вряд ли он способен увидеть мою улыбку. Скорее, я делаю это, чтобы снова побесить всех собравшихся.       — Я слышу, что многие не разделяют моё решение. Однако, такова моя воля и воля черного леса и иного пути у нас нет. Все несогласные с моими решениями разделят судьбу тех, в чью честь мы сегодня собрались. Никаких других вариантов и иных альтернатив быть не может.       Все эти ублюдки заткнулись, едва ли настоятель Алиетт сказал это. Ещё бы они стали говорить. У этих свиней кишка тонка, чтобы возразить ему хоть что-то. Только и умеют, что гавкать на меня и мою семью. По залу проносится глухое молчание, а затем Каиса выносит огромный чан с плавающим внутри мясом беглецов. С разных концов стола разносится лязг мисок, звон бокалов, да шум посуды. Я протягиваю глиняную миску с похлёбкой настоятелю, он ведь слепой и ни черта не видит. Остальные смотрят на меня, как на последнего мудака, но молчат. Пока молчат.       — Как Вам, настоятель? У Каисы золотые руки, она готовит лучше, чем кто-либо до неё, уж поверьте, — я спрашиваю вскользь и кошусь на него, на то, как он аккуратно кладёт кусок мяса на язык, как медленно пережёвывает, а затем на его лице растягивается теплая улыбка.       — Славно. Я не пробовал ничего вкуснее.       — Хах… да, я тоже…       Я сую ложку себе в рот, изредка посматривая на него. Ну ладно, может, не изредка. И может, не посматриваю, а пялюсь. Но это ведь так любопытно, новый настоятель, никто из нас никогда не видел нового настоятеля, ведь старик Йен пережил всех, кто застал иного. Я окидываю взглядом его руки, бледные и совершенно чистые, светлую кожу, такую свежую, будто он только родился, а не вышел из черного леса. Скажем так, он не выглядел, как человек, вышедший из дебрей черного леса. Его блестящие платиновые волосы аккуратно расчесаны и убраны за спину, красное одеяние отглажено и выпарено. В нём нет ни единого дефекта, лишь странное ощущение, когда находишься с ним слишком близко — гнетущее и тяжелое.       Жители глядят на него с интересом, будто он какая-то диковинка, а я иногда ловлю на себе их противные, гадкие взгляды. Многие из них вспоминают о беглецах лишь хорошее, иные же ждут их скорейшего возвращения. А я, я бы без малейшего сожаления отправил бы их обратно, едва бы они вернулись. Я бы их всех туда отправил. Выстроил бы в огромную очередь и к чертям вышвырнул бы в черный лес. Когда я думаю об этом, на моих губах появляется улыбка.       — Попробуйте наше сливовое вино. Вам обязательно понравится, настоятель, — я наливаю для него бокальчик, вкладываю в его руки и не перестаю думать о том, какая жизнь у него была до «Свободы». Что он видел на той стороне? Что он видел в черном лесу? Наверняка же там что-то есть, если он прожил там более двадцати лет своей жизни. С другой стороны, если он слеп, как крот, что он вообще мог видеть?       — Ты прав, Сиэн. Оно и правда славное.       — Настоятель? Вы счастливы здесь оказаться? — я спрашиваю осторожно, надеясь, что он не сочтёт за грубость мои излишние вопросы. Но он протягивает руку, кладёт свою ладонь мне на голову и, улыбаясь, говорит:       — Ну, разумеется, я счастлив. Ведь нигде, даже по ту сторону черного леса, нет места лучше этого.       Что же там такое, на той стороне, если «Свобода» — это лучшее место.       Этот день оставил после себя странное послевкусие. Засыпал я с мыслями о об этих детях и беглецах, об их глазах, которые лопались под моим лезвием, словно спелый виноград, о их крови, залившей мои ботинки, о жителях, которые, наверняка, попытаются превратить мою жизнь в дерьмо, о Хольте, который едва выжил и о настоятеле, о его жестокости, в которой я видел нечто родственное. Я всё пялился на часы и думал о Райзене, который буквально застрял в его доме. Какого черта настоятель с ним делает?       — О, да неужели, ты вернулся! — я встречаю Райзена, появившегося в дверях. Он валится на постель, снимая красный плащ, а затем, усмехаясь, говорит:       — Алиетт сказал, что мой голос — это лучшее, что он когда-либо слышал.       — Алиетт? Он для тебя теперь Алиетт? Колись, чё было, — я перебираюсь в его постель, ложась рядом.       — Я для него пел. Как он и хотел.       — Пять часов?       — Пять часов.       — И всё?       — И всё.       — Лжёшь.       — Нисколько, Сиэн.       — Вы о чем-нибудь говорили?       — Нет.       — Ты просто пел для него и всё?       — Всё так, — Райзен говорит, улыбаясь.       — Ты бы не стал, я тебя знаю.       — Что ты имеешь в виду?       — Ты бы не стал просто петь, не пытаясь им завладеть. В конце концов, всё, что ты делаешь — ради этого. Или я ошибаюсь?       — Ты обо мне слишком плохого мнения, Сиэн, — Райзен ласково мне улыбается, а затем сладко касается моих губ, — я скучал по тебе.       Всё, чего лишь касается взгляд Райзена, обычно становится его собственностью. Он очень искусно владеет своим голосом, он абсолютно в полной мере понимает, что делает, даже если говорит обратное. Он очаровывает, он влюбляет в себя, он соблазняет, каждая чертова нотка его голоса, и он прекрасно этим пользуется. Внимание — это всё, ради чего живёт Райзен. Он из тех, кто готов расшибиться в лепешку, но завладеть чужим вниманием и у него это получается в «Свободе», как ни у кого другого. И нужно быть полным кретином, чтобы поверить, будто он отказался от этого шанса на аудиенции у настоятеля.       — Эй, ты мне зубы не заговаривай. Ты даже не попытался?       — Сиэн… чего ты хочешь?       — Правды. Всё, как и всегда.       — Настоятель не покупается на всю эту хрень. Он использует меня, а не я его. С ним это не работает, ясно? Это ты хотел услышать?       — Хах… ха-ха… что, серьезно? В этом чертовом городе нашёлся кто-то, кто не покупается на твои уловки? Ты, должно быть, до смерти расстроен, ммм? — я подсмеиваюсь над ним, садясь сверху и склоняясь над его лицом, — ну иди сюда, твой любимый братик Сиэн тебя пожалеет.       — Ты такой зловредный дурак, Сиэн.       — В конце концов, лишь я люблю тебя по-настоящему. Без твоих дурацких уловок. Для тебя это хоть что-нибудь значит?       — Ты значишь для меня всё, — Райзен притягивает меня к себе, прикасается к моим губам и через мгновение я тону в нём безвозвратно.       Мои руки скользят под его одежду, я провожу ладонями по впалому тёплому животу, по нежной, гладкой груди, по выступающим ключицам, я вгрызаюсь в его губы сильнее из-за того, что моя кожа начинает гореть от возбуждения. Наше тяжелое, горячее дыхание смешивается. Я смотрю в его глаза, и это чертово возбуждение разливается по моему телу. Мне хочется задать этот пресловутый вопрос снова, но я уже знаю на него ответ. Да и к черту.       — Давай сделаем это, Райзен, прошу… — я шепчу ему в рот, а он отрывается от меня, улыбается, прикусывая губу, и говорит это снова:       — Мы не можем.       — Ммм… как ты можешь так говорить… — я вновь вгрызаюсь в его губы, пока моя рука не сползает ниже, пока она не скользит под его нижнее бельё, пока не сжимает его горячий член, — черт, Райзен, я чувствую, как у тебя стоит, ну какого черта? Почему нет? Ты ведь тоже хочешь.       — Мы не можем, Сиэн.       — Да что ты заладил? — я сжимаю его член крепче, а он горячо выдыхает, обжигая мою кожу, — пожалуйста, Райзен… я же вижу, как ты меня хочешь, зачем ты себе отказываешь? Зачем ты отказываешь мне?       — Сиэн, прекрати…       — Я сейчас с ума сойду, я так хочу тебя… — я пытаюсь стянуть с него нижнее белье, а Райзен хватает меня за руку, заводит её за спину и снова повторяет, но уже куда более серьезно:       — Ты меня не услышал?       — Клянусь святым Моэном, однажды я тебя изнасилую.       — Интересно, как ты себе это представляешь, хах…       У меня в голове не укладывается, почему он меня постоянно динамит. Прошлый Сиэн с ним трахался и проблем никаких не испытывал. Что не так со мной, черт возьми? Впрочем, лишь сам Райзен понимал, что творится в его голове.       С самого утра, сборище этих ублюдков собралось у нашего дома. Они кричали и галдели, выкрикивали всякие гадости в адрес моей семьи, да сыпали угрозами. Матери этих несчастных детей, которым я вырезал глаза, жёны, чьи мужья должны были вернуться с рассвета на рассвет, их соседи и просто кретины, которым было скучно жить — здесь собрались все они. Они требовали наказания, даже не смотря на волю настоятеля Алиетта.       — Мы требуем справедливости! Мы требуем наказания!       — Он должен быть наказан!       — Проваливайте с моей территории, сучьи выродки! — я кричу им, но эти ублюдки даже не желают слушать. Разъяренные, обиженные и озлобленные, они машут руками и лишь скандируют:       — Мои требуем наказания! За всё, что ты сделал!       — Разуй свои глаза, овца, я Нортхайм! Это, блять, моё предназначение! Ты что, совсем спятила, мать твою!?       — К черту тебя! Вы Нортхаймы уже давно обнаглели! Сидите за пазухой у настоятеля и считаете себя здесь самыми важными! Скоро ваше время кончится!       — Сейчас твоё время кончится, когда я вынесу тебе мозги, коза! — по старой памяти я хватаюсь за ружьё, висящее у меня за плечом, передёргиваю затвор и наставляю дуло на неё. От беспомощности и злости её лицо краснеет, а остальные, делая шаг назад, не перестают горланить:       — Мы требуем наказания!       — А без своего гребаного ружья не такой смелый? — один из них выступая вперед, начинает гавкать на меня, словно псина.       — А ты, раз на раз, не такой смелый? — я оставляю ружьё в покое, подхожу к нему ближе и, хватая за рубашку, кричу: — давай, расскажи мне ещё раз про свои ёбаные претензии!?       Не успевает он ответить, как я, занося руку над головой, впечатываю ему свой кулак в челюсть. Честно говоря, помахать кулаками я любил. Две вещи, которые я больше всего обожал в «Свободе» это выбить из кого-нибудь дерьмо, и их ненависть. Я ею питался. Их ненависть была моим стимулом жить. В конце концов, глядя в их глаза, я никогда не сомневался в том, что делал.       Я впиваюсь своими пальцами в его горло, а затем с размаху бью башкой ему в лоб. Едва стоя на ногах, он пытается собрать глаза в кучу, после чего улетает в нокаут, а я кидаюсь в толпу и хватаю за волосы первого попавшегося жителя. Им оказывается старуха Элма, та, что пиздела на меня на посмертном рауте. Сейчас-то я выбью из тебя всё дерьмо.       — Прекрати это!       — Я тебя предупреждал, старая? Так какого хуя ты сюда пришла!? — едва договаривая, я заезжаю ей по лицу, а остальные ублюдки накидываются на меня с кулаками. По голосу, я слышу, там и Райзен с отцом вылетели на шум и даже мамми что-то кричит. Прости мамми, но я должен постоять за свою семью.       — Бей его!       — Бей этого выродка!       — Я вам покажу выродка! — едва я выставляю руки, как мне разбивают губы. А едва я успеваю кому-то вдарить, мне уже хорошенько так навешивают оплеух. Сказать по правде, драка с толпой — такая себе хреновая затея, но осознаешь это уже находясь в пылу.       Я машу кулаками в разные стороны, кому-то даже прилетает в морду, в то время, как эти твари колотят меня как долбаную пиньяту. Я расцарапываю кому-то лицо, а кто-то из них лупит меня по голове, по ребрам, по почкам. В толпе их лица кажутся ещё более агрессивными, чем обычно. Они все кричат в унисон, галдят и не перестают побивать меня. Словом, это было то ещё долбанное месиво.       — Хватит! Прекратите! Остановитесь, прошу! — Райзен пытается что-то им кричать, как-то успокаивать, но эффект получается в точности противоположным — ему тоже прилетает по морде. Глядя на это, мне на мгновение становится смешно. Обожающие его жители «Свободы» осмелились поднять руку на своё любимое второе солнышко. Какая жалость.       — Сукины дети, оставьте в покое моего сына! Убирайтесь прочь! — мамми, хватая садовые грабли, пытается отогнать их от нашего дома, а один из них замахиваясь, бьёт её по лицу.       Этот ублюдок поднял руку на мою мамми. Ладно, я готов ему простить, если бы он поднял руку на меня, но не на неё. Эта чертова картина лишает меня рассудка и то, что раньше казалось обычной игрой, начинает заходить слишком далеко. В ярости я хватаюсь за ружьё и, направляя на него дуло, кричу:       — Извиняйся, выродок!       — Сиэн, прошу… настоятель Алиетт во всём разберется и эти люди ответят по заслугам…       — Отойди-ка ты подальше, мамми и не мешай мне… — я упираюсь дулом ему в лоб и кричу снова: — извиняйся, блять!       — Пошёл ты нахер, Сиэн! — он буквально выплёвывает эти слова, пропитанные желчью, — будьте вы прокляты, ебаные Нортхаймы!       Недолго думая, я опускаю дуло и нажимаю на спусковой крючок. Выстрел, гремящий на весь двор, заставляет этих нерадивых ублюдков заткнуться хотя бы на минуту, а крик Элла оглушает всех находящихся поблизости, поднимаясь ввысь и заполняя собой всё. Он держится за простреленное колено и воет каким-то диким нечеловеческим воем, а я навожу дуло на остальных и повторяю:       — Кто-то ещё хочет или уебёте уже отсюда?        — Сука! Какая же ты сука! Ааа… — этот мелкий ушлёпок Элл визжит, как девчонка, а я бы, честно, с превеликим удовольствием снёс бы ему башку, вот только не охота отправляться на ту сторону из-за этого мелкого выродка.       Появившийся на шум выстрела настоятель Алиетт, выходит из толпы и, обращая на собравшихся свой слепой взор, говорит:       — Я понимаю, раньше вы жили по иным правилам, но те правила мертвы. Теперь вы живёте по правилам, установленным мной. Если же вы отказываетесь, то склоните свою голову прямо сейчас.       Так они и склонили свои головы, кучка долбанных трусов. Эти выблядки только гавкать горазды, а когда дело до серьезного доходит, так они все пересматриваются так, будто их это не касается. Так они и стояли, да таращились на него, боясь сказать лишнего.       — Разумеется, зачинщики будут наказаны.       — Что? Он это серьезно? — шум, проносящийся по толпе, кажется негодующим.       — Этот выродок лишил наших детей глаз, а мы ещё и крайними остаёмся? Что за черт?       — Это нечестно!       В конце концов, всех несогласных выставили на расстрельной стене, а я, вооружившись ножом, вновь исполнял волю настоятеля. Я маячил туда-сюда перед их носом, пока они тряслись от ужаса, глядя на меня со страхом. Никто больше не перечил настоятелю, потому как знали, к чему это может привести. Остальные, притихнув, молча наблюдали за мной, а их глаза горели беспомощностью и ненавистью, и это было так сладко.       Настоятель Алиетт стоял поодаль, облачённый в красное, он спокойно наблюдал за толпой, за мной, окидывал их всех своим слепым, мутным взглядом, а затем произнёс:       — Исполни мою волю, Сиэн. Забери у них свет.       — Как пожелаете, настоятель, — я произношу это, улыбаясь, а затем медленно подхожу к первому бунтовщику. Я хватаю его за волосы, задираю его голову кверху и говорю так, будто ждал этого так давно: — как тебе теперь это нравится, дерьма кусок?       Я заглядываю в его глаза, полные ужаса, но на сей раз он ничего мне не отвечает. Боится, ублюдок. Оно и правильно. Вы будете меня бояться, как и должно быть. Я крепче сжимаю его волосы, после чего резко засаживаю лезвие своего ножа в его правый глаз. Он хрустит, как и все прочие, а я усмехаюсь, слыша, как он начинает визжать. Лицо стоящего у помоста Райзена, выражает опаску и огромную долю тревоги, когда он видит меня таким. Да ладно тебе, братишка, ты ведь всегда знал, на что я способен.       Стоящий неподалёку от него Хольт, отворачивается и с сочувствием глядит в сторону. Ему хотя бы не придётся жрать всех этих ублюдков. Не переживай, лисёнок, я проучу их всех ради тебя. Больше ни у одной из этих псин не хватит духу рвануть в черный лес и причинить тебе боль.       С появлением нового настоятеля, помост у расстрельной стены окрасился в красный, и наверняка, все они думали, будто для «Свободы» настали тёмные времена, но мне казалось иначе — наконец-то «Свобода» получила того, кого была по-настоящему достойна.       Наступая на глаз одного из них, я перехожу к следующему бунтовщику, затем к третьему, четвертому, пятому, пока все они не получают то, что заслужили. Предзакатный воздух пропах их кровью, а эта сладость на языке, она кажется мне ни с чем несравнимой. Я вытираю тыльной стороной ладони кровавые брызги со своего лица и на мгновение сталкиваюсь с взглядом моей мамми. С таким тёплым и любящим взглядом. Кажется, будто ей абсолютно всё равно, что я делаю с ними, в её глазах я всё равно вижу это безусловное принятие, и от него становится так тепло.       Под крики бунтовщиков, под сырой, перепуганный шепот толпы, под их застывшие, холодные взгляды я возвращаюсь к настоятелю Алиетту и, склоняя перед ним голову, улыбаясь, говорю:       — Я исполнил Вашу волю, настоятель.       — Чёрный лес будет доволен, — настоятель Алиетт произносит это, с теплотой прикасаясь ладонью к моей щеке.       Словом говоря, в тот день для всей «Свободы» я стал врагом.