Эхо Свободы

      

«Сиэн»

             Спустя пару рассветов бунтовщики вернулись с той стороны, а когда они увидели своих ослепших детей, их обуял гнев. И гнев этот был направлен на меня. Кто бы мог подумать. Один из этих ублюдков завалился в таверну, схватил меня за горло, таращился в мои глаза и пыхтел от беспомощности, потому что сделать нихрена не мог.       — Ты изуродовал моих детей… сукин сын…       — Ты изуродовал их через меня. Это разные вещи, козлина, — на моих устах растягивается эта скользкая улыбка, пока вена на его лбу вздувается так, что того и гляди, лопнет, — ну и чё ты мне сделаешь? Так и будешь таращиться?       — Ааа! — его беспомощный крик дребезжит у меня в ушах, глаза налитые кровью глядят на меня с ненавистью. А уже через секунду он заносит кулак у меня над головой, после чего впечатывает его мне в лицо. На секунду перед глазами всё темнеет, и я теряю равновесие, а затем чувствую второй удар, заставляющий меня согнуться пополам. Этот ублюдок поднял на меня руку. Он поднял руку на Меня. Какого хрена?       — Хах… я тебя сейчас замочу к херам… — на моих окровавленных губах снова растягивается эта улыбка. Я всегда испытываю воодушевление, когда люди, вроде него, дают мне повод для драки.       — Эй, выметайтесь из моей таверны!       — Драка! — крик толпы звучит глухо.       — Народ, ставки!       Посетители да завсегдатаи толпятся вокруг, убирая столы и стулья, кричат, галдят, да делают ставки. Этому чертову народу не хватало хлеба и зрелищ, сколько их не корми.       — Кружку эля на Сиэна!       — Тарелку свиных ушей на Улафа! Он порвёт этого доходягу пополам!       — Чертовы кретины, убирайтесь на улицу! Здесь вам не грёбаный ринг! — владелец таверны — долговязый Ивор в старом засаленном фартуке машет руками и сыплет ругательствами. Вечно его таверне доставалось от таких, как мы.       Замахиваясь со всей дури, я ломаю ему нос. Кажется, будто он с хрустом проваливается куда-то вовнутрь. На секунду он мешкается, трясёт башкой и едва не валится назад, но быстро приходит в себя, а затем я снова ловлю лицом очередной его удар.       — Ты ответишь за моих детей, сука!       — Я заставлю тебя извиняться, хах… — я широко улыбаюсь и добавляю: — ты будешь в ногах у меня валяться и умолять, чтобы я тебя простил… хах…       — Давай, задай ему, Улаф!       — Последний раз говорю — убирайтесь из моей таверны!       Хватая стоящую на столе кружку, я расшибаю её о его голову, после чего отшвыриваю его назад, упираюсь ногой в грудь. Чертов придурок падает на пол, но подняться никак не может. Подходя ближе, я наступаю ему на глотку и хватаюсь за ружьё. Передёргиваю затвор и приставляю дуло к его пустой башке. А затем повторяю, четко и громко:       — Извиняйся!       — Ни за что… — раздавленными легкими Улаф хватает воздух, пока его глаза смотрят на меня с бешенством, — пошел к черту!       — Давай же, будь хорошим мальчиком, скажи: «Извините меня, господин Нортхайм, я был полным кретином» и быть может, я над тобой сжалюсь.       — Сука… я придушу тебя… я…       — Кретин, подумай о своих детишках. Это твоя последняя жизнь. Ты больше не вернешься, если я тебе сейчас вышибу мозги. Давай, скажи это, м? — я нависаю над ним, снимая ружьё с предохранителя и взводя курок.       — Пошёл ты нахер, выродок!       — Ты сам нарвался… — я усмехаюсь, после чего сильнее прижимаю дуло к его лбу и нажимаю на спусковой крючок. Этот ублюдок зажмуривается, и вся таверна вместе с ним, кажется, замирает. Раздаётся щелчок, а затем моим смехом здесь заливается всё. Осечка? Нет. Я просто решил над ним поиздеваться, — чего? Небось в штаны уже напустил?       — Черт, Сиэн, проваливай отсюда к чертям! — взмокший от стресса Ивор указывает мне пальцем на дверь, перепуганный до смерти Улаф лежит на полу и дрожит крупной дрожью, народ потихоньку собирает выигрыш, лязгают тарелки с закусками, да гремят кружки с элем, а я стараюсь убраться оттуда, как можно дальше. Чертовы кретины совсем шуток не понимают.       Словом, куда бы я пошел, я везде нарывался на драку, ведь всюду были люди похожие на Улафа и желающие мне смерти. Необходимо было быть начеку, необходимо было быть осторожным. Но разве у меня получалось быть осторожным?       Трижды я стучу в дверь их дома, громогласно и навязчиво. Внутри раздаются быстрые шаги, на секунду они застывают у входной двери, а затем та отворяется. Он меряет меня своим придавленным полным ненависти взглядом и спрашивает, окидывая глазами мои окровавленные руки и разбитое лицо:       — Какого черта тебе здесь нужно, Сиэн?       — Хах… я тоже рад тебя видеть… — я опираюсь о дверной проём и наклоняюсь к нему чуть ближе, — эй, лисёнок, подлатай меня, а.       — Ты что, спятил? Убирайся отсюда прочь!       — Давай же, не будь таким недружелюбным, — не спрашивая, я вваливаюсь в его дом, прохожу вперед, откидываясь на спинку дивана, стоящего в гостиной, — есть у тебя что-нибудь крепкое, а, лисёнок?       — Какого хрена ты здесь делаешь!? Это же дом Нойманнов!       — Я не кретин, я в курсе, спасибо, что просветил. Ты так и будешь стоять столбом или уже плеснёшь мне чего?       — Тебе нельзя здесь быть. Ты должен уйти, — Хольт стоит, нависнув надо мной, таращится на меня так испуганно, и всё никак не может закрыть свой рот, — ты не можешь здесь быть… уходи, Сиэн.       — Ты разозлить меня хочешь, Хольт? — я хватаю его за запястье, с силой сжимаю и притягиваю к себе, после шиплю сквозь зубы: — я сказал, подлатай меня, пока не пожалел.       Хольт молча уходит вглубь коридора, после чего возвращается с пузырьками, бинтами и травами. Он молча ставит их на стол и изредка поглядывает на меня исподлобья. Хольт откупоривает один из пузырьков, прикасается к моей разбитой руке, вновь смотрит на меня с той же знакомой ненавистью, но больше не говорит ни слова. Я знаю, что он меня боится. Они все меня боятся.       — Прости, я был слишком резок, хах… я тебе благодарен, лисёнок, — я кладу свою ладонь ему на голову и нежно взъерошиваю мягкие рыжие волосы. В его глазах мелькает обида.       — Тебе не передо мной нужно извиняться, а перед Марной.       — Вот кто точно от меня извинений не дождётся, так это твоя курица Марна. И вообще, я поступил тогда чересчур милосердно, тогда как мог вынести ей к чертям её куриные мозги. Ей стоит быть благодарной, не находишь? Впрочем, можешь не отвечать.       — Зачем ты сюда пришёл?       — Хотел повидаться с тобой. Ты не рад меня видеть?       — Ты покалечил мою жену. Ты серьезно? Рад ли я тебя видеть? Это даже звучит, как издевательство.       — «Покалечил» — слишком грубое и громкое слово. Прошу, не начинай. Когда я слышу из твоих уст словосочетание «моя жена», меня начинает тошнить.       — Может, тебе стоит обзавестись своей и оставить уже в покое все эти глупости? — когда Хольт начинает размышлять о моём возможном светлом будущем — меня тоже начинает тошнить, — Фрита хорошая девчонка, почему бы не попробовать всё вернуть?       — Фриту я и так трахаю. Какой смысл всё возвращать?       — Как ты можешь так о ней говорить? Вы ведь…       — Прекрати, я не собираюсь ничего возвращать. Всралось оно мне. Я не хочу быть долбанным женатиком с кучей непонятных детей, — я откидываюсь на спинку, пока Хольт аккуратно перевязывает мои руки, — я чувствую, что вернулся для чего-то куда большего.       — И чего же, например? Набивать морды придуркам в тавернах, да калечить детишек?       — И ты туда же? Я лишь исполняю волю настоятеля, нехрен делать из меня монстра.       — Исполняешь, это верно… — Хольт кивает головой, добавляя: — но тебе это нравится. Нравится причинять им боль, нравится делать то, что ты делаешь.       — И что в этом плохого? Таково моё предназначение. Научись наслаждаться своим.       — Ты знаешь, что это невозможно.       — Тогда и не мешай другим, лисёнок.       — И всё-таки… — Хольт выкидывает окровавленные бинты, сваливает их в одну кучу с пустыми пузырьками и снова обращает на меня свой обиженно-придавленный взгляд, — ты здесь… разве ты не боишься?       Спрашивая это, Хольт поднимает глаза вверх, озираясь по углам дома, я следую его примеру, но ничего там не вижу.       — Чего я должен бояться?       — Беды… — Хольт отвечает тихонько и снова озирается. Берет в руки чистые салфетки, вскрывает пузырёк и двигается ко мне ближе, наклоняясь к моему разбитому лицу, а я перевожу на него взгляд и не свожу с него глаз. Втягивая носом кислород, я чувствую запах его кожи и полевых трав. Он сдувает тонкую прядь своих рыжих волос и облизывает свои бледные губы.       — Насрать мне на эту вашу беду. Я в неё не верю. Пусть все эти кретины обходят вас стороной, если им так нравится. У меня такой нужды нет.       — Ты так говоришь, потому что ещё не столкнулся с ней.       — Может, если ты перестанешь в неё верить, она и тебя не коснётся?       — Было бы славно, будь оно так, — Хольт прикладывает пропитанную травяным отваром салфетку к моему лбу и смывая кровь, спрашивает, глядя на вытатуированный на моём лбу молодой месяц: — что он значит?       — Понятия не имею. Подарочек от прошлого Сиэна, — я протягиваю руку и касаюсь его шеи, отворачивая воротник. На его горле виднеется огромный рваный шрам, — а это откуда?       — Подарочек от прошлого Хольта.       — Это шрам от выстрела.       — С чего ты это взял?       — Уж поверь, я знаю, как выглядит шрам от выстрела. Кто его тебе оставил? Хочешь, я ему башку оторву?       — Я… я не знаю, откуда он… — Хольт отворачивается, явно не желая говорить об этом, — слушай, тебе не пора идти?       — Что, даже не предложишь мне остаться?       — Мы с тобой не друзья, Сиэн. Никогда ими не были и никогда не будем.       — Снова ты начинаешь… — я усмехаюсь, хватая его в охапку и притягивая к себе, а Хольт сопротивляется мне, как и обычно, — лучше не рыпайся, лисёнок, хуже будет.       — Ты не можешь просто вломиться в мой дом и делать всё, что тебе вздумается.       — Помнишь, ты сказал, что я ненавидел тебя. Скажи мне, за что?       — Это был прошлый Сиэн, а мы не говорим о прошлом.       — Когда я вышел из черного леса год назад, во всей этой дыре я вспомнил лишь тебя. Я думаю, что неспроста. Мы были связаны?       — Мы никогда не были ничем связаны, — Хольт отвечает, глядя мне в лицо, и кажется, будто в его глазах нет ни капли лжи. Но почему из всех я помнил лишь его?       — Ты говоришь так, чтобы позлить меня?       — Мне нет смысла тебе лгать. Мы не были ничем связаны. Никогда.       Между нами повисает эта тишина и темнота, я слышу лишь его дыхание и вижу блеск его глаз. Я прикасаюсь к его щеке, провожу пальцем по его влажным губам и всё вспоминаю тот первый день. Тот рассвет, с которым я вернулся из черного леса год назад. Вспоминаю его взгляд, его лицо, то облегчение, с которым он меня тогда встретил. Я облизываю свои пересохшие губы и шепчу ему:       — Ты не выходишь у меня из головы, Хольт. С тех пор, как я вернулся.       — Мне жаль.       — И это всё, что ты можешь сказать?       — А что ещё я могу тебе сказать? У меня своя жизнь, у тебя своя, и я надеюсь, что они никогда не пересекутся. Вот и всё.       Хольт называл меня жестоким, но сам был ничуть не лучше. Постоянно только и норовил ляпнуть какую-нибудь гадость. Но, честно говоря, мне было всё равно. Так или иначе, я верну его, это лишь вопрос времени.       Вскоре пошла на поправку и Марна, а я уже думал над тем, как покалечить её снова. Отныне сучка держала свой рот на замке и старалась даже не смотреть в мою сторону. Хольт носился за ней по пятам, не оставляя её одну ни на миг, а мне казалось, будто он от меня ускользает.       Жизнь горожан с появлением нового настоятеля изменилась и наверняка я слукавлю, сказав, что все они смирились с его новыми правилами. В глубине души каждый из них думал о том, как от него избавиться. По городу начали гулять слухи о тайных собраниях вдали от посторонних глаз, о недовольных и ищущих справедливости. Люди всё ещё горели от гнева. То тут, то там мелькали одноглазые жители «Свободы» ощутившие на себе прикосновение настоятеля Алиетта. Казалось, будто на наш городок снизошла тревога, беспомощность, а вместе с ней странное тягучее предчувствие чего-то страшного.       — Исполни мою волю, Сиэн, — его тёплая ладонь, пропахшая сырой землей мягко касается моей щеки, а я склоняю голову, не мешкая, передёргиваю затвор и одним быстрым выстрелом сношу провинившемуся башку.       Мне всё равно на галдящую толпу, жаль лишь, что Хольту снова придётся его сожрать. Я покорно склоняю голову перед настоятелем Алиеттом и преданно шепчу, улыбаясь, как он любит:       — Я исполнил Вашу волю, настоятель.       Чем больше было недовольных, тем чаще они попадали на расстрельную стену. Зачастую их наказывали, лишая света, но в исключительных случаях настоятель Алиетт их не жалел. И почему они просто не могли привыкнуть к новому положению вещей? В сущности ведь, ничего кардинально не поменялось, но чертовым людям извечно необходим был повод для несогласия.       Прошлый настоятель был для «Свободы» этаким добреньким дядюшкой, к которому каждый желающий мог обратиться за советом или помощью, которого люди не боялись, но уважали, с которым считались и на которого рассчитывали.       Настоятель Алиетт же вызывал в них страх и неизвестность. И даже если они и хотели бы к нему подойти, отчего-то они этого не делали. Его настроение сложно было считать. Он всегда выглядит одинаково умиротворенно, словно не от мира сего. Он будто был здесь и будто не был. Он словно блуждал по миллионам таких городков, как наш и был во всех них одновременно. Он был оторван от реальности, а пропасть между ним и всеми нами казалось необъятной.       — Ну и?       — Что? — Райзен делает такой вид, будто не понимает, о чем речь, засранец.       — Ты всю ночь пробыл с настоятелем, что вы делали?       — Это что, допрос? Хах… — Райзен издевательски подсмеивается, но отвечать не спешит.       С тех пор, как черный лес даровал нам нового настоятеля, Райзен то и делает, что крутится возле него, словно приклеенный, ходит за ним по пятам, что-то выспрашивает, задаёт вопросы, кажется, не отходит от него ни на шаг и это начинает порядком бесить.       — Ты… ты проторчал с ним всю ночь… чем вы, твою мать, занимаетесь?       — А сам как думаешь?       — Не-ет, хах… это невозможно… — улыбка сходит с моих уст, когда я вижу его довольный взгляд, — что, серьезно? Ты не можешь просто молчать, Райзен!       — Разве?       — Черт, я тебе не верю! Это же настоятель, он не мог купиться на твои дурацкие уловки.       — Он на них и не покупался. Или… ты хочешь сказать, будто я не могу очаровывать без них? — Райзен спрашивает, мягко облизывая свои губы и нежно касаясь моей щеки.       — Хватит мне зубы заговаривать! — я отталкиваю его руку, а внутри отчего-то ощущаю укол ревности, — зачем ты вообще это делаешь? Зачем таскаешься за ним по пятам?       — Ты знаешь, зачем, Сиэн, — Райзен говорит это со своей сладкой улыбкой и мягко ухмыляется. Ненавижу его таким. Он блуждает по спальне, взъерошивает свои длинные волосы, а затем плюхается на постель, а я всё ещё окидываю взглядом его обнаженную светлую спину, упругую задницу. Как же я его порой ненавижу и как хочу, — а ты… готов перебить здесь всех, ради его улыбки. Почему?       — Я делаю то, что должен, а не пытаюсь залезть ему в штаны.       — Ты переходишь все границы, Сиэн.       — Я исполняю его волю.       — Ты становишься жестоким.       — Я всегда таким был.       — Не был. Никогда не был.       — Может, прошлый Сиэн и не был. А я есть. И буду таким всегда, хочешь ты этого или нет, — я говорю, садясь на постель, а моя рука сама тянется к нему. Я провожу ладонью по его теплой спине, слыша, как Райзен нежно постанывает. Моя рука мягко сжимает его ягодицы, опускаясь всё ниже, мои губы прикасаются к его плечам. Я втягиваю носом запах его кожи — смесь полевых трав и смоковницы, а желание трахнуть его с каждой секундой становится всё более безумным, — зачем ты меня постоянно дразнишь? Ты ведь делаешь это специально… обнажаешься передо мной, провоцируешь… тебе это нравится?       — О, не говори глупостей, Сиэн, я всего лишь такой, какой есть, — Райзен любяще улыбается, после чего прикасается к моим губам влажным поцелуем, а мне чертову крышу сносит всякий раз, когда он оказывается так близко. Я хватаю его одной рукой за волосы, второй хватаю за член, открываю рот и крепче присасываюсь к его губам. Я слышу, как он стонет мне в рот, чувствую, как у него встаёт, чувствую, как встаёт у меня, а затем я слышу его голос, и он доводит меня до бешенства.       — Остановись, Сиэн.       — Нет.       — Остановись.       — Иди к черту.       Райзен хватает меня за голову, прикасается к моему уху, а затем я слышу его голос, и всё, словно утопает в темноте. В густой тьме и жуткой, звенящей тишине. Когда я открываю глаза, в спальне нет уже никого, а за окном почему-то вечер. Разве сейчас был не рассвет? Чертов Райзен. Ублюдок. Этот сучий сын постоянно меня использовал, но злиться на него слишком долго у меня никогда не получалось.       После ночей, проведенных с настоятелем Алиеттом, Райзен становится словно сам не свой. Он может загружено пялиться на горизонт, на черные шпили, туда, куда обычно смотрит сам настоятель, подолгу копаясь в своих мыслях, а стоит его одёрнуть, так он тут же делает вид, будто ничего не произошло.       — Какого хера, Райзен?       — А, это ты, Сиэн… Я и не услышал, как ты подошёл.       — Ну, во-первых, ты меня вырубил. А во-вторых, у тебя такое лицо, будто ты узнал дохрена лишнего. Давай, колись, в чем дело?       — Ты наивно принимаешь задумчивость за скрытность, Сиэн. Не нагнетай, прошу.       — Ты лицо сейчас своё видел вообще? Что происходит?       — О, Сиэн, ну что за допрос снова? Тебе ещё не наскучило?       Словом, он мне так ничего и не сказал, а его состояние меня напрягало лишь больше. А больше всего напрягало то, что он постоянно таскался за настоятелем и чем ближе он был к нему, тем дальше он был от меня, мой единственный, родной оплот. И сколько бы вопросов я ему не задавал, в ответ я видел лишь его нежную улыбку, которая не вносила никакой ясности, но всякий раз так прекрасно сглаживала углы. Сглаживать углы Райзен умел лучше всего.       Райзен никому никогда ни черта не говорил, лишь задавал вопросы и только и делал, что выуживал чужие секреты, не давая ничего взамен. Я помнил его лишь последний год, но этого было достаточно, чтобы сказать наверняка — не доверяй ему. Сучонок солжёт и глазом не моргнёт. Как же я ненавидел его в такие моменты. Всё потому, что без него я ощущал себя таким одиноким, что то и дело пытался нарваться на неприятности.       Я встретил её в саду, она собирала упавшие на землю яблоки и обтирала их подолом своего платья. А едва увидев меня, испуганно ахнула и попятилась назад. Не моргая, она таращилась на меня так, будто я пришёл повторить содеянное. Ох, Марна, и ведь нельзя сказать, что ты не ошибалась.       — Что ты здесь делаешь, Сиэн? — её голос дрожит, когда она спрашивает, а взгляд то и дело, бегает по сторонам в поисках защиты. Хольт ушёл часом раннее, так что никакой защиты здесь не предвидится.       — Ты знаешь, что мне нужно, верно? — я спрашиваю, делая шаг ей навстречу, а она       мотает головой и делает шаг назад.       — Чего ты хочешь?       — Я хочу, чтобы ты его оставила.       — Ч-что? О чем ты говоришь, Сиэн? — её лицо перекашивает эта испуганная, непонимающая гримаса. Марна не сводит с меня глаз и продолжает медленно пятиться назад.       — О Хольте. Я хочу, чтобы ты его оставила. Или никак не доходит?       — Хольт — моя семья, ты не можешь просить меня об этом.       — Был твоей семьей, а теперь всё изменится. Ясно? — я подхожу к ней вплотную, после чего вновь повторяю свою просьбу: — скажи ему, что уходишь или придумай ещё какую-нибудь херню. Я хочу, чтобы завтра тебя здесь не было.       — Ч-что? Сиэн, ты в своём уме? Хольт мой муж, у нас семья, с чего я должна…       — С того, что я так сказал. А ещё с того, что наверняка ты дорожишь своей последней жизнью, верно? — я приближаюсь к её перепуганному лицу, касаюсь её холодной щеки, а в её глазах застывает ужас.       — Это что, угроза?       — А на что похоже?       — Если ты со мной хоть что-нибудь сделаешь, настоятель Алиетт накажет тебя.       Я прикасаюсь к её волосам и нежно убираю прядку за ушко, чувствуя, как она вздрагивает. Вспухшее лицо с ещё не до конца отошедшей синевой кажется напуганным.        — Советую тебе меня послушать и не делать глупостей.       Страх и ненависть так и горят в её глазах. Она беспомощно поджимает губы, смотрит на меня со знакомой злобой, но сделать нихрена не может. Пожалуй, это единственные моменты, когда мне нравится её видеть. Она шумно втягивает ноздрями воздух, и будто потеряв всякий страх, говорит придавлено:       — Я его не оставлю.       — Ма-арна, мы ведь оба понимаем, что будет дальше. Ты уверена, что хочешь этого?       — Мне всё равно. Ты сам сказал, это моя последняя жизнь и я проживу её для него, или ради него. Без разницы, — Марна поднимает дрожащую руку и указывает в направлении дороги, — а теперь уходи отсюда.       — Хах… — я усмехаюсь, глядя в её напуганные глаза. Такая Марна мне нравится больше, такая Марна даёт мне право на жестокость. Я хватаю её за глотку, сдавливаю пальцами и шиплю сквозь зубы: — я придушу тебя нахер, маленькая сучка.       Я крепче стискиваю пальцы на её глотке, а её лицо краснеет. Глаза налились слезами и кровью, она хватает ртом воздух, а я приближаюсь к ней ещё плотнее, шепчу ей на ухо, полный решимости:       — Повторяю в последний раз — оставь его, иначе я вернусь и закончу начатое. Ты услышала меня?       Хольт и Марна. Никто во всей «Свободе» не подходил так друг другу, как эти двое. Никто к ним не относился с теплотой, но все понимали, что они друг для друга подходят просто идеально. И порой от этого идеального тандема изрядно тошнило.       Уж не знаю, каким был прошлый Сиэн, но я нынешний на дух не переносил, когда обстоятельства складывались так, как я того не хотел. И так уж вышло, Марна стала этим большим обстоятельством, которое положило начало маленькой истории.       Нашей истории.