Глава 7
8 января 2025 г., 00:28
«Сиэн»
Замерший от ужаса Хольт устремил на неё стеклянный взгляд, полный недоумения. Он мотает головой и повторяет из раза в раз, кажется, перестав дышать: — Она просто уснула… она просто уснула… нет… она просто спит… — Хольт падает на колени, когда понимает, что разбудить её не удаётся, а его тихий скулёж разносится по всей улице, доводя всех окружающих до мурашек. — Черт, отойди от него подальше… — зеваки, обступившие его, держатся на расстоянии, боясь, вероятно, привлечь к себе беду Нойманнов. Но вряд ли здесь дело в беде. Марна рухнула посреди улицы, как ни в чем не бывало. Ещё минуту назад она стояла на ногах, а теперь лежала с разбитой головой, а её глаза закатились ввысь, бесконечно взирая на голубое небо. Не иначе, как удачей это не назвать. Ты ведь не думаешь, будто это я ей помог, так ведь? — Помогите ей… помогите, кто-нибудь… прошу… люди… — Хольт, сидя на коленях, поднимает заплаканные глаза и озирается в поисках помощи, но люди к Нойманнам безжалостны. Они лишь глядят на него с прежним отвращением, но не предпринимают никаких попыток ему помочь. Черт, что за стадо кретинов. Неужели они и в правду верят в беду? — Эй, поднимайся, — я протягиваю ему руку, резким движением поднимая на ноги, а Хольт беспомощно продолжает озираться на окружающих нас людей, на лежащую на земле Марну, на меня и кажется, будто в его глазах застыла боль. — Она же не умерла… ей ведь можно помочь, правда? — остекленевший взгляд Хольт кажется рассеянным, таким, будто он и сам не верит, что это случилось. — Нихрена ты ей уже не поможешь, пойдём, — я хватаю его за руку и тяну за собой, а Хольт упирается ногами в землю и пытается снова прильнуть к её мертвому телу. — Нет! Нет, я не оставлю её так, я не оставлю! Отпусти! Отпусти, Сиэн! — Черт, да что ты такой несносный, — я хватаю его в охапку, закидываю на плечо и волоку прочь от толпы зевак. Рыдая, Хольт колотит меня по спине и не перестает кричать. Я знаю, что ему больно, но это ненадолго. Так или иначе, эта боль ничто по сравнению с той, которую он жрёт у прощального стола каждый раз, когда «Свобода» теряет своих детей. Он справится. Он справлялся с вещами и похуже этого. — Отпусти! Отпусти меня! Сиэн, хватит! — Тебе стоит успокоиться, лисёнок, слышишь? Скоро всё закончится. — Я должен ей помочь! Я должен! — Прекрати визжать, ты ей не поможешь! — Вернись! Прошу, вернись! Сиэн… — его болезненный голос превращается в хрип, в бесконечный неутишимый вой, а я крепче сжимаю его в своих руках и несу к полям сорго, подальше от этого ужаса. Как и с любой болью, с этой Хольт решил справиться привычным ему способом — кричать. Кричать, пока есть силы, кричать, пока не посадишь голос, кричать, пока легкие не станут жечь от боли. И он кричал. Кричал, пока я был рядом. Кричал, пока глохли мои уши. А я впивался пальцами в его спину, стискивал зубы, чтобы сдержать эту чертову улыбку и думал о том, что смерть Марны того определенно стоила. Ох, Марна, так меня ты ещё никогда не радовала, моя маленькая крошка. — Я не верю, Сиэн… — Хольт шепчет сорванным от крика голосом, а я нежно поглаживаю его по спине, — это какой-то сон… я не понимаю… — Никакой это не сон. Это случилось взаправду, а тебе стоит взять себя в руки, слышишь? Кончилась её жизнь, но не твоя. — Она больше не вернется… она никогда не вернется… единственная, кому я был нужен по-настоящему… — Хольт говорит это и снова начинает скулить, да рыдать. — Ты нужен мне, лисёнок… слышишь? Мне нужен, — я растираю его влажные щеки своими ладонями, а он шмыгает носом и не перестает рыдать и глядеть на меня с болью. — Это не правда. Ты сам не понимаешь, о чем говоришь… — Это ты нихрена не понимаешь. После того, как Хольт сожрал её боль, в полях сорго снова пронёсся его охрипший крик. Я с ужасом прижимал его к себе, а мне казалось, будто его сердце вот-вот остановится, до того ему было больно. Я прикасался к его губам самокруткой из синих листьев и старался быть рядом, старался убедить его в том, что я рядом. — Затягивайся, лисёнок, полегче станет. — Я не могу больше так… не могу, Сиэн… — заплаканный и бледный, с покрасневшими от слез глазами, он смотрит на меня убитым взглядом и только повторяет это из раза в раз. — Ты-то не можешь? Брось, Хольт, ты самый сильный из всех, кого я знаю. Самый сильный во всей этой дыре, ты и сам не представляешь, что ты можешь, глупый. — Я хочу уйти, Сиэн… — Что ты несешь такое, твою мать? Я тебя никуда не отпущу. Уйти он, блять, решил. Ты что, совсем спятил? Ты решил на Халена оставить своё предназначение? Этот сопляк не справится, ты и сам знаешь. — Я не хочу здесь оставаться… я устал… я так устал, Сиэн… — Хольт беспомощно валится на меня, а я запускаю свои пальцы в его пламенные волосы и стараюсь его успокоить, а он не перестает говорить об этом. Об уходе в черный лес и бесконечной усталости от жизни. — Прекрати об этом думать, я серьезно. — На моё место придёт другой Хольт, без этой боли… другой Хольт… который не будет тебя ненавидеть. Разве ты не этого хочешь? — Мне не нужен другой Хольт, — я прикасаюсь к его влажному лицу и, заглядывая в его глаза, добавляю: — мне нужен Хольт, который меня ненавидит. — Отпусти меня, Сиэн… я всё равно уйду на ту сторону… — Хольт говорит об этом без тени сомнения, а мне становится тошно от его решения. Я нежно заключаю его в свои объятия и шепчу ему на ухо на полном серьезе: — я тебе ноги сломаю, если ты попробуешь это сделать, слышишь меня, лисёнок? Я заглядываю в его глаза, и, кажется, будто его взгляд застыл от ужаса. Он не говорит мне ни слова, но его глаза… его глаза и так уже мне всё сказали. Он считает, будто я этого не сделаю. Считает, будто он уйдёт в черный лес, избавив себя от моего назойливого внимания. Ох, лисёнок, не в этот раз. — Умоляю, Сиэн… прекрати это… ты не можешь… — слезы текут по его побледневшим щекам, а красные глаза уставились на меня с мольбой. — Пообещай мне, что не уйдёшь в черный лес. — Сиэн… пожалуйста… — Пообещай мне. Улыбка исчезает с моего лица, а эта глухая тишина повисает между нами, гнетущая и наполненная его тревогой. Я не свожу с него взгляда, а Хольт открывает рот, но не может произнести этого вслух. Духу не хватает. Он намерен меня оставить. Гадёныш в самом деле намерен меня оставить здесь. Я стискиваю зубы, пытаясь унять поднимающуюся злобу, но когда она разгорается, её уже не остановить. Ему ли это не знать. — Сиэн? Я наклоняюсь ближе к его лицу, прищуриваюсь и произношу, снимая с плеча ружьё: — Ты больше никуда от меня не денешься. Кажется, будто сейчас я чувствую его страх своей кожей. Его подбородок дрожит, а зубы стучат от ужаса. Недолго думая, Хольт вскакивает и срывается с места, а я крепче сжимаю в руках ружьё и несусь за ним следом. Нас разделяют каких-то несколько футов, прежде, чем я хватаюсь за ружьё обеими руками, а затем, размахнувшись, со всей дури луплю ему прикладом по коленям. Даже и не знаю, что я услышал первым, хруст костей или его крик, но поля сорго снова наполнил болезненный вой. Хольт рухнул наземь, беспомощно роя пальцами землю и визжа от боли. Я знаю, это не самая страшная боль в твоей жизни, лисёнок. И ты это знаешь. — Умоляю, Сиэн… остановись! Упираясь ногами в землю, я крепче хватаюсь за ружьё и снова заношу его над головой. Его залитые слезами глаза глядят на меня в ужасе, а я, делая глубокий вдох, опускаю на него стальной удар, вкладывая в него всю свою силу. Больше ты от меня не убежишь, лисёнок. Хольт не кричит потому лишь, что от боли отключается, а я окидываю его взглядом, и мне становится его до безумия жалко. Честно. Я очень сожалею о том, что только что сделал, но разве можно было по-другому? Когда Хольт пришёл в себя, я держал его за руку, я оставался с ним рядом, с моим маленьким рыжим солнышком. Но стоило ему меня увидеть, как он тут же одёрнул руку и отвернулся в сторону. Я уже говорил, каким порой он бывает капризным? — Посмотри на меня, Хольт. Отвернувшись, он даже не смотрит в мою сторону, а я вижу, как по его щекам снова текут слезы. Я вижу, как его лицо перекосило от этой боли и боли скорее не физической. Боли куда более глубокой, чем от пары сломанных костей. — Посмотри на меня, пока я тебе ещё что-нибудь не сломал, Хольт. — Что ещё тебе нужно!? — его крик дребезжит в крохотной комнате, а потом я слышу, как он начинает задыхаться от обиды и злобы, как до крови кусает свои губы, как до белеющих костяшек сжимает краешек покрывала. — Я сделал это, потому что люблю тебя. Я сделал это, чтобы тебя спасти. Никто в чертовой «Свободе» не хочет, чтобы ты жил так, как хочу этого я. Каждый из этих ублюдков желает тебе смерти, но не я, лисёнок, — я наклоняюсь к Хольту ближе, добавляя: — и если веру в это нужно в тебя вбить, я это сделаю. — Ты чертово чудовище, Сиэн… Очень скоро слушок о произошедшем дошел до настоятеля Алиетта. Визит на расстрельный помост не заставил себя долго ждать. Честно говоря, я ожидал этого. Я покалечил пожирателя, разве мне могли спустить это с рук? Жители «Свободы», явно без ума довольные предстоящим наказанием, толпились вокруг расстрельной стены, перешептывались, переглядывались, тыкали в мою сторону пальцами и плевались своими язвительными, желчными комментариями. С наказанием я смирюсь, но с их чертовым восторгом смириться было сложнее. Слепой взор настоятеля Алиетта был устремлен на меня и в его глазах, совершенно ничего не видящих, очень уж хорошо читалось это разочарование. Когда он подошёл ко мне ближе, он так и сказал: — Ты разочаровал меня, Сиэн. — Простите, настоятель… — я стоял перед ним, и стыдно мне было лишь за то, что я его подвёл. — Ты исполнишь мою волю, Сиэн? — Как и всегда, настоятель, — я произношу с улыбкой, а настоятель Алиетт протягивает мне нож, делает шаг вперед, прикасается теплой ладонью к моей щеке и произносит: — Лиши себя света. Первая мысль, которая пронеслась в моей голове, была «Неужели я больше не увижу лицо Хольта?». Моя рука повисла в воздухе, не в силах принять нож, не в силах на сей раз исполнить его волю. Я смотрел в его лицо, не в силах просить об ином, а настоятель лишь повторил свою просьбу вновь: — Лиши себя света, Сиэн. Исполни мою волю. Мои пальцы дрожали, а эта чертова картина промелькнула у меня перед глазами, то, как я беру в руки нож, то, как вгоняю его в себя и на секунду моё дыхание спирает. Жители «Свободы» затаили дыхание, эти сукины дети внутри ликуют, я знаю, я отсюда слышу их улыбки и злорадство. Настоятель Алиетт устремил на меня белёсые глаза, он выжидающе протягивает мне нож, а я не перестаю смотреть в его лицо. В лицо, которое, кажется, меняется на глазах, сменяя разочарование яростью. Настоящей яростью. А его криком наполняется расстрельный помост, его яростный крик окутывает собой всех собравшихся и оседает у меня в голове: — Исполни мою волю! ИСПОЛНИ МОЮ ВОЛЮ, СИЭН! Сию же минуту, блять, исполни мою волю! Впервые за всё время я вижу его таким. Таким другим. Полным ярости, полным гнева и разочарования, чувствующим. Отчего мы все думали, будто настоятель Алиетт этого лишён. Он всегда был крайне спокоен, улыбчив и загадочен. Но теперь я понимал, это лишь на первый взгляд. Я забираю у него из рук нож, касаюсь острого лезвия и снова вскидываю на него взгляд, по толпе проносится густой, злорадный шёпоток. Я поднимаю глаза на голубое небо, и мне кажется, будто я вижу его в последний раз. Такое чистое, такое яркое небо. Задержав дыхание, я крепче сжимаю рукоять ножа, поднося острие ближе к своему лицу. Невольно я оглядываюсь на Райзена, стараясь как можно детальнее запомнить его красивое, изящное лицо. Мой взгляд скользит по его утонченному силуэту, а мне становится так до жути больно от того, что я могу его больше не увидеть. Черт, я хочу его видеть. Стискивая зубы, я подношу острие ближе, и ещё крепче сжимая рукоять ножа, с силой вгоняю в свой левый глаз. В моей голове словно что-то лопается, а кровь начинает шуметь в ушах. Я и боли-то по началу не чувствую, лишь вижу кровь, которой залиты мои дрожащие до безумия руки. Чем крепче я сжимаю рукоять, тем сильнее они дрожат. Я вижу окровавленное лезвие, то, как оно блестит на солнце, а моя чертова голова идёт кругом. Я что, в самом деле, это сделал? Второй. Остался второй. Когда я подношу к своему лицу лезвие снова, настоятель Алиетт хватает меня за запястье, крепко его стискивая своими пальцами, а его крик снова меня оглушает: — Я не забрал твоё зрение и это моя милость! Посмеешь тронуть моего пожирателя ещё раз, и я заберу у тебя всё, Сиэн! Я ЗАБЕРУ У ТЕБЯ ВСЁ, ЧТО ТЫ ИМЕЕШЬ, ТЫ СЛЫШИШЬ!? — Да, настоятель… — я склоняю перед ним голову, а кровь капает на мои тяжелые ботинки. В голове всё гудит от боли, лицо горит, стук крови гремит в ушах, а моё сердце колотится, что есть сил. Черт, я его подвёл. Я так его подвёл. Когда гул толпы затихает, настоятель Алиетт хватает меня за горло и, приближаясь к моему уху, шепчет: — Сделаешь ещё хоть что-нибудь против моей воли — пожалеешь, Сиэн. После случившегося жители «Свободы» таращились на меня, как на побитого пса. Семейство Нойманн смотрело на меня волком, впрочем, они и раньше не отличались особым дружелюбием в мою сторону. Некоторые из жителей подходили ко мне и язвительно отпускали свои долбанные, неуместные комментарии, на подобие: — Ну что, как тебе оказаться на месте наших детей? Нравится? А я злобно шипел им в ответ: — Я тебе гадине язык вырву. Настоятель защищает Хольта, но не тебя, свинья. Так что заткни свою пасть, пока не отхватил! — я толкаю его и прохожу мимо. Чертовы сукины дети. Денёк и в самом деле выдался на редкость паршивым. Когда я увидел себя в зеркало, меня чуть не стошнило. Я смотрел на свой покалеченный глаз, и мне некого было в этом винить. Совсем некого. — На кой черт ты сломал ему ноги? — Райзен тоже спрашивает меня об этом с разочарованием. — Он хотел уйти в черный лес. Разве я не должен был его остановить? — Да, но… черт, не ломая же ему ноги, после того, как он и так потерял жену? Это же… это какое-то безумие, Сиэн… что с тобой не так? — Я уже поплатился за это. Может, хватит действовать мне на нервы? Если ты пришёл сюда за этим, можешь смело развернуться и идти к черту, Райзен. — Я принёс тебе кое-что… — Да ну? — Это Каиса тебе передала. Подумала, что тебе понадобится, — Райзен протягивает красную повязку на глаз, такую же, какую носит сама Каиса после того, как я вырезал ей её собственный. Такую, какие носят почти все беглецы и нарушители, у которых я отнял свет. Отличная ирония. — Я оценил шутку. Спасибо, — я хватаю повязку, снова смотрю на себя в зеркало и тут же отворачиваюсь. Райзен берет её в руки, ласково убирает мои волосы и аккуратно повязывает её на мой вырезанный глаз. Он мягко кладет свои руки мне на плечи и нежно целует в макушку. — Ты ведь больше не будешь творить глупости, Сиэн? — Настоятель Йен был другим, да? — я раздумываю, вспоминая его, — Йен бы даже не обратил на это внимание, на всё, что я делаю. Старику всё было до фонаря. — Я тебе уже говорил об этом. Настоятеля Йена больше нет. Теперь всё будет иначе, — Райзен садится на краешек стола напротив меня, — кроме того… ты прав, настоятелю Йену было всё равно. Но Алиетту нет. Он на самом деле беспокоится о «Свободе». Он нас бережёт, как никто другой. — Отчего же? — От… — Райзен запинается, отвечая, — лишь настоятель Алиетт ведает это. Да и, то, что произошло…неужто ты не чувствуешь за собой вины? — Я чувствую. Я погорячился и сожалею об этом. Может, замнём уже тему? Словом говоря, на жителей «Свободы», на всех них мне было плевать. Но не на Хольта, визит к которому не заставил себя долго ждать. Семейство Нойманн, увидев меня, с порога начала сыпать ругательствами, да махать руками, как сумасшедшие. Но даже на них мне было всё равно. Эти Нойманны вечно чем-то недовольны, судить их за это сложно, да и, в целом, бессмысленно. Но с недовольством Хольта сталкиваться было паршиво. Нет, я понимаю, он имел на него право. Но, с рассвета прошло столько времени, не пора ли бы уже остыть? — Я не хочу тебя больше видеть, Сиэн, убирайся. — А я хочу видеть тебя… хочу видеть тебя постоянно… — я говорю, широко улыбаясь, а его взгляд зависает на моей красной повязке. — Какого черта с тобой произошло? — Ах, это… мне идет? Хах… — я прохожу в его спальню, плюхаясь в кресло напротив постели, — по-моему, я выгляжу стильно, не находишь? Красный прекрасно контрастирует с цветом моих глаз, как считаешь? — Что? — Только погляди на это… — я оттягиваю край повязки, а Хольт глядя на мой вырезанный глаз, отворачивается в сторону. — Какого черта? — Суд настоятеля Алиетта… за то, что я с тобой сделал. Эти сучьи дети говорят, поделом. Но много ли они понимают в справедливости? — я пересаживаюсь с кресла на краешек его постели, наклоняясь к Хольту ближе, — я ведь не желал тебе зла, лисёнок. Знаю, что погорячился, но ты ведь меня знаешь, по-другому у меня не выходит. — Ты мне чертовы ноги сломал! — Да, но… согласись, тебе не стоило говорить мне об уходе. Неужели ты не согласен? Или ты думал, будто я с ним смирюсь? — Сиэн, что мне нужно сделать, чтобы ты оставил меня в покое? — О, лисёнок… — я мягко взъерошиваю его рыжие волосы, — ты ничего с этим уже не сделаешь. Я помогу тебе встать на ноги, я буду рядом, буду тебя поддерживать, хочешь ты этого или нет. Я помогу пережить тебе эту боль. И однажды ты привыкнешь… так ведь это происходит? — Ты ничего не понял, Сиэн… — Хольт говорит, едва заметно улыбаясь, — мне проще уйти на ту сторону, не потому, что мне тяжело жить. Мне проще уйти на ту сторону, потому что я не хочу жить с тобой бок-о-бок. Это ты понимаешь? — Ты хоть слышишь, как грубо это звучит? Я тебе желаю лишь добра, лисёнок, ну что ты как… в самом деле. — Вероятно, у нас с тобой разные представления о добре, Сиэн. После моего ухода Хольт решил покончить со всем, что его тяготило, со всем, что гложело его последнее время. И у него это получилось. Новость о его самоубийстве пронеслась по всей «Свободе», едва наступил рассвет. Люди выходили на улицу, осознавая, что лишились своего пожирателя. А я всё никак не мог поверить в то, что это происходит на самом деле. Он ведь не мог умереть. Наверняка Нойманны сказали так, чтобы всех проучить. Это ведь Хольт, как он может умереть? — Это всё шутка, так? — я спрашиваю у фру Хильды, а она уставилась на меня заплаканными глазами, даже не отвечая. Я прохожу вперед, поднимаясь по лестнице в спальню Хольта, а когда открываю дверь, передо мной предстает окровавленная постель. Всё здесь залито его кровью, абсолютно всё, и этот жуткий страх с каждой секундой всё сильнее разливается по моей коже. Здесь всё пропахло землей и кровью, забитая пылью и тоской маленькая спальня, ставшая его посмертной коробкой. Отсюда хочется бежать, как можно дальше, но я продолжаю стоять, таращиться на окровавленную постель и вспоминать его лицо. Хольт не вернётся через три рассвета, он уже никогда не будет тем Хольтом, тем моим маленьким Хольтом, ненавидящим меня всей душой. Он теперь не будет никаким Хольтом. Хольт умер. Он проебал все свои жизни. Все до последней. А я таращился на его окровавленную постель и не мог в это поверить. Мой Хольт мёртв. Мой Хольт больше никогда не вернётся. — Это ты во всём виноват, — голос Халена за моей спиной, звучит по большей части напугано, чем злобно. Он стоит, обнимая себя за плечи, не сводит взгляда с окровавленной постели брата и повторяет это снова: — он сделал это из-за тебя. — Тебе почём знать, засранец? — Потому что других причин ненавидеть свою жизнь у него не было. — Разуй глаза, он был пожирателем, причин у него было предостаточно. — Ты хоть понимаешь, что натворил? — голос Халена срывается точно как у раненной псины. Он только всхлипывает, мотает головой и говорит: — я не переживу его боль. — Что? — Я не переживу… ты убил нас обоих… — Если возьмёшь себя в руки и прекратишь ныть, всё будет в порядке. — Убирайся отсюда… уходи… К полудню тело Хольта выложили на прощальный стол. Народу собралась тьма-тьмущая, главы семей, старики и дети, жители обступили стол вокруг, и кажется, будто, как и я не могли поверить в его смерть. Маленький, обескровленный и абсолютно серый, он лежал, а его глаза были устремлены к полуденному солнцу. Я глазам своим не верю, что вижу его таким. Люди притаились, перешёптывались, боялись. Умер наш пожиратель. Наш пожиратель умер. Как это вообще возможно? Я кошусь на убитого горем и страхом Халена и понимаю — он не выдержит. Хален слабак. Хален сломается. А Хольта больше нет. Следом я оглядываюсь на оставшихся в живых членов семьи Нойманн, и мне становится не по себе, малолетним Линн и Фэй явно не по зубам предназначение семьи. Нет, это всё не взаправду. Хольт не мог умереть. Не мог. Он бы всех нас пережил. Этот чертов страх начинает подниматься в моей голове и тарабанить по черепной коробке, а перед моими глазами всё плывёт. Настоятель Алиетт, вышедший вперёд и коснувшийся лица Хольта, плакал. Его слёзы капали на остывшие щеки Хольта, а настоятель склонился к нему ближе и коснулся губами его лба. Он прошептал ему что-то на ухо, и по лицу его было видно, что он переживает о смерти Хольта, как о смерти собственного дитя. — Забери его бремя, Хален. Напуганный Хален смотрит на тело брата с ужасом. В нём я не вижу скорби, лишь страх. Страх того, что предназначение семьи Нойманн заберет его следом. Но, даже несмотря на это, он всё равно делает шаг вперед, подходя к Хольту ближе. Разворачивая белоснежный сверток, он совершает знакомый всем ритуал. А едва проглотив хлебный мякиш, прощальная площадь наполняется его криком. Хален падает на землю, раздирая её ногтями, пока его глаза темнеют, наливаясь кровью. Старшие жители «Свободы» закрывают уши своим детям, лишь бы они этого не слышали. Многие из них отворачиваются в сторону, не желая быть к сему причастным. Другие же стыдливо опускают взгляд. Никто из жителей не смеет к Халену подойти, и каждый из них делает вид, будто не замечает его страданий. Даже будучи в толпе, он остается со своей болью один. Однако, когда его крик становится пронзительным, настоятель Алиетт, опускаясь на колени, заключает его в свои объятия. Он с теплотой прижимает его к своей груди, гладит его по голове и качается из стороны в сторону, словно пытаясь его убаюкать. Хален кричал до тех пор, пока не сорвал себе голос, он кричал, пока у него были на то силы, он кричал до тех пор, пока находился в сознании. А затем, он просто выключился как лампочка. Мы думали, будто он пережил боль Хольта, будто смог справиться с предназначением Нойманнов. Но мы ошибались. Боль Хольта пережевала его, сломала и выплюнула. В конце концов, Хален пополнил ряды тех, кто оказывается на прощальном столе, а вся «Свобода», казалось, впервые ощутила щемящее чувство сопричастности к тому, что случилось с Хольтом.
