Эхо Свободы

      

«Сиэн»

             Сегодняшним утром случилось чудо. И это вовсе не оборот речи. Случилось настоящее чудо.       Хольт вышел из черного леса с четвертой жизнью, а лицо его было таким умиротворенным, каким едва ли хоть когда-нибудь бывало при жизни в «Свободе». Он смотрел на обступивших его жителей взглядом, лишенным страха, взглядом, полным надежды. Таким, будто его новая жизнь будет нормальной. На секунду мне даже становится тоскливо от того, что нормальной его жизнь уже никогда не будет.       В недоумении люди не подходят к нему слишком близко, всё ещё веря в беду Нойманнов, а меня переполняет шок — он вернулся с четвертой жизнью. Как это возможно?       Я растирал глаза и поверить не мог в то, что видел. Хольт. Живой Хольт. Мой маленький лисёнок жив. Я не мог оторвать от него глаз, а меня пробирало любопытство — помнит ли он меня ещё.       Я протискиваюсь сквозь толпу, держа в руках красный плащ, я пробираюсь к нему ближе и накидывая плащ ему на плечи, спрашиваю, глядя в эти знакомые, любимые глаза:       — Ты помнишь меня, Хольт?       — Твоё лицо кажется мне знакомым… — Хольт мягко улыбается так, как никогда не улыбался мне прошлый Хольт. Не сдержавшись, я с теплотой прижимаю его к себе, касаюсь губами его уха и шепчу:       — Больше не убегай от меня, лисёнок.       — Не смей его трогать, Сиэн! — фру Хильда — мать Хольта, хватает меня за плечо и отталкивает, так, будто я представляю для него угрозу, — не подходи к нему, ясно!?       Глава семьи Нойманн — герр Оден, взъерошивает его рыжие волосы и тоже бросает на меня этот гневный взгляд, словно говорящий, что мне крышка, стоит лишь ступить на порог их дома. Ничего не понимающий Хольт блуждает по мне и по всем собравшимся рассеянным, обновлённым взглядом.       — Сиэн, тебя жизнь ничему не научила? — Райзен тоже смотрит на меня, как на кусок дерьма. В его лице читается злость, хотя с чего бы ему злиться. Всё ведь обошлось.       — О чем ты?       — Он чудом вернулся с той стороны. Если хочешь ему добра — держись от него подальше. Я серьезно, — слова Райзена звучат как-то уж слишком лично.       — Я уберегу его от любого ублюдка в «Свободе», который только попробует косо посмотреть в его сторону. Тебе не о чем беспокоиться.       — В таком случае, убереги его от себя самого.       — Ты-то чего взъелся? Что с тобой?       Все эти три рассвета Райзен ходил словно сам не свой, раз за разом возвращаясь к полям сорго, туда, откуда приходили все, кто ушел на ту сторону. Все три рассвета он не подходил ко мне, словно затаив злобу. Но ведь разве Райзен мог затаить злобу? Это ведь Райзен, такое понятие, как злоба ему было не знакомо.       — Ничего. Не заставляй меня повторять дважды, Сиэн.       — Что? Серьезно? Какое тебе до него дело?       — Он наш пожиратель! Прояви к нему хоть каплю жалости и не обременяй его собой.       Не только Райзен был против нашего маленького общения, но и все Нойманны. Эти засранцы разом на меня ополчились. Кто бы мог подумать, что однажды они будут против незваных гостей в своём доме. Но до Нойманнов мне не было дела. За исключением лишь одного из них.       Я поймал Хольта у бакалейной лавки, из которой его благополучно выперли, как и всех Нойманнов, которым хватало духу переступить чужой порог. Старый Ульф запер дверь перед его носом и велел идти куда подальше. А Хольт стоял, словно прибитый и всё не мог никак понять, отчего же жители «Свободы» к нему так жестоки. Кажется, будто история повторялась.       — Эй, лисёнок? В порядке?       — Да… то есть… старик выставил меня за дверь. Сказал, что я чертов Нойманн и мне здесь не место, а затем выставил. Какого черта?       — Да уж, тебе ещё ко многому нужно будет привыкнуть.       — А женщина-цветочница… она смотрела на меня точно так же… или та из сладкой лавки. У нее чуть глаза не выпали, когда я зашёл внутрь. А мужчина из таверны… или вот дамочка из ткацкой мастерской. Что на них на всех нашло? На мне что, висит клеймо «Пошлите меня к черту»? Что здесь творится?       — Эй… давай-ка я тебе кое-чего растолкую… — я ласково обнимаю его за плечи и стараюсь увести отсюда, как можно дальше, а Хольт не перестаёт оглядываться на людей, которые смотрят на него, как на прокажённого.       — Да что с ними со всеми не так?       — Послушай… твоя семейка в «Свободе» ни то чтобы пользуется всеобщей любовью, так что… лучше бы тебе, знаешь, держаться от жителей подальше, лисёнок, чтобы не навлечь на себя чего.       — Что это еще значит? С нами что-то не так?       — Да, точно… очень сильно что-то не так.       — О чем ты говоришь?       — Они считают, будто вы прокляты, будто всех, кто с вами общается, ждет беда. Ясно? Никто не желает, чтобы вы подходили к ним не ближе, чем на пушечный выстрел. Так что и тебе не советую.       — Прокляты? Что за хрень?       — Хочешь правды, расспроси свою чокнутую семейку.       Хольт понял, как жители «Свободы» относятся к их семье лишь к закату. Все к кому он подходил и с кем пытался общаться, отвергали и отталкивали его, обходили стороной, а иногда и вовсе сыпали ругательствами, да запирали двери своих домов. Жителей всех без разбору крайне бесил тот факт, что один из Нойманнов вернулся с четвертой жизнью. Никто и никогда не возвращался с четвертой жизнью. А он вернулся. Никто не понимал, как это произошло, и почему он вернулся. Настоятель Алиетт объяснял это тем, что Хольт необходим «Свободе», поэтому он смог вернуться, правда, звучало это не очень убедительно.       В конце концов, отчаявшись, Хольт оставил эти пустые попытки сблизиться с жителями «Свободы», он безнадёжно таращился перед собой, осознавая, наконец, свою новую жизнь и взгляд его теперь отличался от того, каким он был, когда только вышел из черного леса.       — Они все… просто игнорировали меня… хоть один бы заговорил… хоть один, так ведь никто… совсем никто… — Хольт вспоминал прошедший день и повторял это снова и снова, как заведенный, будто всё ещё не веря в то, что это происходит с ним.       — Да и забей на этих говнюков. Сдалось тебе это стадо моралистов и узколобых болванов?       — Ты, как я понял, тоже всеобщей любовью не обременен, — Хольт бросает на меня этот подозрительный взгляд, будто пытаясь найти во мне ответ.       — Я расстрельщик, так что всеобщая любовь не по моей части, — я усмехаюсь, пожимая плечами, — они нас боятся. Лишь завидев, переходят на другую сторону улицы, иногда сбиваются в кучки, чтобы чувствовать себя в безопасности. Какая уж тут любовь.       — Раз уж я Нойманн… почему ты здесь? Почему говоришь со мной?       — Ммм… как бы тебе объяснить… — я мягко прикасаюсь к его руке, а мои пальцы медленно переплетаются с его пальцами. Взгляд Хольта кажется напуганным, осторожным, он глядит то на наши сплетенные вместе руки, то на меня, после чего спрашивает:       — Что ты делаешь, Сиэн?       — До того, как ты умер… мы… мы были близки.       — Близки? Вот настолько? — спрашивая это, Хольт указывает взглядом на руку, а затем одёргивает её.       — Да, лисёнок… вот настолько. Помнишь?       — К-кажется… мне пора… дома меня, небось, уже все обыскались, — Хольт спешно убирает руки в карманы и старается уйти, как можно быстрее. Видно, что я его ошарашил своей правдой. Ну, может, не совсем правдой, но ему не обязательно об этом знать. Хольт не говорит мне больше ни слова, даже не оглядывается, а я кричу ему вдогонку:       — Я всё равно не оставлю тебя в покое, лисёнок!       Следующим утром я оказался на его пороге, кажется, раньше, чем встало солнце. Сонный, он глядел на меня, потирая глаза, а на его лице растянулась улыбка, такая, какую никогда бы не адресовал мне прошлый Хольт.       — Что, ты не лгал, когда сказал, что не оставишь меня в покое? Хах…       — Ни капельки. Ты меня впустишь?       — Не знаю, почему, но, кажется, моя семья не очень рада тебя здесь видеть, Сиэн.       — О, брось. Твоя семья вообще мало чему способна радоваться, — я прохожу внутрь, утягивая его за собой, — рассказывай давай, как ты тут обживаешься? Как тебе твоё новое старое семейство? Поди, душные до черта?       — Они кажутся мне несчастными, но я не понимаю, почему. У тетушки Хильды лицо становится таким до тошноты грустным, когда она смотрит на меня, что хочется убежать отсюда к чертовой матери. А Линн и Фэй, кажется, может напугать собственная тень, они даже из дома не выходят, и постоянно спрашивают, помню ли я хоть что-нибудь. Что я могу им сказать? Я ничего не помню, будто меня никогда и не существовало. Я ведь существовал, так?       — Ещё как.       — А дядюшка Оден говорит, что скоро я узнаю историю семьи Нойманн и сам всё пойму. Хорошо бы, потому что пока я ни черта не понимаю.       — Возвращаться с той стороны не так уж и просто, но… — я подхожу к нему ближе, взъерошиваю его рыжие волосы и добавляю: — я рядом, лисёнок. Что бы тебе ни сказала твоя семьи и эти кретины из «Свободы», ты не один, слышишь?       — Мы, правда, были с тобой близки? — Хольт спрашивает это с подозрительной улыбкой, но слишком близко ко мне по-прежнему не подходит.       — Хочешь это проверить? — я спрашиваю, прикусывая губу.       — Нет… но… я совершенно ничего не помню… — Хольт окидывает взглядом гостиную, когда говорит об этом, — всё это кажется каким-то нереальным… этот дом… ты… все эти люди… ощущение, будто я вошел в чужую жизнь и застрял в ней.       — Теперь это твоя жизнь, лисёнок, — я мягко прикасаюсь кончиками пальцев к его щеке, заглядываю в его глаза и говорю, как можно мягче: — знаешь, твоя жизнь… она не из легких, но я рядом. Слышишь? Во что бы то ни стало, я буду рядом. Веришь мне?       — Не знаю… верю? — Хольт пожимает плечами, снова адресовав мне эту теплую улыбку, к которой я до сих пор не могу привыкнуть, а затем выражение его лица заметно меняется, — что значит, моя жизнь не из легких?       — Ты был пожирателем. Ты и сейчас пожиратель. Знаешь, что это значит?       — Пожиратель? — Хольт повторяет это словно эхо, но на его лице всё равно мелькает непонимание, — я понятия не имею, что это. Это весело?       — Хах… боюсь, что это не весело, лисёнок… — я с тоской поглаживаю его щеку, а он не сводит с меня своих блестящих аквамариновых глаз, — я расшибусь, но сделаю твою жизнь лучше, Хольт.       — Правда?       — Правда-правда.       — Говорят, что эта моя жизнь — четвертая. Как так вышло?       — Никто не знает. Никто не понимает, как это возможно. Быть может, эту жизнь тебе подарил сам черный лес?       — Почему мне?       — Почему тебе? Ну… это потому, что ты такой классный лисёнок, хах… — я подсмеиваюсь над ним и он смеется вместе со мной, — а если честно, я не знаю, Хольт, да и не очень хочу задаваться этим вопросом. Главное, что ты вернулся. Главное, что теперь ты здесь, рядом.       Словом, я таскался за ним по пятам до тех пор, пока с третьим рассветом не вернулся Хален, а вместе с ним вернулась и память. Обо всём, что произошло, обо всём, что он видел и всех, кого знал. Казалось, он вернулся нетронутым черным лесом, вернулся, будто и не уходил вовсе. Редко кому это удавалось, но у него получилось не потерять себя прежнего.       — Помнишь засранца? — я указываю на Халена, но взгляд Хольта блуждает по нему так, словно он видит его впервые в жизни. Он не сводит с Халена глаз, словно сравнивая, словно пытаясь вспомнить, но Хольт не помнит.       — Он похож на меня, но я его не помню.       — Хален твой младший брат. Три рассвета назад он ушел на ту сторону.       — Вот как… он даже не кажется мне знакомым…       — Эй, ты! — Хален тычет пальцем в мою сторону, да шипит злобно: — не смей к нему приближаться!       — Завались уже. Тебя забыл спросить!       — Держись от него подальше, Хольт, — Хален хватает Хольта за руку, да тащит за собой.       — Эй, я не понимаю! Что ты делаешь? Куда ты… — Хольт тащится за ним следом, оглядываясь на меня всё с тем же знакомым подозрением.       — Я за ним вернусь, засранец!       Когда я вернулся за Хольтом в следующий раз, его взгляд на меня уже был другим. Он окинул меня глазами полными гнева, прищурился, а затем с порога выпалил, тыча пальцем мне в грудь:       — Ты мне всё напиздел, Сиэн! Всё, что ты говорил — пиздёж! Убирайся!       — Эй, с чего ты взял, что напиздел тебе я, а не Хален?       — Потому что я обо всём знаю, ясно? Я знаю, что сделал с собой прошлый Хольт, знаю, почему он ушел на ту сторону. А ты и я… нас никогда ничего не связывало.       — Черт… — я убираю Хольта в сторонку, проходя вглубь дома.       — Эй, я, кажется, сказал, убираться, Сиэн! Какого хрена ты делаешь!?       — Ну конечно, уйду… как только снесу башку этому мелкому говнюку, — я ступаю вверх по лестнице, выкрикивая его имя, а внутри меня начинает разгораться знакомый огонь, — Хален, сучья морда, тащи сюда свой зад!       — Сиэн, что ты делаешь!?       — Эй, тебя здесь не должно быть! — перепуганный Хален, стоит в дверях и таращится на меня словно на приближающуюся бурю, после чего начинает медленно пятиться назад, а я делаю широкий шаг ему навстречу и хватаю обеими руками ублюдка за волосы, после чего с силой впечатываю в ближайшую стену. Его короткий крик смешивается с грохотом, он машет руками, выкрикивает что-то, но я не разбираю что именно, ведь знакомая волна ярости уже поглотила меня.       — Ты свинья, ты знаешь, что мы здесь в «Свободе» не говорим о прошлом или на тебя это не распространяется!? — я кричу ему на ухо, снова хватаю за волосы и вновь с силой впечатываю в ближайшую стену.       — Черт, остановись, Сиэн! — Хольт цепляется за мои руки, но до него сейчас мне нет дела. Я приближаюсь к забивающейся в угол фигуре Халена, вытаскиваю его в центр комнаты, а затем сажусь на него сверху.       — Ты вернулся из черного леса каким-то болтливым, тебе не кажется? — я склоняюсь над лицом Халена, хватая его за подбородок, — может, мы это исправим, а? Чтобы в следующий раз ты держал свой язык за зубами.       — Сиэн, прекрати! — Хольт пытается оттолкнуть меня, но у него едва ли это получается. Хален по-прежнему смотрит на меня так, словно ничего не боится. Ты будешь меня бояться.       — Он имел право знать! — Хален шипит злобно, пытаясь вырваться, а я ещё крепче прижимаю его к полу, сильнее хватаюсь за его лицо, и на секунду перед моими глазами всё замирает. Лишь на секунду. А затем раздаётся хруст. Сухой и резкий, а после него крик, заполняющий собой крохотную комнату.       — Ч-что ты натворил… — глаза Хольта наполнены ужасом. Он смотрит то на меня, то на лежащего на полу Халена со сломанной челюстью. Тот воет от боли, но не говорит ни слова. Его челюсть болтается, словно на шарнире, изо рта течет слюна, его глаза кажутся безумными. Он дышит так часто, что, кажется, будто вот-вот задохнётся. Ублюдок заслужил это. Нечего было пиздеть направо и налево.       — Эй, — я склоняюсь к Халену ближе и добавляю: — ещё раз вспомнишь прошлое, и я сломаю тебе не только челюсть.       Инцидент со сломанной челюстью Халена остался лишь между нами троими только по той причине, что никто из семейства Нойманн не хотел предавать огласке то, что Хален проболтался о прошлом. Всем было известно — за трёп о прошлом можно было запросто схлопотать уход на ту сторону.       Очень скоро лисёнок стал меня сторониться. Стоило мне лишь появиться в поле его зрения, как он спешно отводил свой взгляд, точь-в-точь, как это делал прошлый Хольт. Но в его взгляде помимо страха было и что-то еще, то, чего никогда не было во взгляде прошлого Хольта.       — Лучше проваливай отсюда по-хорошему, Нойманн, — старик Иов, местный, самопровозглашенный блюститель порядка, то и дело шпыняет беднягу Хольта всякий раз, когда тот появляется на горизонте.       — Простите нас… я уже ухожу… — покорно склонив голову, Хольт спешит убраться с его глаз долой, а старик Иов всё смотрит ему вслед, будто пытаясь убедиться в том, что Хольт убрался отсюда окончательно.       — Эй, кончай пялиться на него как на отброса, он у тебя ублюдка забрал твою боль, а как по мне, не стоило бы.       — Он чертов Нойманн, это его обязанность, — ворчливый засранец скрывается в бакалейной лавке, сплёвывая себе под ноги, а я спешу догнать Хольта.       — Постой, лисёнок. Кретин поплатится за это, уж поверь.       — Он прав… они все правы… — Хольт не смотрит в моё лицо, лишь с тоской опускает взгляд и снова повторяет: — поделом нам.       — Что? О чем это ты?       — Мы страшно виноваты перед «Свободой». То, что все эти люди позволяют нашей семьей здесь жить — чудо.       — Что за хрень ты несёшь? Эти выродки должны быть благодарны вашей семье за то, что вы поколениями забираете их боль.       — Нет, Сиэн. Ты не понимаешь, — Хольт поднимает на меня взгляд и взгляд этот кажется таким пустым, таким отрешённым, будто он, наконец, понял смысл.       — Не понимаю чего?       — Отец Оден и мать Хильда поведали мне историю семьи Нойманн. Поверь, Сиэн… черный лес проклял нас не просто так.       — Да? Хм… — я задумываюсь, — да срать мне на это, если честно.       — И всё же, всем будет лучше, если ты будешь держаться от меня подальше.       — Хах… — я втягиваю прохладный воздух, а затем делаю шаг к нему ближе, кладу свою ладонь ему на затылок, притягиваю к себе и говорю куда более серьезнее, чем раньше: — кажется, ты не понял, как здесь всё устроено, лисёнок. Ты мой. Прежний Хольт, нынешний, тот, который будет после тебя, если будет. Ты мой и ничей больше. Заруби это себе на носу, твою мать. И выкинь эти чертовы мысли из головы. Я никуда не денусь. Теперь уж наверняка.       — Ты мне солгал, Сиэн. Мы никогда не были близки. А прошлый Хольт ушел на ту сторону из-за тебя, — Хольт шепчет едва слышно, а его лицо искажает гримаса тоски.       — Так Хален сказал?       — Да.       — Мелкий засранец всё перепутал.       — Почему ты мне солгал?       — Потому что ты мне нужен.       — Я ведь Нойманн. Я никому не нужен. Зачем тебе это?       — Когда я вернулся с той стороны, из всех прочих жителей «Свободы» за исключением лица моей матери, я помнил лишь твоё лицо. И я задницей чувствую, что был как-то связан с тобой в той, другой жизни. Жители не говорят о прошлом, но я знаю, что нас с тобой что-то связывало.       — Ты не знаешь этого наверняка.       — Но я в этом уверен, — я подхожу к Хольту ближе и вновь касаюсь ладонями его лица, — ты ведь тоже помнишь моё лицо. Моё, ни чьё-либо ещё, а моё. Разве ты этого не чувствуешь?       Хольт продолжает глядеть в мои глаза, но не отвечает мне. Я знаю, что он чувствует всё то же самое, но совершенно не понимает, почему.       К вечеру у расстрельной стены собираются люди, они подтягиваются со всех уголков «Свободы», выискивая глазами очередную жертву, вылавливая взглядами тех, на кого можно обрушить своё осуждение. На сей раз ею стал Лаури Хольмгрен. Что я знал о Лаури? Лаури был немым и несколько недель назад потерял своего отца. Жители «Свободы» говорят, что раньше их семья была влиятельной, но затем черный лес лишил их этой благодати. Почему и как, я понятия не имею, да и честно говоря, до Лаури мне никакого дела не было.       Но что интереснее, так это то, что на расстрельной стене Лаури оказался из-за того, что накануне пытался убить моего брата. Черт, и как я только мог это пропустить! Прикованный цепями Лаури продолжал злобно смотреть в лицо Райзена, шипеть в его сторону и пышеть гневом, а в моей голове и близко не укладывалось, как такой как Райзен вообще был способен вызвать чей-то гнев. Он ведь чертово второе солнце, его обожали здесь буквально все. Что за зуб заточил на него Лаури?       — Забери его свет, Сиэн, — настоятель Алиетт кладёт свою ладонь мне на плечо и мягко сжимая, улыбается нежной улыбкой, а я подхожу к Лаури ближе. Я окидываю его взглядом, полным недоумения, а он всё ещё продолжает таращиться на Райзена и сжимать до белёсых костяшек свои кулаки.       Невольно я вскидываю взгляд на Райзена и в его лице отчего-то вижу нечто странное. Это что, сожаление? Райзен поглаживает себя за плечи и отводит глаза в сторону, не желая больше смотреть в лицо Лаури. Какого черта между ними произошло?       — Сиэн, исполни мою волю. Не заставляй меня ждать.       — Как прикажете, настоятель, — не мешкая, упираясь тяжелым ботинком в грудь Лаури, я толкаю его на спину, а затем сажусь на него сверху.       Я с силой хватаю его за лицо и придавливаю к земле, после чего, приноровившись, загоняю лезвие ножа ему в глаз. Его единственный глаз смотрит на меня с ужасом, лицо побледнело, мои руки залиты его кровью, народ скандирует и брызжет своим осуждением и кажется, будто оно направленно не только на Лаури, но и на меня. Конечно же, на меня. Кажется, этим засранцам просто необходимо было иметь общего врага.       Тело Лаури содрогается в конвульсиях, а изо рта в какой-то момент начинает течь пена. Мои пальцы скользят по его лицу, а белая пена смешивается с кровью. Не медля, я стискиваю его скользкую челюсть и пытаюсь выдрать его второй глаз, пока он неистово дёргается подо мной.       — Хватит! Прекратите это! — фру Санна — мать Лаури, кричит из толпы, пока двое держат её под руки, — умоляю, хватит!       — Исполни мою волю, Сиэн, — лицо настоятеля Алиетта кажется решительным и умиротворенным.       Лишённый света, Лаури выплёвывает из себя клубы белой пены, боли и немого крика, пока его тело перекашивает в какой-то жуткой позе. Кажется, я отсюда слышу, как хрустят его кости, а голова неестественно выгибается. Лаури царапает тощими пальцами деревянный помост, фру Санна воет и плачет, толпа затихла, будто ожидая чего-то страшного.       А затем всё смолкает. Лаури больше не двигается. Он так и остаётся лежать на деревянном помосте, с подсохшей пеной на губах и устремленными ввысь раскуроченными глазницами из которых ещё валит кровь.       — Нет! Мой мальчик! Мой сын! Нет…       — Кажется, ему хана, — я окидываю взглядом сначала лежащего передо мной Лаури, а затем стоящего у помоста Райзена, который уставился на его тело с ужасом. Он нервно сглатывает и, кажется, не дышит.       — Я сказал лишить его света, а не жизни, Сиэн, — настоятель Алиетт тяжело вздыхает, окидывая слепым взором помост.       — Его убил приступ. Стресс, болевой шок… он просто-напросто не выдержал, — подвожу итог, убирая окровавленный нож обратно в кобуру. Во мне нет сожаления. Ублюдок поплатился за то, что пытался сделать. Всё честно.       — Свинья! Ты выродок! — убитая горем мать Лаури кричит мне, рыдая от гнева.       — Эй, попрошу не применять ко мне этот малоприятный эпитет. И вообще, заткни свою пасть и следи за своей долбанной семейкой!       — Несите тело к прощальному столу, — распоряжается настоятель Алиетт. Хольт, стоящий в первых рядах близ семьи Нойманн, уставился на меня с шоком и даже не моргает. Его лицо кажется бледным и разочарованным. Райзен потирает виски и старается убраться отсюда, как можно быстрее. Не так быстро.       — Эй! Тормози, братишка! — я хватаю его за красный капюшон и тащу на себя. На ходу он натягивает на себя эту дурацкую улыбку и говорит:       — Меня пытались убить. Было бы здорово побыть одному.       — Нихера подобного. Какого черта? В смысле убить? Как? За что? — я окидываю его взглядом, но видимых повреждений на нём я не вижу.       — Ничего особенного, — Райзен улыбается так, что на его щеках появляются эти милые ямочки, а затем праздно закатывает глаза и добавляет: — он лишь один из тех, кто безнадёжно мною одержим. Бедняге просто не повезло.       — Что ты мне затираешь, Райзен. Ты видел его лицо? Оно кипело от ненависти. Он тебя ненавидел, а не был тобой одержим. Какого хрена ему от тебя нужно было?       — Милый братик, тебе так необходимо лезть во всё, что тебя не касается? — Райзен снова ласково улыбается и с теплотой поглаживает меня по щеке.       — Ну, вообще-то да. Ты мой брат, которого чуть не прикончили, а я узнал об этом лишь сейчас. Что, блять, у вас произошло? — я шиплю сквозь зубы, озираясь по сторонам. Райзен наклоняется ко мне чуть ближе.       — Ничего не произошло. Просто небольшая недомолвка, только и всего, хм, — Райзен по-прежнему улыбается своей сладкой улыбкой, а его глаза глядят на меня с теплотой.       — Этот парень мёртв. Из-за небольшой недомолвки?       — Он вернётся. Как и все прочие. Не нагнетай, прошу.       — Я всё равно узнаю. Но тогда я буду уже не в таком благоприятном настроении, как сейчас.       — Ну ладно… ладно… О, Сиэн, какой же ты неугомонный, в самом деле… — Райзен цокает языком, приобнимает меня за плечи и уводит в сторону, оглядываясь по сторонам. Когда мы остаёмся наедине, он подходит ко мне ближе и говорит шепотом: — очень-очень давно я у него кое-что забрал. Когда его отец Дан Хольмгрен ушёл на ту сторону безвозвратно, Лаури решил действовать. Решил вспомнить былое. Он меня едва не заколол.       — Что именно ты у него забрал, Райзен?