Эхо Свободы

      

«Сиэн»

             Очень скоро наступил день, которого все в тайне ждали и боялись. Окончательно осознавший устройство «Свободы» настоятель Алиетт, собрал нас всех вместе, чтобы огласить своё видение, по которому теперь будет жить город.       Медленно, но верно «Свобода» начала превращаться в трудовой лагерь. Часы обязательных сельскохозяйственных работ увеличились с шести до двенадцати. Время всевозможных забав значительно сократилось. Изнемогающие от тяжелого труда старики падали от усталости прямо по дороге домой, а непривыкшая к работе молодёжь бунтовала. Закусив язык, взрослые жители «Свободы» таскали туда-сюда снопы сена, огромные корзины с овощами, да мешки с зерном. Растительными кормами и непереработанным зерном утрамбовывали свободные силосные башни, которые раньше почти не использовались.       На полях сорго закипела жизнь, да и не только на них. Теперь, каждый, у кого были свободны руки, шел на поля на засев, сбор урожая и прочую хрень в этом духе. Теперь все занимались работой, которой раньше занимались лишь фермеры. Мы собирали кукурузу, картофель, сгружали их в мешки и делали заготовки. День и ночь мы сеяли, пололи, собирали, до тех пор, пока стояли на ногах, до тех пор, пока не стирали до крови руки.       Часть женщин гнали на сбор льна и хлопка, а другая часть занималась заготовкой овощей и фруктов. Они квасили, сушили и вялили всё, что только можно было заквасить, засушить и завялить. Урожай в этом году выдался прескудный, так что выкручивались они как могли.       Помимо овощей, зерна и фруктов, заготавливали тёплую одежду и травы, на случай морозов, как сказал настоятель Алиетт. Что такое морозы, «Свободе» было неизвестно. У нас и слова-то такого в обиходе не было, поскольку в «Свободе» всегда было тепло и всё вокруг росло круглый год. Мы никогда не делали больших заготовок, потому что нам это было совершенно не нужно. Люди сеяли урожай, собирали, а затем свозили на рыночную площадь и у каждого в доме были свежие фрукты и овощи. Нам никогда бы не пришло в голову, живя в «Свободе» припасти что-то за «всякий случай», потому что «Свобода» была местом солнца и изобилия.       Да, у нас бывали дождливые, прохладные деньки, когда руки мёрзнут и всё такое, но что такое морозы и зима мы не слышали. И откуда только настоятель Алиетт знает об этом?       — К чему нам тёплая одежда? У нас же есть солнце, которое греет нас круглый год, — возмущались женщины, перебирая шерсть и формируя из неё большие клубки.       — Ох, Агнета, неужто тебя беспокоит только это? К чему вообще всё это? — на фразе «всё это» старуха обводит глазами людей, кучкующихся на полях и в поте лица снующих с тяжелыми тележками, набитыми фруктами, — не понимаю. Мы всегда жили сытно, с чего вдруг нам приспичило заготавливать сорго! Святой Моэн, сорго! Подумать только!       — И не говори! К чему нас готовят?       К чему бы нас ни готовил настоятель Алиетт, делиться он своими мыслями явно был не намерен. Лишь из раза в раз повторял, что это необходимо, чтобы пережить. Что именно пережить, он как-то не уточнял, но страху наводил жуткого.       Ничего не понимающие жители «Свободы» реагировали на новый уклад жизни по-разному. Кто-то поверил настоятелю сразу. Кто-то посчитал это бредом, но побоялся идти наперекор. А кто-то требовал ответов, отказываясь работать. И что-то мне подсказывало, что сегодня я вдоволь повеселюсь у расстрельной стены.       — К черту всё! Мы устали! — измождённый, замызганный и перепачканный герр Ивор швыряет себе под ноги мотыгу и таращится покрасневшими от злобы глазами на настоятеля Алиетта, — нам нужны ответы! Зачем мы это делаем!?       — Вы ни черта не знаете об усталости. За работу, иначе лишитесь света! — настоятель Алиетт сказал, как отрезал. Разговор с ним всегда был коротким.       — Ммм… — я машу ими пальчиками, ехидно скалясь, а они от этого, кажется, бесятся еще больше.       — Почему эта свинья не работает!? — Ивор тычет пальцем в мою сторону, а вена на его лбу, кажется, вот-вот лопнет от ярости.       — Кретин безмозглый, я Нортхайм. Я не должен работать.       — Это нечестно! Кем ты себя возомнил!?       — Тем, кто выдерет твои долбанные глазёнки, если сию же минуту не заткнёшь свою пасть!       В отчаянии кипящий от злобы Ивор смотрит на настоятеля Алиетта, но тот лишь кивает на упавшую мотыгу и повторяет:       — За работу.       — Мы даже не понимаем, почему это делаем.       — Чтобы спастись. За работу, блять!       — Им говори, не говори, всё как об стену. Иной раз я поражаюсь, сколько сил было у настоятеля Йена, чтобы терпеть все их закидоны, — я говорю себе под нос, начищая до блеска фамильное ружье, — стадо безродных свиней. Будь я настоятелем, отправлял бы их штабелями на расстрельную стену, авось чему научились бы на чужом примере.       — Ты страшный… страшный человек, Сиэн, — настоятель Алиетт говорит об этом спокойно, окинув меня своим слепым взором.       — Даже такие, как я нужны, как бы паршиво это не звучало. На таких как я, учатся. Так что, можно сказать, я этим кретинам одолжению делаю. А взамен вон что. Свинья, говорит, — я кричу, глядя на корячащегося Ивора, — сам ты свинья!       Стискивая от усталости и злости зубы, они продолжали работать, продолжали собирать огромные снопы, продолжали набивать мешки зернами, продолжали полоть, снимать, удобрять. Продолжали потому что боялись. Кто-то боялся настоятеля, а кто-то того, что настоятель может оказаться прав.       Женщины выучивали детей обработке шерсти и вязальному делу. Своими маленькими пальчиками они выкручивали длинные нити из овечьей шерсти, пока то тут, то там бегали голые, выстриженные животные.       Казалось, будто на мгновение люди забыли о распрях, забыли о том, как многие ненавидели друг друга, потому что теперь, казалось, у них была общая беда. И беда эта впервые была никак не связана с Нойманнами.        Улыбающийся, словно солнышко, Райзен делает то, умеет лучше всего — поёт, убаюкивает, успокаивает, привносит в жизнь всех прочих нечто светлое и теплое, отчего всё происходящее не кажется таким уж паршивым и безнадёжным.       К слову о Райзене, он так и не ответил. О том, что же забрал у Лаури. Люди об этом не болтали, потому что мало кто знал истинные мотивы Лаури побудившие его на убийство. К Хольмгренам подходить было бесполезно, потому что я его случайно прикончил на том помосте, впрочем, как и к Райзену, который отчего-то и вовсе не хотел об этом говорить. Словом, тайна, покрытая мраком.       Я уже говорил об этом? Райзен мастер по вытягиванию чужих секретов, но ты никогда в жизни не дождёшься, что он поделится с тобой хотя бы самым крошечным из них.       По вечерам, убитые тяжелой работой жители разбредаются по своим домам, валясь от усталости. Во многих домах свет уже даже не зажигается, потому как они едва переступив порог, валятся в постель.       Вечера историй и театрализованных представлений на городской площади тоже, кажется, заканчивают свой век. Бывшие театралы, маленькие труппы и артисты вместе со всеми прочими, оказываются на полях и заготовках. «Острая шпилька» продолжает жить лишь потому, что настоятель Алиетт считает, что Райзен и его голос сейчас необходим жителям «Свободы», их единственная отдушина.        Со временем, как бы настоятель Алиетт того не хотел, волнения народа начали расти. Жители требовали отдых, досуг и развлечения. Жители требовали ответов. Они бросали свои инструменты и отказывались продолжать работать даже под страхом смерти. Замученные усталостью и палящим солнцем, раскрасневшиеся и озверевшие, они требовали у настоятеля Алиетта правды.       — Я могу их успокоить, настоятель. Лишь пожелайте, — я крепче сжимаю в руках фамильное ружье и ожидаю приказа.       — Нам нужны ответы! Так больше не может продолжаться!       — Подойди ко мне, — настоятель подзывает к себе разгорячённого герра Вегарда, а когда тот подходит, настоятель склоняется к нему ближе и спрашивает: — у тебя есть дети?       — Есть.       — Славно. Сколько у тебя детей?       — Трое, причем здесь это?       — Если ты сию же минуту не возьмёшься за работу, они лишатся света. Все до последнего. Прямо сейчас, — настоятель окидывает слепым взглядом всех остальных, кто поднял головы и ждал ответ, а затем добавил: — это касается так же и всех прочих.       — Я не отказываюсь работать… нам лишь нужны ответы… зачем мы это делаем… для чего?       — Вы делаете это, чтобы выжить. Иное знать не нужно. Ты должен верить своему настоятелю и черному лесу.       Люди верили настоятелю. Они верили настоятелю Алиетту, они верили настоятелю Йену, когда-то давно они верили настоятелю Эйно, потому на его горьком опыте они поняли, что идти против настоятеля опасно для всей «Свободы», каким бы он ни был. Когда жители идут против настоятеля — черный лес гневается. А когда черный лес гневается — со «Свободой» случаются несчастья. И называя это несчастьем, я очень сильно смягчаю.       Да, они были злы, но никто в здравом уме не пойдёт против настоятеля Алиетта.       Мамми говорит, что по рассказам наших стариков, настоятель Эйно был сумасброден, безумен и тщеславен. Некогда солнечную «Свободу» он превратил в кошмар, а людей в своих рабов. На радость себе он устраивал бои на смерть, не считался с мнением глав семей и делал лишь то, что хотел. И зачастую это противоречило благополучию «Свободы». Очень скоро людям надоело это терпеть. Его ненавидели. Многие потеряли из-за него своих близких. Кого-то из них — безвозвратно. Жителей обуревала ярость, и в этой ярости родилось сопротивление. И имя ему было Ноэль Хольм — первый человек, убивший настоятеля. Его имя не принято говорить вслух. Однако, когда Ноэль это сделал, «Свобода» поначалу вдохнула с облегчением. Но потом… потом начались катаклизмы, пожары, засуха. Черный лес был в гневе. «Свобода» едва выстояла. В то время потеряли многих. Больше, чем то, что забрал у них настоятель Эйно. И люди поняли — настоятель неприкасаем. Что бы он ни делал. Идти против настоятеля — значит идти против черного леса. Идти против настоятеля — значит идти против самих себя.       Непривыкшие к тяжелому труду, некогда довольные жизнью и расслабленные, я бы даже сказал блаженные, жители «Свободы» превратились в озлобленный, замученный скот. Кто-то из них кидался друг на друга, другие же нашли в себе смелость высказать всё настоятелю, а третьи, не найдя иного выхода, пытались бежать в черный лес. Настоятель Алиетт вынужден был усилить караульные вышки, так что отныне людей ловили ещё только на подходе к желтой линии. Кричащих, сыплющих проклятия, разгневанных, их толпами вели к расстрельной стене, а я стоял у помоста, окидывал их взглядом, полным внутреннего возбуждения и лишь ждал. Ждал, когда мы повеселимся.       — Забери у них свет, Сиэн, проучи их, заставь их забыть об уходе в черный лес, — настоятель Алиетт говорит, кажется, теряя терпение, — черный лес для вас закрыт! Не смейте даже смотреть в его сторону, ни то, чтобы ходить! Вы его не достойны! Вы недостойны даже касаться черного леса, зарубите это себе на носу!       Настоятель разошёлся не на шутку. Казалось, будто эта кучка крамольников забралась к нему в дом и нагадила на его стол, а не попыталась уйти в черный лес. Слишком уж лично теперь настоятель Алиетт воспринимал их желание уйти в черный лес. Слишком лично. Но как бы там ни было, лишь в моих силах было заставить их одуматься. Разве нет?       Я подхожу ближе к пятерым связанным между собой жителям «Свободы», они глядят на меня своими злобными глазёнками, шипят и фыркают, словно животные. Упираясь подошвой ботинка одному из них в голову я с силой толкаю их вперёд, после чего хватаюсь за фамильное ружье, и крепче сжимая ствол, со всей дури луплю этих ублюдков прикладом. Крики, хрусты, вой, они заполняют помост и первые ряды столпившегося народу. Дети, стоящие у помоста, при каждом моём ударе вздрагивают, но продолжают смотреть. А я, снова замахиваясь, рассекая воздух, обрушиваю на них удар, один за другим, чтобы этим грёбаным свиньям неповадно было.       Чьи-то вылетевшие зубы падают мне под ноги, брызги крови оседают на деревянном помосте. Они елозят раздавленными руками и перебитыми ногами, кричат, словно в какофонии, а я не унимаясь, продолжаю дубасить их ногами. Мои тяжелые ботинки опускаются на их озверевшие лица, выбивая им зубы и рассекая кожу. Крик из толпы приказывает мне остановиться, но срать я хотел на их приказы. Приказы мне может отдавать лишь настоятель. И мельком глядя на него, видно, что он пока ещё не удовлетворён наказанием.       — Хватит! Прекрати это! Ты их убьёшь!       — Ты свинья, Сиэн!       — Настоятель, молим, остановите его! — голоса их жён, голоса их детей, умоляющие и просящие, беспомощные так и остаются никем не услышанными.       — Настоятель, пожалуйста!       — Так не может продолжаться!       — Остановите этот кошмар!       Я вскидываю ружье на плечо и, пытаясь отдышаться, окидываю взглядом кровавое месиво, развернувшееся на помосте. Пятеро беглецов с расквашенными головами и окровавленными лицами, они больше не злятся, в них остался лишь страх. Они съеживаются, сжимаются, пытаются закрывать перебитыми руками покалеченные части тел, пока я медленно сную туда-сюда, выискивая наилучшее место для очередного удара. И находя его, я вновь обрушиваю на них волю настоятеля Алиетта, и их крик снова заполняет собой всё.       — Настоятель, остановите это, умоляю! — лишённый от крика голоса, один из беглецов мычит в отчаянии, но настоятель Алиетт не обращает на него никакого внимания, лишь вскидывает на меня мутные молочные глаза и говорит:       — Забери у них половину света.       — Как прикажете, настоятель, — я улыбаюсь ему мягкой улыбкой, запускаю руку в кровавую кашу и вытаскиваю оттуда первого, кто попадается мне под руку.       — Нет! Нет! Остановись!       — Заткни свою пасть! Это неизбежно за то, что ты сделал! — я хватаю его за липкое от крови лицо и, приближаясь, добавляю: — ты и эти сукины дети подвергли всю «Свободу» опасности. Ты знаешь, что уход в черный лес запрещен, так какого хуя ты воешь!?       Я крепче сжимаю рукоять ножа, а затем с силой выдираю его чертов глаз. Ему и всем прочим. Народ завывает от злобы и ненависти так, что того и гляди вот-вот сорвётся с цепи. Но в последний момент настоятель выходит вперёд и, вскинув руки, говорит:       — Я сохраню вам жизнь, но впредь знайте — уход в черный лес будет сопряжён с болью, для вас и ваших близких, — голос настоятеля Алиетта звучит серьезно, решительно и грубо. Он окидывает всех собравшихся слепым взглядом и говорит утвердительно: — я перебью вас всех, но не дам войти в черный лес.       По толпе проносится тихий, напряженный шепот, шелест сухой листвы под ногами, удивленные и изумленные возгласы, но никто ему не возражает. Люди его боятся. С каждым днем лишь сильнее. Они глядят на него со страхом, в их лицах застыло смятение и ужас, безнадёжность, тревога. А внутри меня поднимается восторг, такой мягкий, сладкий восторг, когда я вижу настоятеля Алиетта таким… таким, ммм, похожим где-то глубоко внутри на меня самого.       — Я исполнил Вашу волю, настоятель, — говорю, подходя к нему ближе и склоняя перед ним голову.       — Спасибо, Сиэн… — ладонь настоятеля Алиетта касается моей влажной от крови беглецов щеки, а его большой палец растирает мои окровавленные губы, — я благодарен тебе.       После произошедшего, желающих уйти в черный лес значительно поубавилось. Жёны покалеченных беглецов выхаживали своих нерадивых мужей-бунтарей. Остальной народ притих, будто ожидая чего-то страшного. Даже детишки переставали шуметь, едва завидев настоятеля Алиетта. На «Свободу» опустилась печаль, по былому, по прошлому, по жизни, какой она была когда-то.       — Думаешь, всё ещё будет таким, как раньше? — я спрашиваю у Райзена, мечтательно размышляя о будущем.       — Ты был с ними жесток, — но Райзен не слышит моего вопроса. В его голове и перед его глазами стоит лишь мой образ у помоста, мой образ, с воодушевлением избивающий беглецов.       — Я исполнял волю настоятеля. Того же самого настоятеля, с которым ты так любезно проводишь свои ночи, Райзен. Если я такой, значит и он тоже, но отчего-то к нему ты более благосклонен. Отчего же?       — Ты получаешь от этого удовольствие, а он лишь делает то, что должен.       — Так выходит, я монстр? Хах… — я обхожу постель Райзена кругом, после чего сажусь на него сверху, — ладно, я монстр. Дальше-то что?       — Я тебя совсем не узнаю, Сиэн.       — В самом деле? Мха… — упираясь руками в его плечи, я склоняюсь к его лицу и мягко целую теплые губы.       Не сопротивляясь мне, Райзен подаётся вперед и, открывая рот, я проваливаюсь в нём. Его горячие руки скользят по моей шее, его влажные губы с любовью прикасаются к моему подбородку. Я подтягиваюсь к нему ближе и, хватая за лицо, вгрызаюсь, впиваюсь в него. Сладкая, теплая волна возбуждения накрывает меня с головы до пят, а его глаза глядят на меня с любовью. С любовью и чем-то ещё. Его длинные пальцы скользят мне под рубашку, ласково касаясь живота, и всё внутри меня ёкает. Его горячее дыхание обжигает мою кожу, его пальцы проникают мне в рот. Я посасываю их и постанываю, а улыбка на лице Райзена кажется такой сладкой-сладкой.       — Я знаю, ты меня хочешь, Райзен… м? — я шепчу и нежно касаюсь его губ, — пожалуйста…       — Хм… — Райзен вынимает палец у меня изо рта, водит по моим влажным губам, а затем засовывает снова. В его лице будто застыла любовь и злость. Он наклоняется ко мне ближе и кусает мои губы, а отрываясь, шепчет: — ты прав, Сиэн…       Его рука запутывается в моих светлых волосах, наши губы снова соприкасаются, а его вторую руку я чувствую у себя в штанах. Его длинные пальцы крепко сжимают меня, а я подаюсь ему навстречу, и кажется, не хочу в этой жизни сейчас ничего так сильно, как трахнуть его.       — Тебе нравится? — его голос ласкает меня, я подаюсь всё ближе, а моё тело, кажется, мне уже и не принадлежит.       — Черт, да… ты ещё спрашиваешь…       — А так? Так нравится? — его ласковый голос проникает в мою голову, его рука горячо сжимает мой член, двигаясь плавно-плавно, быстро, так, что моё дыхание сбивается.       — Не останавливайся, умоляю… о, твою мать… Райзен… — волна сладкого возбуждения уносит меня собой, затягивает, я крепче впиваюсь ногтями в его спину, вгрызаюсь в его губы, пока моя глотка сохнет, а затем мой стон растворяется где-то в него во рту.       Отрываясь от его губ, отдышавшись, я смотрю в его глаза, на то, как Райзен подносит перепачканную в сперме руку к своим губам и слизывает её языком. Он усмехается и делает это снова, а я не могу закрыть рта, глядя на него.       — Я люблю тебя, Сиэн.       — Мха… я люблю тебя сильнее… — я шепчу ему в ответ и утыкаюсь носом в его шею, обнимаю его крепче и не хочу никуда отпускать, но знаю, что скоро он снова уйдёт к настоятелю Алиетту, — тебя не ждать этой ночью?       — Прости.       — Ты сам выбираешь ходить к нему или он тебя об этом просит?       — Я выбираю это сам.       — Тебе хочется быть с ним рядом?       — Хм… — Райзен облизывает свои губы, улыбаясь, — я хочу этого.       — Зачем тебе это?       Порой я совсем не понимаю Райзена и могу поклясться, что во всей «Свободе» нет человека, который бы его понимал. Не спорю, настоятель Алиетт весьма привлекателен, но ведь он был настоятелем. На что, твою мать, Райзен рассчитывал?       — Посмотри на небо, Сиэн.       — Что? — я поднимаю глаза на стеклянный потолок, сквозь который виднеется черное небо и россыпь блестящих звезд.       — Как думаешь, что за его пределами? Поверх него что-то есть? Насколько оно большое? Этот кусок неба, что висит над «Свободой» это всё небо или лишь малая его часть?       — Хм… понятия не имею, — я пожимаю плечами и вскидываю на Райзена непонимающий взгляд.       — А я хочу знать. В конце концов, только это важно.       — Что изменится, узнай ты, что над нашим небом висит небо побольше со звездами другого цвета?       — Всё изменится.       — С чего бы вдруг? Небо как висело, так и будет висеть. В чем смысл?       — В восприятии, — Райзен отвечает спокойно, продолжая смотреть в небо, — тогда наше восприятие места, в котором мы живём, будет иным.       — И что с того?       — Если изменится восприятие, тогда изменится и мышление. Изменится мышление, изменится и образ жизни. А это будет значить, что изменится всё. А дело было только в небе.       — Знаешь что, Райзен?       — Что?       — Ты мне больше нравишься, когда слизываешь мою сперму со своих рук.       Утро мы вставали так рано, что едва всходило солнце. Жители «Свободы» совершенно не привыкшие вставать в такую рань, едва продирали глаза, вооружались садовыми инструментами и вереницами шли на поля. Они работали денно и нощно до тех пор, пока поля не опустели, до тех пор, пока амбары не оказались забитыми под завязку, пока чистой воды и тёплой одежды не запасли впрок. Перепачканные, перемазанные и уставшие, они вытирали взмокший лоб, почесывали раскрасневшиеся от солнца затылки и смотрели на уходящее солнце. И всё задавались одним и тем же вопросом:       — Зачем мы это делаем?       — Настоятель Алиетт слеп, но он ведает больше нашего. Мы должны ему доверять.       Я обнимаю Хольта за плечи и кладу на одно из них свой подбородок. А он испугано вздрагивает, когда видит меня, неотрывно смотрит на всех этих людей, на утомленных работой и солнцем жителей, на стоящего поодаль Райзена, которому едва заметно улыбается, удерживая свой взгляд на настоятеле Алиетте.       — Прошу, не нужно…       — Что такое?       — Ты… ты меня пугаешь, Сиэн…       — И ты туда же?       — Все эти у люди на помосте… ты обошелся с ними так жестоко.       — Будь они людьми, я обошелся бы с ними иначе, но они не люди.       — Настоятель Алиетт сказал, что мы больше не будем забирать жизни. Мы будем платить за совершенное болью, своей и своих близких, но ведь…       — Что не так?       — В чем же теперь будет моё предназначение?       — Ммм… теперь твоё предназначение заключается в том, чтобы делать меня счастливым. Справишься, лисёнок? Хах…       — Я серьезно. В чем теперь смысл Нойманнов?       — Будешь забирать тех, кто умрёт по естественным причинам. Взгляни на этой с позитивной стороны — тебе не придётся жрать боль этих ублюдков так часто, а значит, что и в твоей жизни станет меньше боли. Разве это не здорово?       — Тогда как же я искуплю прегрешения нашей семьи?       — Чего?       — То, что сделали Нойманны… как мне теперь это искупить?       — Хм… — я смотрю в его потерянные глаза, а Хольт глядит на меня так, будто я знаю ответ, — прегрешения вашей семьи уже никто не помнит. Живи, как хочешь.       — Их помню я.       — И что же такого сделали Нойманны?