Эхо Свободы

«Райзен»

           Глубокими вечерами настоятель Алиетт уходил к подножию черного леса и словно общался с ним, задрав голову к черным шпилям. Он мог так просидеть несколько часов кряду, и лишь черному лесу было известно, что творилось в его голове. Но разве мог я его так оставить?            — Позвольте мне составить Вам компанию, настоятель? — я спрашиваю мягко, осторожно, останавливаясь в нескольких шагах от него. Не шелохнувшись и не обернувшись, словно предчувствуя моё появление, он указывает рукой на место рядышком и произносит:            — Буду рад твоей компании… Райзен.            Я аккуратно сажусь рядом, двигаясь к нему чуть ближе, чем положено и вскидываю взгляд туда же, куда устремлён его собственный. Между нами и черным лесом каких-то несколько футов. Чтобы преодолеть их, даже и не потребуется особых усилий. На всякий случай я озираюсь по сторонам, выискивая взглядом караульные вышки. Мы у них на мушке, я это знаю. Я это чувствую. Неверный шаг и я потеряю одну из своих жизней. Но такое желание мною не движет. Я люблю эту жизнь и наверняка во всей «Свободе» никто не любит её так же, как и я.            Ночной весенний порыв ветра, пропахший полевыми травами, взъерошивает подол его красного плаща, длинные платиновые пряди его волос бьются в моё лицо, а я не свожу взгляда с его глаз, таких пустых и таких задумчивых.            — Черный лес говорит с Вами, настоятель?            — Каждую минуту… — настоятель шепчет едва слышно и добавляет: — он не замолкает ни на секунду.            — О чем он говорит Вам, настоятель?            — Обо всём, что было и что будет… обо всех, кто был и кто есть…            — Нам стоит ждать чего-то страшного? — я спрашиваю с осторожностью, но настоятель не спешит отвечать на мои вопросы. Впрочем, на иное я и не рассчитывал.            — Отвлеки меня от этого шума, Райзен, — настоятель Алиетт просит, обращая на меня свой слепой взор, а я так рад оказаться ему полезным, что на моем лице расползается эта дурацкая улыбка. Может и хорошо, что он её не видит.            Когда я едва открываю рот, мой голос растворяется в ночной тишине, мой голос заглушает шелест черного леса, его шепот, он заглушает дуновенье ветра и треск сухих веток, он заглушает стрёкот сверчков и наше собственное дыхание. В весенней тьме не остаётся ничего, кроме моего голоса. Он разносится по округе, отдаваясь эхом в полях, он прикасается к настоятелю Алиетту, он ласково обнимает его, обволакивает его плечи, он нежно берёт его за руки и течет сквозь его пальцы, оставаясь сладкой теплотой на коже.            Белёсые глаза настоятеля Алиетта закатываются от наслаждения, пока мой голос прикасается к его лицу, матовому и абсолютно бледному, он ласкает его кожу своими мягкими нотками, а его сладкие отголоски оседают глубоко-глубоко в настоятеле Алиетте, на его губах, на его длинных, изогнутых ресницах.            Я двигаюсь к нему чуточку ближе, вижу, как своими длинными пальцами он словно пытается коснуться его, так, как-будто он осязаем, будто он реален. Но он не реален. Чтобы не рушить иллюзию, я протягиваю свою руку и прикасаюсь к его руке, я ласкаю его костяшки подушечками своих пальцев, глажу его бархатные запястья и не прекращаю петь. Его тяжелое дыхание становится всё горячее, а я просовываю свои пальцы сквозь его, пока мой голос окутывает его собой, пока мой голос не запутывается в его длинных платиновых волосах, пока мой голос не становится с ним чем-то единым.            Держа его руку в своих руках, я осторожно припадаю к ней губами, я мягко касаюсь его тонких, хрупких запястий, пока мой голос не остаётся единственным, что он может чувствовать сейчас.            — Вам нравится, настоятель? — я спрашиваю ласково у самого его уха, касаясь носом его волос, а настоятель не открывая глаз, шепчет:            — Да… Очень, Райзен…            Я снова открываю рот, протягиваю руку к его лицу, и мне так до боли хочется его коснуться, но в последний момент я убираю руку. Сиэн был прав, я готов из кожи вон вылезти, лишь бы заставить других меня обожать.            Когда я заканчиваю, тишина возвращается, а вместе с ней и стрёкот сверчков, шум листвы и трест веток, раскаты грома и шепот черного леса, эта маленькая иллюзия кончается, а настоятель, глядя на меня мутными молочными глазами, любяще прикасается к моей щеке и произносит:            — Ты лучшее, что я когда-либо слышал, Райзен.            Его слепой взгляд кажется ещё более теплым, чем в первый раз, когда я для него пел, а выражение его утончённого лица ещё более приветливым, словно с каждым вечером мы привыкаем друг к другу всё больше.            — Сложно выразить то, как я рад, что Вам нравится мой голос, настоятель, — я пытаюсь сдержать эту глупую улыбку, но едва ли у меня это получается.            — Отчего ты не следуешь своему предназначению, Райзен?            — Вы знаете, почему, настоятель, верно? — я спрашиваю, но в ответ настоятель Алиетт лишь кивает головой, и добавляет:            — Ты уже наказан черным лесом.            — Так и есть… но знаете, настоятель. С Вашим появлением я обрёл новое предназначение — делать Вас счастливым. О большем я и мечтать не мог, — я говорю с теплотой, мельком замечая легкую улыбку на его губах, — если Вам станет одиноко или тоскливо, разрешите мне быть рядом?            — Ты уже рядом… — голос настоятеля кажется таким ласковым, — пусть всё так и остаётся.            — Тогда… разрешите мне встретить с Вами рассвет?            — Оставайся. Мы встретим ушедших на ту сторону вместе.            Пачка людей, которым мой брат вынес мозги, вернулись с той стороны с первым лучом восходящего солнца, обновлённые, обнажённые и совершенно не помнящие свою прошлую жизнь. Они окидывали толпу людей непонимающим взглядом, не узнавали своих близких в лицо и были совершенно растеряны, как и все, кто возвращается Так. Настоятель Алиетт заключал их в свои объятия, словно родных детей и с теплотой приветствовал, и в его объятиях они вновь становились частью «Свободы».            На общих ужинах и посмертных раутах я старался занять место поближе к настоятелю Алиетту. В моменты, когда казалось, будто ему необходимо присутствие, я оказывался рядом. Хотя все прочие сочли бы, что настоятель Алиетт и вовсе не нуждается ни в ком, кроме черного леса. Но, настоятель Алиетт был человеком, а любому человеку было необходимо тепло.            — Позвольте, я помогу, настоятель? — я осторожно касаюсь его руки, помогая встать из-за стола, а настоятель мягко сжимает мои пальцы и не сопротивляется мне.            — Ну ты и задница, — Сиэн сидящий рядом, шепчет мне, гадко ухмыляясь. Порой он бывает таким несносным, однако, сейчас меня это не сильно волнует. С Сиэном уже давно всё понятно, с настоятелем же — нет.            — Я хочу Вам кое-что показать, настоятель… — я мягко веду его за собой, не отпуская руки, — не сочтите за грубость?            — На сей раз, я прощу тебе твою вольность.            Мы протискиваемся сквозь жителей, развеселых и пьяных, танцующих и снующих туда-сюда. Я крепко держу настоятеля Алиетта за руку, а он всё так же не отпускает мои пальцы. Отзвуки посуды и мелодия варгана окутывает набитый битком зал. Сиэн провожает меня нервным закатившимся взглядом. А оказавшись, наконец, на улице, нас окутывает свежий предполночный воздух, мягкий свет десятков газовых ламп и запах молодой смоковницы.            — Я хочу показать Вам одно место, настоятель, — я говорю это мягким, сдержанным тоном и всё ещё не выпускаю его руки.            — Что же особенного в этом месте?            — Вы поймёте, когда там окажетесь.            — Хм… — настоятель Алиетт ступает за мной, не возражая, преодолевая узкие брусчатые проулки безлюдных улиц, не задавая вопросов, словно зная всё наперёд. А я веду его вперед, вперед через поля сорго, через сухую сорную траву, сквозь непрекращающийся шепот черного леса, сквозь свои старые воспоминания, ведущие меня тем же путём.            — Вот мы и пришли. Здесь нужно быть осторожнее, возьмите меня за руку, настоятель, — мои пальцы скользят на его запястье, крепче его сжимая, а его рука мягко сжимает моё запястье. Я подтягиваю его на уступ и тяну на себя, после чего мы поднимаемся выше по крутой винтовой лестнице, ведущей ввысь.            — Где мы находимся?            — На старой часовне. Было время, когда она работала, теперь уже нет. Поднимайтесь выше, настоятель.            — Насколько здесь высоко?            — Очень высоко. Мы почти дошли…            Когда мы поднимаемся на самый верх смотровой вышки, меня словно пронзают те воспоминания. Наши с Гра́ном воспоминания. Наши с Граном многочисленные вечера, проведённые на вышке этой старой часовни. Тёплые воспоминания, окутанные синим дымом. Сладкие воспоминания с привкусом его кожи. С тех пор, как он ушёл на ту сторону, я сюда не возвращался. Я подхожу ближе к настоятелю Алиетту, наклоняюсь к его уху и спрашиваю едва слышно:            — Вы слышите, настоятель?            С мгновение настоятель прислушивается, его мутный, белёсый взгляд блуждает по старой запыленной часовне, а выражение его лица со временем становится таким расслабленным.            — Тишина… — настоятель говорит так, будто сам не может в это поверить, — черный лес замолчал… он замолчал…            — Здорово, правда? — я сажусь на подоконник, вскидывая глаза на усыпанное звездами небо, и кажется, будто настоятель всё ещё не может поверить в эту тишину.            — Почему здесь так тихо?            — Это самое тихое место во всей «Свободе»… мне кажется, будто черного леса здесь нет… ну или, по крайней мере, здесь он ничего не видит.            — Это невозможно. Черный лес видит всё.            — Тогда почему он молчит?            — Только он это знает.            — Мы нашли это место ещё будучи детьми. Мы приходили сюда и делились своими маленькими тайнами, думая, будто он нас не слышит. И он никогда на нас не гневался, — я говорю, подсаживаясь ближе к настоятелю Алиетту. Я набиваю трубку синими листьями, зажигаю и глубоко затягиваюсь. Сухая трава, шипит, выгорая, синяя дымка расползается по маленькой часовне, — хотите попробовать, настоятель?            — Дары черного леса… они нужны не для этого, — настоятель Алиетт говорит об этом с усмешкой.            — В каком смысле?            — Дай сюда, — настоятель протягивает руку, а я вручаю ему деревянную трубку. Он вытряхивает содержимое на ладонь, наклоняется ко мне ближе и говорит: — высунь язык.            Я высовываю язык, а настоятель Алиетт берет маленькую щепотку травы и кладет её мне в рот, мягко касается моего подбородка, и спрашивает:            — Что-нибудь чувствуешь?            Мои глаза будто заволакивает светом, всё вокруг становится таким ярким, поля, узкие дорожки, даже небо, лицо настоятеля Алиетта выглядит очень светлым, помещение старой часовни, кажется, будто наполняется светом. Всё окружающее будто погружается в этот свет. Я задираю взгляд к небу, и оно кажется мне полуденным, но ведь сейчас ночь.            — Что происходит? Здесь так светло.            Никаких прочих ощущений нет, ни блаженности, ни расслабленности, ни удовольствия, как раньше. Лишь свет. Только лишь один всепоглощающий свет.            — Синие листья нужны для того, чтобы указывать путь в темноте, а не… для того, для чего используешь их ты, Райзен, — настоятель снова усмехается надо мной и добавляет: — в черном лесу без синих листьев никуда.            — Они растут и в черном лесу?            — Именно. Они необходимы заблудшим… — настоятель Алиетт тоскливо вздыхает, прикасаясь к своим глазам, — однако, у всего есть цена.            — Зрение?            — Я не был слепым. Я им стал потому лишь, что слишком часто тянулся к свету. Свет манил меня, ведь всю жизнь я провёл в темноте.       — Вы помните, как оказались в черном лесу? — я спрашиваю, задирая глаза в голубое небо.       — Я там не оказался. Я всегда там был.       — Но ведь откуда-то Вы пришли, настоятель.       — Черный лес породил меня. Я вырос из его побегов. Я распускался вместе с его цветами. Я рос вместе с ним. Я был растим им. Черный лес — мой отец и мать. Черный лес — мой дом.       — Выходит, Вы и, правда, не видели ничего, кроме черного леса?       — Всё так.       Я наклоняюсь к нему ближе, беру его теплые руки в свои ладони и с трепетом сжимая, говорю:       — Теперь «Свобода» Ваш дом и я сделаю всё, чтобы Вы не ощущали себя здесь чужим и одиноким, настоятель.       — Хм… — настоятель не отвечает, лишь глядит сквозь меня с легкой улыбкой.       — Позвольте мне быть для Вас нужным?       — Я даю тебе своё дозволение.       Его слова становятся для меня началом чего-то нового, началом чего-то неизведанного и невиданного мною доселе. Его слова становятся моим разрешением, моим зеленым светом, к тому, чтобы оставаться рядом, к тому, чтобы следовать за ним и с ним.       — И всё-таки, хотите попробовать то, как я использую синие листья? Вам понравится, обещаю, хах… — я снова набиваю трубку, раскуриваю и протягиваю её настоятелю Алиетту,       — чем глубже, тем лучше. Попробуйте.       — Где ты их достал?       — Это мой маленький секретик, хах…       — Где ты их достал, Райзен? — настоятель Алиетт спрашивает настойчивее и глубже затягивается. Завеса синего дыма окутывает нас собой. Голубое небо висит над головой.       — Они растут у самого края черного леса.       — Что за желтой линией, так?       — Так.       — Как же тебе удаётся пробраться за желтую линию?       — Всё дело в моем голосе, а караульщики… они ведь тоже люди, — я мягко затягиваюсь и передаю трубку настоятелю, — они не виноваты, что не могут устоять.       — Ты беспрепятственно можешь уйти в черный лес?       — Могу, но зачем мне это? Ведь я люблю жизнь так, как никто иной в «Свободе». Поверьте, настоятель, мне не за чем это делать. Вы можете мне верить. Вы мне верите? — я снова глубоко затягиваюсь и вкладываю трубку в руки настоятеля. Его улыбка становится всё более широкой, а лицо всё более расслабленным, молочные глаза полузакрыты, а мне кажется, будто он вот-вот упадёт.       — Хах… впервые ощущаю нечто подобное… кажется, будто земля уходит из-под ног…       — Позвольте, я Вам помогу? — я беру его за руку, тяну к себе и мы оба будто проваливаемся в пустоту.       Ночное небо, ставшее голубым, сужается до точки, всё, что нас окружает, в одночасье исчезает из поля зрения. Ощущение блаженности медленно заполняет нас собой, мои ватные руки обнимают его за плечи, а его тяжелая светловолосая голова падает мне на грудь. Я перебираю длинными пальцами его мягкие, платиновые волосы, и слышу лишь его смех, сладкий, звонкий и абсолютно неконтролируемый.       — Знал бы я раньше, что синюю траву можно использовать так, хах…       — Вы были там один, настоятель? В черном лесу.       — Абсолютно один.       — Знаете… по Вам не скажешь… не подумайте, будто я Вам не верю, но… глядя на Вас, ни за что и не подумаешь, что Вы никогда не жили среди людей, — я тяну руку к его лицу и совсем едва касаюсь его скул кончиками пальцев, — Ваша кожа, Ваши волосы, Ваша речь… как это возможно?       — Я твой настоятель, Райзен, — настоятель Алиетт обращает на меня свой слепой взор и на секунду мне кажется, будто он смотрит не сквозь меня, а на меня, и добавляет с улыбкой:       — разве может быть иначе?       — Хотите, чтобы я для Вас спел, настоятель? — я произношу, чуть приближаясь к его лицу.       Мой взгляд гуляет по его светлому лицу, по его большим белёсым глазам, застывает на его изогнутых ресницах. Я не могу свести с него взгляда, борясь со жгучим желанием к нему прикоснуться. Всего лишь прикоснуться. Совсем чуть-чуть. Моя рука тянется к его губам и застывает в паре дюймов от них. Я не могу. Он ведь мой настоятель. Черт, о чем ты только думаешь, Райзен.       — Я не слышу твоего голоса, Райзен, — его мягкий, хрипловатый голос словно одёргивает меня.       Я склоняюсь над его ухом, открываю рот, и мелодия льётся, словно длинный сладкий ручеек, заволакивая и унося с собой далеко-далеко. Я вижу, как скопище мурашек бежит по его телу, а его дыхание становится куда тяжелее, чем секунду назад. Легкая улыбка, прикрытые глаза, прикусанная губа, учащенный пульс. От одной лишь мысли о том, что я могу влиять на его состояние, меня бросает в дрожь, а моё собственное сердце начинает колотиться, как проклятое. Я держу его в своих руках и не представляю себе времени, когда Нортхаймы в принципе были бы столь близки с настоятелем. И всё же, хоть я и был рядом, но казалось, будто эта завеса тайны, нависшая над настоятелем, не даёт мне всецело его почувствовать.       — Вы пришли в «Свободу» потому что… — я шепчу ему на ухо, и мой шепот становится им. Его мягкий голос звучит над моим ухом:       — Я пришёл, чтобы уберечь вас всех.       — Уберечь от чего, настоятель?       — От мора, — его голос переходит в шепот, а мой интерес разгорается с новой силой.       — Какого мора?       Его слепые, молочные глаза устремились прямиком на меня. В них отражаются ночные звезды, в них, кажется, отражается вся «Свобода», а настоятель Алиетт, меняясь в лице, приближается ко мне ещё ближе и шепчет почти напугано:       — Который ждёт нас всех впереди.