Эхо Свободы

      

«Сиэн»

      Проснувшись одним утром, жители «Свободы» выползли из своих домов и с недоумением в глазах смотрели по сторонам, они поднимали головы вверх и таращились на падающие белые хлопья, словно на чудо.       Мы с Райзеном озирались то на покрывшиеся белыми пушистыми шапками деревья, то на занесённые белыми хлопьями узкие дорожки. Мы окидывали взглядом «Свободу» и она казалась нам чем-то совершенно иным. Белое небо, казалось, вот-вот рухнет на нас сверху, а эти пушистые хлопья всё падали и падали и ощущение было такое, будто они совсем скоро погребут нас под собой.       — Ты погляди, что это такое, — Райзен ловит ладошками эти странные хлопья, а когда открывает, они тут же исчезают у него из рук.       — Куда оно исчезло? Как ты это сделал? — я выставляю руки вперед, а эти хлопья падают мне на ладони, а затем превращаются в воду и утекают сквозь пальцы, — нихрена себе!       — Я понял. Это вода, просто какая-то странная…       — Нэльма, быстрее выходи сюда! О, черт, какого хрена произошло с нашим городом!? — папа открывает рот, глядя на всё это, и не может никак взять в толк, что вообще происходит. Честно говоря, никто из нас не может.        Нам всегда казалось, что небо может выплёвывать из себя лишь дожди. Соседи и зеваки толпились по кучкам, пытаясь выяснить, что же всё-таки произошло с нашим городом. Они с осторожностью ступали по белой земле, утопая в ней ногами, хлопья падали нам за шиворот и превращались в воду, и это было крайне неприятно. Дети смотрели на всё с улыбкой. Малыш Хорн зачёрпывает ладошками хлопья и раскидывает их у себя над головой, гогоча как умалишённый. Остальные подключались к его игре. Они комкали белые хлопья и кидали друг в друга, а мы как пришибленные озирались по сторонам и всё никак не могли узнать наш родной город.       — В «Свободе» наступила зима, а то, что вы видите вокруг — это снег, — так пояснил настоятель Алиетт на общем собрании, которое не заставило себя сегодня долго ждать.       Жители переглядывались, перешёптывались и недоумевали. Отовсюду только и слышался шепот непонимания и возгласы удивления. Многие из них даже не понимали, чему они удивлялись больше, тому, что мы все видели или тому, что мы все только что услышали.       — Что такое снег?       — Зима? Это что такое?       — Это какая-то болезнь?       — Ну вы и кретины. Наверняка, это небо падает, — я поправляю старика Бо и его приятелей, — видели какое оно белое? Сейчас оно упадет окончательно, потом всё растает и всё будет, как раньше.       — Что за чушь, как небо может упасть? Может, тебе на голову что-то другое упало, Сиэн? — возникает Улаф, размахивая руками, пока сидящие рядом подсмеиваются.       — Может, мы все вместе посмеёмся, когда приклад моего ружья тебе на голову упадёт, козлина!?       — Так, стойте-ка, но ведь всё же будет, как раньше, да? — мамми окидывает тревожным взглядом настоятеля Алиетта, а он встаёт и выходит в центр на ощупь. Мой брат держит его за руку, пока все остальные замолкают.       Настоятель Алиетт не спешит говорить, лишь тяжело вздыхает, а мы таращимся на падающие за окном белые хлопья и не понимаем. Никто из нас ни черта не понимает. Однако, когда он заговаривает, нам всем становится не по себе.       — Зима пришла надолго.       — Что это значит?       — Этот самый снег… как долго он будет лежать?       — Долго… очень долго… В «Свободе» не скоро будет зелено. Неизвестно, когда теперь у нас будет тепло.       — Откуда Вы знаете, настоятель? Откуда Вы всё это знаете? — встревоженные жители вскакивают со своих мест, ожидают ответов и оглядываются в недоумении. Заявление настоятеля о том, что всё больше не будет, как раньше шокировало всех.       — Так сказал черный лес.       — Но… почему? Почему это происходит?       — Да, почему? Мы не понимаем.       — Вы его разгневали, вот почему, — настоятель Алиетт говорит об этом с видимым раздражением, — черный лес даровал вам всем место, лучше которого не придумать, а вы, как слепые бараны бежите в неизвестность, во тьму, в пустоту! Какого черта, блять, вы ещё от него ожидали!?       Перепуганные и шокированные, жители «Свободы», молча переглядывались, другие стыдливо прятали глаза. Но общим среди нас всех было одно — ощущение вины за то, как мы жили, за то, что нарушали правила, за то, что вообще косо смотрели в сторону черного леса.       — Заготовки, сбор урожая, зерна и теплой одежды. Всё это необходимо было именно для этого. Надеюсь, вы получили свои ответы и каждый из вас хорошенько постарался внести свою лепту в общее дело?        — Теплую одежду? Зачем нам теплая одежда? — шепот полуглухой старухи Агаты проносится у меня за спиной.       — Скоро придут морозы, — вновь раздается голос настоятеля Алиетта и многие из собравшихся вздрагивают, — здоровые и крепкие жители «Свободы» берут кайло, идут в шахты и запасают уголь. Остальные развозят его по домам. Женщины утепляют дома и хлев для животных шерстью и сеном. Дети запасают хворост. Работаем с утра до ночи. Всех вопрошающих и недовольных ждет расстрельная стена. Ещё вопросы будут?       — Ч-что такое морозы? — спрашивает маленький Хорн, а я тычу его локтём в бок, ну и кретин. Что за вопросы вообще.       — Когда морозы опустятся на «Свободу», ты всё поймёшь, маленький Хорн. А теперь за работу. У нас мало времени. Очень мало.       Словом говоря, настоятель Алиетт перепугал нас всех не на шутку. Жители «Свободы» от мала до велика, бегали с кайлом, кирками и ведрами, женщины таскали овечью шерсть, дети хворост. В «Свободе» вновь закипела жизнь. Все эти люди, словно черные точки на белом снегу, запыхавшись, не зная отдыха, они бегали туда-сюда, в надежде избежать беды. Из полуопустевших шахт «Свободы» доносился грохот ведер, да лязг инструментов. Привыкшие к праздной жизни, люди взваливали на себя неподъёмную ношу. В первые сутки кого-то придавило в шахте, то на голову чего упадёт, то телегой по ноге проедут. То тут, то там жители получали травмы, но не сдавались. Они работали в шахтах до кровавых мозолей. Наши амбары были полны угля, дома утеплены, печи затоплены.       Сначала в наши края пришёл снег, затем холод и когда он пришёл, многие к нему были не готовы. Жители «Свободы» привыкшие к теплу, совершенно не были приспособлены к холоду. К такому холоду.       — Что за черт… — выходя на улицу, мои руки тут же мёрзнут. Просто моментально. Я едва успел за дверь выйти, как мои пальцы околели. Я подношу ладошки ко рту и пытаюсь согреть их теплым дыханием, но едва ли это помогает.       — Сиэн, милый, иди в дом, на этой улице черти что творится, — мамми зовёт меня обратно. Райзен делает сливочное суфле, а отец подкидывает в печь ещё угля.       — Какого хрена? Это и есть морозы? — я смотрю на стекло нашего дома, которое покрылось странными кружевными узорами, сковыриваю его ногтём, остатки падают на подоконник и таят, — теперь на долбанную улицу не выйти.       — Так теперь будет всегда, Сиэн? — малыш Хорн тычет пальцем в заледенелое стекло и смотрит на меня с тревогой.       — Я не знаю, малыш… ты слышал настоятеля.       — Он сказал, что зима закончится не скоро.       — Хм…       Но если закончится не скоро, как мы будем жить сейчас? Как засеивать поля, если их нет? В такой холод ничего и не вырастет, даже если посадить. Как это вообще понимать? Может, настоятель Алиетт ошибся? Может, неверно истолковал слова черного леса? Это ведь возможно? Настоятель ведь может ошибиться? Невозможно, чтобы всё это лежало круглый год, а руки мёрзли, едва высовываешь на улицу нос. Наверняка всё не так страшно, как кажется. Уверен, настоятель Алиетт так сказал, чтобы образумить стадо этих безмозглых баранов. Не иначе.       Из-за этого чертового снега и промозглого холода хрен на улицу выйдешь. Жители сидят по своим домам и носа наружу не кажут. Улочки «Свободы» опустели, это видно из наших окон. Заснеженные улицы, заснеженные крыши маленьких бакалейных лавчонок и множество теплых огней от уличных газовых ламп раскинулись вдоль улиц, вдоль базара и городской площади. Черные шпили леса перестали таковыми быть, ведь их напрочь засыпало этим снегом. Белоснежный лес выглядит до безумия красиво. К слову сказать, здесь всё выглядит до безумия красиво. На моей памяти «Свобода» ещё никогда не была такой красивой, как сейчас. Разве такая красота могла сулить нечто ужасное?       — Это так страшно, но так красиво, согласись, мамми? Я мог бы смотреть на это вечно.       — Ты прав… и ведь дожили мы до такого, подумать только… — мамми садится на подоконник со мной рядышком, протягивает мне чашку горячего травяного чая, укрывает теплым пледом и с теплотой мне улыбается, — всё будет хорошо, вот увидишь.       — А если нет?       — Ох… — мамми поднимает глаза на чистое небо и мечтательно выдыхает, — настоятель Алиетт позаботится о нас. Он делает это уже сейчас. Я ему верю, и ты верь.       Я гляжу в окно и всё думаю, как там мой маленький лисёнок, позаботится ли о себе. И где, черт возьми, мой брат. Я снова заглядываю в окно на заснеженную «Свободу», на крошечные протоптанные тропинки и не могу взять в толк, где его носит. В такую чертову холодину и задубеть можно насмерть.       — Вы не видели Райзена? Я начинаю волноваться.       — Даст черный лес и морозы заберут это чудовище… — мамми бурчит себе под нос, расставляя на столе горячий травяной чай с имбирным печеньем.       — Мамми, не говори так. Он мне дорог.       — О, Сиэн… как многого ты не знаешь.       — Ну, конечно не знаю, ты ведь мне не говоришь ничего из того, что было до того, как я вернулся с той стороны.       — Уж поверь, я тоже многое бы предпочла забыть, но, увы. Черный лес подарил тебе прекрасный шанс это сделать, воспользуйся им с благодарностью.       — И всё-таки любопытно, за что Райзена вообще можно ненавидеть, хах… — мысль о том, что кто-то ненавидит Райзена меня, по большей части, забавляет, ведь этого засранца в «Свободе» любят абсолютно все и каждый. Честно говорю, он не оставляет равнодушных. Один черный лес знает, как ему это удаётся.       Мы надевали на себя столько одежды, сколько могли тащить, а потом выходили на улицу, ступали по хрустящему снежку, и всё вокруг казалось сказкой. Жители «Свободы» потихоньку выбирались из своих натопленных домов, по указанию настоятеля Алиетта шли в шахты и долбили чертов уголь до позднего вечера. Женщины то и дело бегали и отпаивали всех горячим травяным чаем, да носили сэндвичи из кукурузных лепёшек. «Свобода» всегда была достаточно сплоченным городком, но перед лицом зимы она сплотилась ещё сильнее. Люди поддерживали друг друга, помогали, были друг для друга плечом и крепкой опорой. Даже те, кто раньше враждовал, начали потихоньку сплочаться.       — Настоятель, когда это всё закончится? — люди то и дело спрашивали у настоятеля этот пресловутый вопрос, но настоятель Алиетт всегда отвечал весьма уклончиво.       — Однажды. Постарайтесь вдоволь запастись всем необходимым, особенно едой и углём. А ещё, будет лучше, если вы будете экономить ресурсы. Все вы.       — Экономить? Что всё это значит?       — Сократите свой рацион вдвое и навяжите ещё больше теплых вещей. Заботьтесь о своих детях и друг о друге, хорошо? Тогда всё будет в порядке.       Чем чаще настоятель Алиетт так говорил, тем сильнее впадала в тревогу «Свобода», жители шушукались, придумывали разные небылицы, впопыхах запасались продуктами, заколачивали окна своих домов, чтобы спастись от морозов. Многие и вовсе на улицу не выходили.       Когда наши шахты опустели, людям не осталось ничего, кроме как ждать. Сидеть и ждать неизвестности. Снег всё ещё лежал на наших улицах, и не думая таять. Небо затягивало печным дымом. Волнение росло. Люди строили теории и пугались собственных мыслей. Кто-то старался отвлечься, кто-то строил планы. Но неизменным было одно — произошедшее взбудоражило всех без исключения.       — Двадцать лет назад «Свобода» уже пережила гнев черного леса, — отец принимается рассказывать, подкидывая угля в печь.       — Я слышал про это вскользь. Что тогда произошло?       — Засуха. На «Свободу» опустилась засуха. Жуткая, тяжелая. Наши озера пересохли, урожай вял, солнце по двадцать часов висело над головой. Старики умирали от жары. Другие задыхались от пыли и зноя. Вода была на исходе. Это было тяжелое время.       — Как вы его пережили?       — Пережили его не все. Многих засуха забрала с собой. Но она закончилась. В один из дней солнце просто скрылось, озера вновь начали наполняться пресной водой, зной ушёл. Жители снова засеивали поля и сады. Запасались свежей водой. Приходили в себя после потрясения, забравшего близких.       — Черный лес вас всех наказал?       — Да.       — За что? За что он с вами так?       — Э… — отец смотрит в моё лицо, но не продолжает свой рассказ. В его глазах стоит то ли вина, то ли тоска, то ли всё сразу. Он подкидывает ещё угля в печь и добавляет: — этого никто не знает.       — Что за чушь? Черный лес наказал вас, а вы даже не знаете за что? Как вы должны извлечь урок, если вы даже не понимаете, за что были наказаны? Разве это не глупо?       — Сиэн… я просто хочу сказать, что зима… эта зима, она не навсегда. Это очередное наше наказание. И когда черный лес сочтёт, что с нас достаточно — всё прекратится. Вот увидишь.       — Как считаешь, за что он нас наказывает сейчас?       — Я не знаю…       — А я знаю.       — Да? И что думаешь?       — Это всё из-за этих безмозглых кретинов, которые табунами бегут в черный лес, будто им там мёдом намазано. Им же сказано, что это запрещено. Да и в целом, все эти людишки из «Свободы», насквозь гнилые и малодушные. Им ни то, что нет места в черном лесу, им в «Свободе» то места нет. Праздные и слабовольные, думающие только о своей шкуре. Вот увидишь, эта зима их ничему не научит. Они будут рвать глотку тем, кого раньше считали друзьями, едва их прижмёт нужда. Я здесь всего год, но я уже давненько понял, как всё устроено. И, если так подумать, черный лес не за что судить. Не находишь?       — Так или иначе, у черного леса есть причины поступать с нами так. В любом случае, сейчас мы как никогда должны заботиться о тех, кого любим, Сиэн. Лишь тогда «Свобода» выстоит вновь.       — Да? Хм… — я прикидываю, отец дело говорит, — а знаешь что? Ты прав. Я редко тебе это говорю, но прав.       — Ух ты, вот это да! Хах… И действительно, зима пришла в наши края.       — Я хочу, чтобы Хольт был с нами, — едва я сказал это, как в доме воцарилась неловкая тишина.       — Ч-что? — глиняная чашка, которую только что держал в руке Райзен, рухнула на пол и разбилась вдребезги. Он стоял и пялился на меня, как идиот.       — Сиэн, ты в своём уме!? — мамми так вообще завелась не на шутку. Она на дух не переносит Нойманнов, — как тебе это вообще в голову пришло!?       — Мама права, Сиэн… это сумасшествие, — отец поддерживает её, хотя в его глазах я, почему-то вижу страх.       — Да уж, это самая дурацкая твоя идея, братишка.       — Что не так? Отец сказал, что сейчас мы должны заботиться о тех, кого любим. Я и пытаюсь.       — Сиэн, я говорил о нашей семье. Не переворачивай мои слова.       — Ты не любишь его, Сиэн. Ты его хочешь, почувствуй разницу, а потом пораскинь мозгами, — Райзен, собирающий разбитые осколки, тоже разошёлся не на шутку, — кроме того, я уже говорил тебе держаться от него подальше. Какого черта?       — А ты какого черта завёлся? Может, ты тоже его хочешь, но никак не можешь?       — Что на тебя нашло, Сиэн?       — А на тебя что нашло? Я вижу, как ты на него смотришь. В чем дело, Райзен?       — Я не собираюсь продолжать этот разговор, — Райзен, в очередной раз, съехав с темы, сгребает в кучу разбитые осколки и вытряхивает их в холщовый мешок.       — Ну, конечно, как обычно! Нахуя нам разговаривать!       — Ни один из этих проклятых ублюдков не появится в этом доме, Сиэн! Это окончательное решение! — мамми кричит так, что её подбородок дрожит. Мне жаль её расстраивать, честно, я ведь её так люблю, мою мамми. Но и Хольта я тоже люблю и не хочу, чтобы он оставался один в такое время.       — Сиэн, мама и Райзен правы, Нойманны должны заботиться о своих детях, а мы о своих. Ни к чему всё усложнять.       — Ты не понимаешь… он мне нужен…       — Сиэн, пожалуйста…       — Я уже год торчу в этом месте, но не вспомнил никого, кроме него. Никого. В моей памяти лишь его лицо. Я не спрашиваю вас о своей прошлой жизни, но я чувствую, что он был её частью. И мне нужна эта часть. Он — моя часть.       — Сиэн… — Райзен кладёт свои руки мне на плечи, заглядывает в мои глаза этим тоскливым, придавленным взглядом и говорит, вкрадчиво и серьёзно: — прошу, поверь мне, не нужно в этом копаться. Оставь его в покое.       — Скажи мне, почему я помню лишь его?       — Я не могу, ты же знаешь.       — Тогда отойди с дороги. Я возвращаюсь к нему.       — Сиэн… — Райзен хватает меня в охапку и крепко обняв, шепчет на ухо:       — я всё расскажу тебе. Однажды. Но не сейчас. Сейчас просто поверь мне. Пожалуйста.       — Что? — я всматриваюсь в его лицо и вообще уже ни черта не понимаю, — что вы все от меня скрываете?       — У «Свободы» много тайн, а у её жителей ещё больше, — Райзен с теплотой прикасается ладонями к моему лицу, наклоняется к моему уху и шепчет, так мягко, что в своей голове я ощущаю его живой голос и голос этот заполняет меня собой, унося куда-то далеко-далеко отсюда: — ты забудешь об этом разговоре. Сейчас.       — Ну вот, горяченькие, прямо с пылу с жару, налетайте, — мамми выносит большой поднос с порцией свежеиспеченных тыквенных кексов.       Папа с аппетитом потирает руки и берёт один из них. Райзен праздно сидящий на широком подоконнике, смотрит на падающий снег и совершенно не обращает никакого внимания на мамины десерты. А я растираю глаза, словно после долгого сна. В голове пусто и тяжело, будто прошло много времени, а я не помнил, что делал.       — Я что, уснул?       — Да уж, прикорнул немного, Сиэн. Давай к нам, пока не остыло.       Улыбчивая мамми взъерошивает мои светлые волосы, папа протягивает мне одну из чашек с горячим чаем. Райзен оборачивается и улыбается мне с теплотой, а наш дом словно окутан этим домашним теплом, уютом и запахом свежей выпечки.       Утром жители выползают из своих домов, чтобы проведать соседей, да узнать последние новости, будто в «Свободе» могло что-то кардинально измениться за последние сутки. Впрочем, ничего нового в «Свободе» не происходило, люди утепляли дома, кутались, как могли и делили свои страхи друг с другом, ведь так всем было проще.       Настоятель Алиетт окончательно запугал их тем, что черный лес наказывает нас всех за беглецов, за тех, кто убежал или пытался убежать в черный лес. Выходя на общее утреннее собрание, настоятель Алиетт не забывал упомянуть о том, что именно из-за беглецов мы оказались в таком положении и что впредь побег в черный лес грозит абсолютно всем огромной опасностью. Черный лес злится, с каждым днем всё сильнее, он устал терпеть, — так он нам неустанно повторяет. Жители перешёптываются, но предпочитают ему верить. Количество жителей, желающих отправиться в черный лес, значительно сокращается. Настоятель Алиетт краток, но убедителен. Люди напуганы, но благодаря нему, они хотя бы понимают, что делать. Расстрельная стена пустует. Зал для посмертных раутов тоже. Да и вообще, кажется, будто на «Свободу» опустилось странное, ледяное ожидание.       — Я так и знал, что застану тебя здесь, лисёнок, — я прохожу в пустой посмертный зал, на одном из столов сидит Хольт, — тоже на дух не переносишь чертовых людишек?       — Скорее уж они меня.       — Теперь, когда никто не дохнет, здесь стало так пусто… — протискиваясь мимо пустых столов, я приближаюсь к нему, встаю между его ногами и наклоняюсь ближе к его лицу. Хольт не спешит улизнуть от моего пресловутого внимания. Лишь протягивает руку и касается пальцами моего лба.       — Что значит этот месяц?       — Хах… ты так похож на прошлого Хольта. Он тоже меня об этом спрашивал.       — И что ты ему ответил?       — Я не знаю, откуда он. Я умирал, возвращался, а он оставался со мной. Райзен говорит, что это поцелуй черного леса. Хах, но Райзен любит всё романтизировать. Ты помнишь его? Моего брата.       — Во мне жива память всех прошлых пожирателей, но… — лицо Хольта выглядит потерянным, непонимающим, — эти воспоминания словно миллион картинок наслоенных друг на друга. Их даже не разобрать. Не представляю, как их разбирали прочие пожиратели.       — Но он кажется тебе знакомым?       — Я не знаю… — Хольт пожимает плечами, — Райзен очень добр ко мне.       — Добр?       — Да… так добр, как никто другой в «Свободе».       — Выходит мой братишка-врунишка с тобой общается?       — Не назвал бы это общением, но глядя на него, мне кажется, он был бы не против.       — Интересненько.       — Что это такое, Сиэн? Ревность? Хах… — Хольт широко улыбается и игриво треплет меня за щеку.       — Ревность? Черт, это нужно было такое ляпнуть! — дурачась, я начинаю его щекотать, а Хольт начинает смеяться и визжать на весь посмертный зал. Эхо нашего смеха раздается повсюду, застревает в высоких углах и деревянном куполе.       — Остановись! О, Святой Моэн, Сиэн, хватит! Ха-ха…       Я забираюсь на стол, пролезая между его ногами, мои руки скользят Хольту под одежду, а его смех превращается в крик от того, что я трогаю его ледяными руками. Его лицо оказывается прямиком перед моим лицом, а его горячее, цитрусовое дыхание обжигает мою кожу. В какой-то момент эхо затихает, а вокруг воцаряется тишина, глухая и тяжелая. Лишь взгляд его небесных глаз замирает на моем лице.       — Сиэн? — в его глазах мелькает тревога, а его дыхание становится ещё тяжелее.       — Ты же знаешь, что теперь я не могу тебя отпустить, лисёнок?       — Ты серьезно?       — Вполне… — я шепчу, мягко прикасаясь губами к его подбородку.       — Сиэн, остановись…       — Уже слишком поздно… — я касаюсь его губ, горячих и дрожащих, а его дыхание замирает окончательно. Его перепуганные, светлые глаза глядят на меня с ужасом. Я смотрю на его расширенные зрачки, подрагивающие ресницы и не отрываюсь от его губ, а Хольт вскоре закрывает глаза и больше не сопротивляется мне. Никто из жителей «Свободы» не думал о будущем, пока не стукнули настоящие морозы, а они не вспомнили слова настоятеля Алиетта. «Зима пришла надолго» и «Неизвестно, когда теперь у нас будет тепло». Только столкнувшись с морозами, мы придали значение его словам, сказанным на общем собрании. Только в этот момент мы осознали, что именно нас ждёт в будущем. И в тот момент страх обуял нас всех. От мала до велика. Стариков и детей. Мы впервые были в таком ужасе.       Мы думали, что морозы постоят пару дней и черный лес смилостивится, сжалится над нами, но морозы лишь усиливались, с каждым днём всё больше, так, словно его гневу не было предела. Мы заколачивали окна и растапливали печи, мы кутались во все одежды и не выходили на улицу. Мы заботились друг о друге и всё гадали… что же с нами будет? И когда черный лес, наконец, успокоится?       — Когда же это всё закончится? — я спрашиваю, глядя на огромные сугробы, которые скрывали вообще все дороги и наши поля.       — Не скоро. Мы все слышали настоятеля.       — Откуда он знает, Райзен? Может, всё это постоит немного и пройдёт… — я гляжу в окно, за которым, не переставая, валит снег, а Райзен отвечает, не глядя мне в глаза:       — Алиетт нас всех лишь успокаивал.       — В каком ещё смысле, успокаивал?       — Черный лес говорил с ним.       — Что ещё он сказал? — я заглядываю в его лицо, а Райзен вновь отводит глаза в сторону, — я вижу, что ты что-то скрываешь, Райзен, не молчи? Что происходит?       — Сиэн… я не знаю, как… — между нами повисает эта тошнотворно-длинная пауза, которую Райзен тратит на обдумывание того, говорить мне или не стоит. Даже Райзен уже который день ходит сам не свой. Обычно улыбчивый и беззаботный, он стал загруженным и мрачным. То и дело таращится на шпили черного леса и совершенно ничего не ест. Я беру его за руку и сажусь к нему как можно ближе, буквально нос к носу и спрашиваю вновь:       — Пожалуйста, скажи мне, Райзен.       — Ты не хочешь это слышать.       — Что происходит? Что с тобой происходит?       — Сиэн… тебе нужна надежда, поверь мне.       — Ты меня пугаешь. Какого черта происходит?       Стискивая зубы, Райзен снова окидывает взглядом огромные сугробы за окном и белые шпили, а затем тяжело выдыхает, едва сдерживая слёзы.       — Райзен? Райзен, блять! Не молчи! – я дёргаю его за руку, — мне нужны ответы!       — После… после морозов придёт мор, — Райзен шепчет едва слышно, а по его щеке скатывается одинокая слеза, и выражение его лица отдаётся во мне ужасом.       — Мор? Что такое мор?       — Мы здесь все передохнем с голоду, Сиэн. «Свобода» совсем скоро умрёт.