Эхо Свободы

«Райзен»

10 лет

      Сегодня мама впервые показала мне его. Все семь лет она его прятала. С самого момента его рождения. Это папа её уговорил, я знаю. Сама бы она не решилась. Она вывела его из комнаты, впервые за семь лет, и крепко вцепившись в его плечи, с настороженностью взглянула в моё лицо. Она глядела на меня, как на чудовище. Глядела и говорила, со злостью поджимая губы:       — Только попробуй с ним что-нибудь сделать, Райзен. Клянусь святым Моэном, я отведу тебя в черный лес.       Сегодня я впервые за все семь лет увидел своего брата. Я знаю, что его звали Сиэн, но никогда прежде не видел его воочию. Совсем крошечный, светловолосый и зеленоглазый, он стоял и смотрел на меня как на чужака. Вцепившись в мамины руки, он глядел на меня с опаской, пока его настороженный неприветливый взгляд изучающе скользил по моему лицу, по моей одежде, по моей улыбке, которая была абсолютно искренней. А когда я протянул ему руку, он тут же сделал шаг назад. Мама еще сильнее вцепилась в его плечи и прорычала:       — Ты уже его пугаешь, видишь, что ты наделал, Райзен!       — Он просто не знает меня. Ты ведь говорила ему обо мне, да ведь, мама? — а я спрашиваю со слепой надеждой, что это так, но я никогда не слышал, чтобы она говорила мне о том, что мой брат знает обо мне или хоть что-то в подобном роде. Может, всё это время он и вовсе не знал о моем существовании?       — Отойди от него, Райзен! Сейчас же!       — Я ведь ничего не сделал… разреши мне хотя бы познакомиться с ним, — я делаю шаг вперед, а маленький Сиэн делает еще один шаг назад. А мама, теряя терпение, снова уводит его в пресловутую спальню, где он провёл всю свою жизнь.       — Я так и знала, что это паршивая идея. Не нужно было… пойдём, Сиэн, пойдём отсюда, моё сокровище, — не обращая на меня внимания, она провожает маленького Сиэна в его комнату, а я иду за ними следом, вдоль по коридору, и пытаюсь как можно отчетливее запомнить его лицо, испуганные зеленые глаза, пухлые персиковые губы и бледное фарфоровое лицо, словно кукольное. Ведь кажется, будто я больше не увижу его никогда. И почему она со мной так поступает? Почему она поступает так со всеми нами?       — Мама, этот человек мой брат? — Сиэн подает мягкий, тоненький голосок и оборачивается на меня с опаской.       — Зря я вообще вас познакомила… — мама вместе с Сиэном заходит вглубь комнаты и произносит, уже запирая дверь: — никакой он тебе не брат, держись от него подальше.       Слышать такое от мамы обидно, но иного я никогда не слышал, и, казалось, будто уже привык. Я не видел того, как мама относилась к Сиэну, но наверняка иначе, чем ко мне. За него она переживала, боялась. За меня же нет. За десять лет я ни разу от нее не слышал, чтобы она беспокоилась обо мне. Если я падал, расшибая себе коленки, обычно я поднимался сам. А два года назад я увидел то, как другие матери общаются со своими детьми и у меня это вызвало недоумение. Я тогда поднял глаза на свою маму и спросил:       — А почему ты не называешь меня своим солнышком, мамочка?       А она опустила на меня этот гневный взгляд, полный отвращения, наклонилась ближе к моему лицу и произнесла:       — Потому что ты не такой, как они.       — Чем же мы отличаемся? — а я всё никак не мог понять.       — Тем, что ты порождение черного леса, а все они честные жители «Свободы». Теперь ясно?       Сначала мне это показалось непонятным и даже оскорбительным, учитывая то, как она это сказала. Но чем больше я узнавал про черный лес и отношение жителей «Свободы» к нему, тем больше трепета я испытывал. По-моему быть ребенком черного леса куда более интересно и необычно, чем простым ребенком в какой-нибудь совершенно обычной семье. А при знакомстве с кем-нибудь новым, я гордо протягивал руку и выпаливал:       — Я дитя черного леса, а кто твои родители?       — Как это ты дитя черного леса? — а все эти дети никак не могли взять в толк, что это вообще значит. Но все знали одно — черный лес всемогущ, всеведущ и велик, черный лес наша смерть и жизнь, черный лес наш хозяин. А раз так, то и я ничуть не меньше.       — Ну, вот так, — а я пожимал плечами и с улыбкой отвечал: — черный лес породил меня, а семья Нортхайм просто заботятся обо мне, потому что у черного леса полно других забот.       — Почему же ты тогда живешь здесь, а не в черном лесу? — один из них спросил вполне резонный вопрос, а я и задумался. А действительно, почему я здесь, а не там? Может, мне лучше быть с моими настоящими родителями? С черным лесом, который меня по-настоящему любит?       Однажды я даже спросил об этом у папы. Я подошел к нему и спросил, кто моя настоящая семья, а он усмехнулся, потрепал меня по волосам и ответил уверенно:       — Ну, конечно же, мы, что за вопрос вообще, Райзен?       — Но мама говорит…       — Твоя мама давно спятила. Не верь ни единому её слову.       Но что бы там папа не говорил, я всё-таки поверил ей, потому что она всегда была более эмоционально убедительна. Я видел, что она в это верила и сам ей поверил. А папа просто напросто отрицал то, что видел. Да и как он мог знать, что есть правда, а что нет, когда его почти никогда не бывало дома.       Сегодняшней ночью я так и не смог уснуть. Я был слишком взволновал встречей с братом. Если раньше он существовал для меня лишь на словах, то сегодня он обрёл вполне физическую форму, и с его изоляцией стало мириться ещё тяжелее.       В конце концов, я решил, что должен, просто обязан с ним увидеться. Хотя бы еще раз. Просто лишь для того, чтобы доказать ему, что я не такое чудовище, каким считает меня наша мама. Я вскочил с постели, залез под кровать и начал копаться в своих вещах на предмет чего-нибудь ценного. Мысль в голову пришла почти сразу — я должен сделать ему подарок. Что-то такое, что всегда будет напоминать ему обо мне. Что-то такое, что он, как и я, сможет тайно хранить под своей подушкой, вдали от посторонних глаз.       Маленькие деревянные совы, всего две, третья куда-то потерялась, не подходит. Набор разноцветных камней, который я собирал на заднем дворе нашего дома, нет. Тряпичный лисёнок, которого мы с папой сшили из холщового мешка, нет уж, от него странно пахнет. Коробочка с пуговицами, кажется, её подарила мне бабушка. Бабушки с дедушкой не стало год тому назад. Они оба долго болели и потратили все свои жизни. Еще три рассвета после их смерти, я ждал их у полей сорго, в надежде, что они вернутся из черного леса, но черный лес больше не отдал их обратно. Пожалуй, тогда я понял впервые, что наша жизнь конечна. Сколько бы шансов на жизнь у нас ни было, в конце концов, черный лес забирает всех.       Что же ему подарить, что-то такое, что напоминало бы обо мне.       — О, кажется, я знаю.       Я лезу в самый дальний угол постели и извлекаю его из старой коробки с безделушками. Он блестит и переливается у меня на ладони в свете молодой луны. Вылезаю из-под кровати и, мягко ступая по деревянным половицам, я направляюсь вдоль по коридору, наверх, в маленькую крошечную комнату, которая стала пожизненной камерой для моего брата. Я оглядываюсь за спину, проверяя, не разбудил ли я кого. У мамы был очень чуткий сон, такой, будто даже во сне она готова была вскочить и бежать, куда глаза глядят. Приближаясь к двери, я замедляю шаг и снова оглядываюсь. Никого. Я сажусь у двери сначала на корточки, а затем припадаю к тонюсенькой щели у пола. Через нее не видно ничего совершенно, но её достаточно для того, чтобы передать ему мой подарок.       — Сиэн? — я шепчу едва слышно и прикладываю ухо к дверной щели. В ответ тишина. Я снова поднимаю голову и оглядываюсь в темный коридор. Никого, — Сиэн, ты меня слышишь? Это Райзен, твой брат.       Снова прислушиваюсь и ожидаю. Я знаю, что он не спит. В это время он никогда не спит. Будучи меньше, он полночи напролет рыдал и ползал по комнате. Может, он тоже чувствовал себя так, будто его бросил весь мир?       — Сиэн? Пожалуйста, ответь мне. У меня для тебя кое-что есть.       Ещё немного гнетущего ожидания и я слышу шорохи, слышу, как он вылезает из своей постельки и тихонько подходит к двери. Нас разделяет лишь кусок дерева. Я припадаю к дверной щели и шепчу вновь:       — Ты здесь, Сиэн?       — Р-райзен? — тонюсенький голосок пробивается сквозь щель, я слышу, как он лег на пол. Я двигаюсь ближе к двери, просовываю указательный палец и говорю:       — Поздоровайся со мной, Сиэн, пожми мне руку… точнее… ну ты понял.       — А мама не будет ругаться?       — Мама не знает, что я здесь. А мы ей ничего не скажем, хорошо?       — Мама говорит, что ты опасен, Райзен… — Сиэн говорит с тревогой и добавляет: — она говорит, что я не должен к тебе подходить.       — Мама не права, Сиэн… хочешь, я тебе докажу? — я сильнее просовываю свой палец в узкую щель в двери, — коснись меня и ничего не случится. Вот увидишь.       — Точно-точно?       — Точно-точно. Я тебе обещаю.       — Ну, ладно…       Тогда был первый раз, когда я коснулся своего брата. Его маленький хрупкий пальчик касался моей кожи, и казалось, будто теперь мы были связаны навсегда.       — Вот видишь, ничего страшного не произошло, Сиэн. Я не желаю тебе зла, теперь ты мне веришь?       — Но почему мама говорит…       — Мама ошибается, Сиэн.       — Разве мама может? Она всё знает.       — Мама не знает меня. Совсем не знает. И не хочет узнавать, — я шепчу через щель, всё ещё касаясь его пальцем, — я тебе кое-что принес. Это подарок. Ты примешь его, Сиэн?       — Подарок? Для меня?       — Да, Сиэн, для тебя. Я хочу, чтобы он напоминал тебе обо мне, — я лезу в карман своей пижамы и извлекаю его, кладу на деревянный пол и просовываю в узкую щель, единственное, что туда могло пролезть, — держи, это тебе.       — Что это такое, Сиэн?       — Это молодой месяц. Я родился, когда на небе был молодой месяц. Всю жизнь он оберегал меня. Я хочу, чтобы теперь он оберегал и тебя тоже. Никому его не показывай, особенно маме. Ладно? Потому что она отберет его у тебя, и он не сможет тебя защищать.       Изящное серебряное украшение в виде маленького молодого месяца — первый подарок моей мамочки мне в день, когда я родился. Так папа говорит. Он говорит, что она прижала меня к своей груди, когда только увидела и отдала его мне, как напоминание о своей любви ко мне, как напоминание о своей заботе обо мне. А затем она всё позабыла…       — Хорошо… Спасибо, Райзен…       — Что ты здесь делаешь, черт бы тебя подрал!? — оглушительный, визгливый крик мамы раздается у меня за спиной.       Я и не услышал, как она подошла. А успев лишь поднять голову, я почувствовал, как она хватает меня за шиворот и резким рывком отталкивает от двери прочь. Следующее, что я услышал, был сухой хруст, а затем боль. Боль, охватившая всю мою руку, и визг, который я не смог сдержать.       — Какого черта ты здесь ошиваешься!? Тебе нельзя подходить к его комнате! Нельзя, ты слышишь!? НЕЛЬЗЯ! ТЕБЕ НЕЛЬЗЯ ЗДЕСЬ БЫТЬ! — её лицо, покрасневшее от злости и глаза, будто налитые кровью, они глядят на меня с такой ненавистью, что я почти не чувствую боль от сломанного пальца. Я прижимаю к себе покалеченную руку, а всё моё тело трясёт от страха. Я открываю рот, но крик застревает где-то внутри, так и не выбравшись наружу.       — Что ты творишь, Нэльма!? Успокойся! Это Райзен! Это не монстр из черного леса, это Райзен! — взволнованный голос папы это следующее, что я слышу, пока проклятая боль становится невыносимой.       — Он и есть монстр! Чертов монстр, не смей подходить к моему сыну, ублюдок!       — Прекрати, что на тебя нашло!? Да приди же ты в себя, Нэльма!       — Если ты, ещё хотя бы раз подойдёшь к моему сыну, я башку тебе отстрелю, слышишь!? Ты слышишь!? — разъяренная мама кричит так, что слюни во все стороны летят, а её взгляд я тогда запомнил надолго.       Весь следующий месяц я проходил с переломом и больше не лез в комнату брата. Лишь надеялся на то, что она не нашла мой подарок и не отобрала его у Сиэна. Лишь бы не отобрала его.       Всё это время я старался держаться от мамы как можно дальше, потому что любое столкновение с ней неизбежно приводило нас к тому, что она кричала и злилась, а мне не хотелось видеть её такой. Не хотелось злить её, когда можно было этого не делать. Вместо этого всё своё свободное время я начал проводить с папой. Папа души во мне ни чаял, и этого мне было достаточно.       — Ты хотел бы куда-нибудь сходить, Райзен? — просыпаясь, папа треплет меня за щеку, а я жмурюсь от солнца и лишь прижимаюсь к нему сильнее.       — Может, поваляемся в постели еще чуть-чуть, папочка? — я утыкаюсь носом в его обнаженную грудь и втягиваю запах его кожи. Наша спальня залита солнечным светом, за окном поют птицы, белоснежные простыни выглядят кристальными и кажется, будто время остановилось. А мне так хочется растянуть этот момент как можно дольше.       — Ну ладно, еще десять минуток и пойдём собираться, договорились? — папа гладит меня по волосам и целует в лоб, а я кладу голову ему на плечо и не очень-то хочу куда-то вставать. Я бы мог пролежать так целую вечность.       Большую часть времени я проводил с папой. Мы ходили на разнообразные ярмарки, фестивали, что жители «Свободы» устраивали по уик-эндам, на «Вечера историй», который папа просто без ума обожал. Говорил, что это единственный действенный способ узнать, как живут другие люди. В детстве они казались мне скучными, да и там не раздавали никакой еды, как, например, на ярмарках. А ещё мы ходили на поля, где папа учил меня стрелять. В «Свободе» папа был расстрельщиком и частенько повторял, что однажды я займу его место, продолжу его дело, так что уже сейчас я должен был учиться обращаться с оружием.       — Держи его вот так, клади руку сюда… — папа встал вплотную позади меня, его руки охватили мои руки, а мои пальцы сжимают холодное фамильное ружье. Оно такое тяжелое, что папа постоянно помогает мне его поддерживать. А я, валяя дурака, просто откидываю свою голову назад, ему на грудь и широко улыбаюсь, глядя в его зеленые глаза.       — Мне точно нужно всё это запоминать прямо сейчас, папочка? Ведь до пятнадцати еще так долго.       — Эти пять лет пролетят так быстро, что и не заметишь, а тебе нужно научиться. На твоих плечах будет лежать серьезная миссия, и ты должен с ней справиться, Райзен, — папа говорит с улыбкой и целует меня в нос, — давай попробуем еще раз. Покажи мне, как ты заряжаешь ружьё.       — А наш дедушка, он тоже был расстрельщиком?       — Да, Райзен, а до него и его отец, и его дед, из поколения в поколение.       — Папочка, а почему именно наша семья занимается этим?       — Потому что таково предназначение семьи Нортхайм, — папа ласково поддерживает мои руки, пока я целюсь в пустоту.       — А почему это предназначение только нашей семьи? Почему этим не займётся кто-нибудь другой, семья Фрэдхейм или родители Лаури или кто-нибудь ещё? Почему мы?       — Потому что у каждой основной семьи в «Свободе» своё предназначение, которому они следуют, Райзен. Нортхаймы забирают жизнь. Нойманны забирают боль. Фрэдхеймы скармливают нам тело. А Малхёрны регистрируют жизни. Семья Хольмгрен поющие, они необходимы, чтобы даже в самые темные времена успокаивать народ.       — Для чего это нужно? Чтобы каждый занимался чем-то своим. Я не понимаю.       — Это нужно, чтобы люди, теряющие жизни, даже вернувшись с той стороны, не теряли смысла своей жизни, не теряли своего предназначения. Жить без цели горько, Райзен, а в «Свободе» она определена заранее. Теперь понимаешь?       — Да… я понимаю… — я плавно нажимаю на спусковой крючок, и этот выстрел меня оглушает. Стайка птиц взмывает в небо, в ушах стоит грохот.       — Ты молодец, теперь давай научимся его разбирать. Я покажу, как это сделать, а ты смотри внимательно и запоминай, — папа ласково обнимает меня и целует в макушку, а я всё ещё думаю, и вопрос этот не дает мне покоя.       — Папочка… а что, что если я хочу заниматься чем-то другим?       — Другим? — папа вскидывает брови в удивлении и спрашивает: — чем же это, например?       — Не знаю… ну там… может я хочу быть поющим… но это ведь чужое предназначение, правильно?       — Черный лес каждому из нас дал своё предназначение, и он очень расстроится, если мы его не примем.       — Но почему у нас оно именно такое? Почему мы убиваем людей? Почему только мы убиваем людей?       — Мы никого не убиваем, Райзен. Мы даем им шанс за жизнь. Это разные вещи.       — Но когда это происходит, кто-нибудь из толпы обязательно назовёт тебя убийцей. Почему, если мы не можем повлиять на наше предназначение? Почему они зовут тебя убийцей, если ты никого не убиваешь?       — Так говорят скорбящие люди. Они очень расстроены и в пылу своей скорби могут сказать что-то неприятное. В такие моменты для них весь мир их враг. Но это не значит, что то, что они говорят, правда. В силу их скорби мы убийцы, но в силу своего предназначения мы те, кто даёт шанс на жизнь. Помни об этом и ты, хорошо?       — Хорошо, папочка… — я киваю и улыбаюсь ему, — но ты так и не ответил на вопрос. Почему именно Нортхаймы занимаются этим?       — Потому что только нас черный лес простит за содеянное.       — И мы не будем бесконечно бродить по нему после того, как закончатся все наши жизни?       — Всё верно. Мы уйдём вместе со всеми. На ту сторону.       Но что бы папа ни говорил, я с раннего детства не тяготел к предназначению семьи Нортхайм. Для меня оно было слишком жестоким. Для меня оно было слишком далеким. Для того, чтобы нести на своих плечах предназначение семьи Нортхайм, я был слишком хрупок и слишком слаб. Каждый раз я с ужасом смотрел на то, как мой папа, человек мягкий, добрый и любящий, выходит к расстрельной стене с оружием в руках и забирает их жизни. В такие моменты он сам на себя становился не похож и, казалось, что как только я возьму в руки ружье, я тоже потеряю своё настоящее лицо. Может, мама была права, и я не истинный Нортхайм, раз не хочу следовать по их пути? Может у меня совершенно иной путь?       Словом говоря, чем старше я становился, тем чаще ловил себя на мысли о том, что я делаю это лишь ради папы. Лишь ради того, чтобы побыть с ним рядом, лишь ради того, чтобы ощущать его так близко-близко и делать одно дело на двоих. Всё остальное для меня было не важно.       Со временем, под напором папы, мама начала всё чаще выводить Сиэна из его комнаты. Вначале она показала ему наш дом, затем вывела во дворик, пока я стоял поодаль. Она всё так же не разрешала мне подходить к нему близко. А всякий раз, когда она его выводила из комнаты, мы сталкивались взглядами и я старался запомнить его лицо вновь и вновь, а он глядел на меня с опаской, но без того страха, что был в его взгляде раньше и, казалось, будто так же пытался запомнить и меня тоже.       — Отойди, не смотри на него даже! Черт бы тебя подрал, Райзен! — мама шипит на меня и закрывает его рукой, словно птенчика, — не бойся, ступай сюда, Сиэн, это трава.       — Трава? — маленький Сиэн переспрашивает, но боится ступить на неё. Раньше ему никогда не приходилось видеть траву и уж тем более по ней ходить.       — Да, трава, тебе понравится, давай же, моё солнышко, иди к мамочке.       Малыш Сиэн, не привыкший ни к траве, ни к солнцу, жмурится и закрывает глаза крошечными ладошками, делает шаг вперед и задерживает дыхание. Совершенно бледный, тощий и маленький, напуганный окружающими его красками и миром, который видит впервые.       Папа всегда говорил, что мама просто боится за него. Так сильно боится его потерять, что совсем с катушек съехала. Что это значит, я не совсем понимаю, но вижу, что мама сильно изменилась. Папа говорит, что с тех пор, как я появился, её просто не узнать. Говорит, что раньше она была другой, жизнерадостной, открытой и дружелюбной, очень приветливой и абсолютно счастливой. А после того, как потеряла одну из своих жизней, она совершенно изменилась, стала подозрительной, напуганной, загнанной, её обуяла паранойя и бесчисленные фобии, так папа говорил. Говорил, что больше не узнаёт её. И повлиять на неё никак не может.       После моего появления, мама боялась иметь детей, боялась, что что-то заберет их у неё, боялась меня, боялась потерять себя, чего она только не боялась. Поэтому она закрыла Сиэна в четырех стенах, лишь бы он не пострадал, а он жил так, будто мира за стенами нашего дома не существует.       Их отношения с папой тоже начали угасать после того, как мама умерла. Они больше не спали в одной постели, её место в ней занял я. Они больше не проводили время вместе, почти не собирались за одним столом. А о чем-то совместном и говорить не стоило. Ничего совместного нас не объединяло, кроме разве что скандалов.       — Райзен, малыш, ты точно не хочешь пойти к себе в постель? — папа спрашивает с улыбкой, ложась со мной рядом.       — Я не хочу спать один. Я тебе мешаю, папочка? — я спрашиваю, жалостливо поднимая на него глаза, а он взъерошивает мои черные волосы, целует меня в нос и ложится рядом, а я, как и всегда, обвиваю его ногами и прижимаюсь близко-близко.       — Ты уже слишком большой, чтобы спать в нашей постели, Райзен. Иди в свою комнату! — мамочке обычно не нравилось то, что я занимаю её место. Она глядит на нас то ли с ревностью, то ли с презрением и повторяет вновь: — это не твоё место. Уходи!       — Я хочу спать с папочкой, — я прижимаюсь к отцу ещё сильнее, хватаю его в охапку и не думаю никуда уходить. Папа нежно гладит меня по спине и говорит то же, что и всегда, то же, что говорит уже далеко не в первый раз:       — Ну ладно тебе, Нэльма, последняя ночь. Райзен останется здесь в последний раз, а затем будет спать в своей комнате, как большой мальчик. Да, Райзен?       — Хах, ну конечно, папочка! — я широко ему улыбаюсь, но мы оба знаем, что этого не будет.       Мама была права, я был слишком большим, не только в плане роста, недавно мне стукнуло десять лет и в таком возрасте уже никто не спит в одной постели со своими родителями. По крайней мере, я не слышал, чтобы спали. Но я взрослеть не хотел. Взросление казалось мне чем-то ужасным, чем-то, что забирало у нас беззаботность и наделяло обязанностями, которые никто не хотел нести.       Почти каждую ночь, когда папа засыпал, я вылезал из постели и шел к запертой двери, за которой безвылазно жил маленький Сиэн. Я привычно ложился на пол, подвигался к щели под дверью и шептал ему всякие глупости, лишь надеясь, что мама снова меня здесь не поймает.       — Я скучал по тебе, Сиэн, а ты по мне скучал?       — Я… а… — маленький Сиэн замолкает, не зная, что ответить.       — Да уж, это сложный вопрос. Как ты можешь по мне скучать, если совсем меня не знаешь… — я шепчу в полголоса, спрашивая: — эй, Сиэн? Мама не забрала у тебя молодой месяц?       — Нет… он со мной…       — Это хорошо… ты береги его, ладно? А однажды я расскажу, как он у меня оказался.       — Расскажешь? — Сиэн переспрашивает шепотом, — разве он был не на небе, когда ты родился?       — Дурашка, не буквально. То был другой месяц, он бы вовек не поместился в твои крошечные ладошки. Он огромный и висит на небе высоко над головой.       — Думаешь, мама выпустит меня, чтобы посмотреть на него?       Я думаю над его вопросом долго, слишком долго, но всё сводится лишь к одному:       — Она тебя не выпустит, Сиэн. Больше не выпустит.       — Ну, может… всё-таки одним глазком взглянуть… может, выпустит? — а маленький Сиэн всё еще не теряет надежды.       — Нет, Сиэн, ты ведь её знаешь, — я шепчу безнадёжно, и между нами повисает тяжелая тишина.       — Ты тоже жил в комнате, как и я, Райзен?       — Нет, я не жил в комнате, как ты. Я жил, как и все, в нашей славной «Свободе».       — Расскажи мне о «Свободе»? Как она выглядит?       — «Свобода» это небольшое поселение, огороженное вокруг черным лесом. Куда ни глянь, повсюду черный лес и его длинные черные шпили. Такие длинные, будто достают до небес.       — Мама рассказывала про черный лес… — Сиэн шепчет едва слышно и испуганно, — мама говорит, что черный лес подкинул ей своего ребенка…       — И этим ребенком был я, — я договариваю за него, ведь Сиэн не спешит озвучивать это вслух.       — Это правда?       — Нет, не правда. Мама это придумала, потому что забыла меня. Черный лес забрал её жизнь, а вернувшись, она так и не смогла меня вспомнить.       — Откуда ты знаешь? Ты помнишь это?       — Нет, но… — я впервые задумался над тем, а что именно я помнил. Помнил ли я момент своего рождения. Помнил ли я то, что именно она меня родила. Помнил ли я хоть что-то о том дне, когда она умерла. А если и помнил, то с чьих слов? — так папа говорит. А я ему верю.       — Почему папа совсем ко мне не заходит, Райзен?       — Наверняка, мама не хочет его пускать. Как и меня. Наверняка, она думает, будто мы с ним заодно.       — Но… он бы мог хотя бы попробовать… да ведь?       — Я не знаю, Сиэн… а ты бы хотел увидеть папу? Хотел бы увидеть «Свободу» воочию?       — Ну, конечно же.       — Я бы показал тебе нашу ярмарочную площадь, магазинчик со сладостями, — я представлял нашу «Свободу» и мечтал о том, чтобы и он это увидел, — о, а еще показал бы тебе небольшое озерцо за рынком, мы с папой делали бумажные кораблики и пускали их на воду. А наш зал для посмертных раутов, он такой красивый, тебе бы понравилось. А наш театр, место совершенно безумное. О, а «Острая шпилька», где поют Хольмгрены, ты бы только слышал их голоса… это невероятно… их голоса это что-то невероятное…       — Но как я смогу увидеть, если я… заперт здесь. Райзен? — Сиэн перебивает меня, спрашивая с тоской. А я замолкаю, вновь прислушавшись к тишине, и в какой-то момент на ум приходит лишь один безумный, но абсолютно действенный вариант.       Я подбираюсь к дверной щели еще ближе и шепчу в полголоса:       — Я знаю один способ. Он точно поможет нам вытащить тебя отсюда.       — Какой же, Райзен? — Сиэн спрашивает с любопытством и настороженностью, а я оглядываюсь по сторонам, лишь бы никто, кроме нас двоих не слышал этого, а затем шепчу, уверенно и твёрдо:       — Чтобы выбраться отсюда, ты должен умереть.