Эхо Свободы

      

«Райзен»

10 лет

             С первым лучом третьего рассвета я вышел из черного леса — со своей новой жизнью, совершенно обновленный, без груза прежнего бремени, без печали и боли, что преследовала меня в прошлой жизни. И ведь я даже не знаю, преследовала ли она меня вообще.       Я вышел из черного леса абсолютно нагим и смотрел на «Свободу» новыми глазами. Я ступал по влажной, холодной траве, пока мой взгляд блуждал по лицам собравшихся. Но среди всех них я искал лишь его глаза. А едва их найдя, сорвался с места и побежал ему навстречу, что было сил. Я бежал по сырой траве и ощущал, как осенний ветер раздувает мои холодные слезы. Я с силой вцепился в него и прижимался так крепко, как только мог.       — Папочка…       — Ты помнишь меня, Райзен?       — Ну, конечно, Всё по тому, что я тебя по-настоящему люблю.       — Мы все очень рады, что ты вернулся, Райзен, — кто-то из жителей «Свободы» хлопает меня по плечу, но я никого из них не помню.       — Привет, Райзен, ты меня помнишь? — спрашивает какой-то человек, но я его совершенно не помню.       — А меня помнишь, Райзен? Ха-ха… — девочка моего возраста с золотистыми кудрями и очень широкой улыбкой, глядит на меня с надеждой.       — Простите, я не помню вас всех, — а я мотаю головой и утыкаюсь крепче в папину шею. Я ощущаю себя так неловко из-за того, что не могу вспомнить никого из них.       — Не извиняйся, Райзен, это нормально, — говорит чей-то незнакомый голос, а затем чья-то рука похлопывает меня по плечу.       — Да, не переживай, дружище, ещё успеем узнать друг друга.       В какой-то момент, глядя через папино плечо, я сталкиваюсь взглядом с одним из поселенцев. Его лицо кажется мне знакомым — это лицо Грана Нойманна, нашего нынешнего пожирателя. Он глядит на меня, не сводя глаз, и мотает головой, будто в осуждении. Он меня осуждает? Но за что?       — С возвращением, Райзен! Выглядишь как новенький! — это говорит кто-то из собравшихся на полях сорго у подножия черного леса, но я их совершенно не помню. Не помню, чем были все они. Не помню, чем был сам я.       Вернувшись домой, я сталкиваюсь с женщиной, которая была моей матерью, но её я помню очень смутно. У нее строгое лицо и напряженный взгляд. Распахнув руки, я подхожу к ней, чтобы обнять. Я обвиваю её талию и любяще обнимаю, крича:       — Мамочка, я вернулся!       Но, мамочка, кажется, совсем не настроена на объятия. Она тут же с силой отталкивает меня, так сильно, что я падаю на пол, а затем начинает со злостью кричать:       — Не смей ко мне прикасаться, ты, чудовище!       — Но я ведь… я просто… — а я глядел в её разъярённое лицо, и понять не мог, почему мамочка не рада меня видеть, я ведь вернулся с той стороны, — я ведь просто хотел поздороваться, мамочка…       — Закрой свою пасть! Я видеть тебя не хочу, после того, что ты сделал, ублюдок!       — Нэльма, прошу, хватит. Райзен только вернулся! — папа помогает мне встать и заботливо прижимает к себе, пытается заткнуть мне уши, пытается успокоить, но я всё равно слышу, как кричит моя мама. Слышу, как она начинает выходить из себя всё больше. Она мечется по кухне и, не переставая, кричит:       — Он забрал его у меня! Эта тварь его забрала! Он забрал моего сына! Будь ты проклят! Будь прокляты вы оба!       — Не слушай её, не слушай это, Райзен! — папа сильнее прижимает свои ладони к моим ушам и уводит меня из зала, а я всё ещё слышу, как она кричит. Всё ещё слышу. Эта женщина и взаправду моя мама?       Я цепляюсь за папины плечи, пока он несёт меня всё дальше по коридору, всё дальше от неё, а я окидываю взглядом пустой коридор, развешанные на стенах семейные фото на которых мы вместе. Папа повторяет снова и снова, что всё хорошо, что всё обязательно будет хорошо и что мама успокоится, но я почему-то ему не верю. А заворачивая, мой взгляд упирается в закрытую дверь. Знакомую дверь. Я был в этой комнате однажды. Но раньше она была всегда заперта. Почему же сейчас она открыта и что было за этой дверью?       — Сиэн… — его имя всплывает в моей памяти и накрывает волной воспоминаний. Но в моей голове лишь хорошие моменты.       Я помню, как мы общались через щель в двери, как держались за пальчики, как перешёптывались долгими ночами. Помню, как подарил ему молодой месяц. Но это всё, что я помню. Почему его комната пуста?       — Забудь всё, что она сказала, Райзен, забудь всё, что сейчас слышал, — папочка берет в руки моё лицо и говорит это с тревогой и заботой. Больше с тревогой, конечно, но его глаза всё равно слезятся от радости, — я так рад, что ты снова со мной. Так рад.       — Что только что имела в виду моя мама?       — Ничего, просто мама не в настроении, только и всего. Не думай об этом, ладно? Давай лучше обнимемся, хорошо? — папа улыбается мне с нежностью, а затем я утопаю в его объятиях.       Кажется, будто мы и не расставались. Я обнимаю его за шею, прикасаюсь губами к его щеке и всё еще оглядываюсь на дверь пустующей комнаты моего брата. И этот вопрос всё ещё не дает мне покоя.       — Где мой брат, папочка? У меня ведь он был, я помню.       — Твой брат… о, Райзен… твой брат скоро вернется. Совсем скоро, — папочка кивает, но в его глазах я вижу эту странную печаль.       — Вернется? Он куда-то ушел? Он ведь еще совсем маленький, с ним может приключиться беда.       Папочка заботливо накидывает свою рубашку на мои голые плечи и прижимает меня крепче, а я слышу, как печально бьется его сердце. Я жду, пока папа мне ответит, но он не спешит ничего объяснять. Я слышу только лишь звуки доносящейся из кухни посуды, детский смех где-то за окном, голоса соседей и папино тревожное дыхание, которое он пытается унять. После чего всё же говорит это:       — Райзен, Сиэн умер два дня назад. Он… ты знаешь, он тяжело заболел. Но завтра мы все вместе пойдём к подножию черного леса и встретим его.       Мой брат умер? Как это произошло?       — Сиэн умер?       — Сиэн завтра вернется. И всё будет, как прежде. Всё будет хорошо.       — Думаешь, он меня вспомнит?       — Ну конечно, вспомнит, он ведь тебя так любит.       — Но то, что сказала мама…       — Забудь то, что сказала мама, — папа перебивает меня даже не дав закончить, и добавляет: — мама говорит несправедливые вещи, потому что сильно расстроена. Мама очень любит Сиэна. Так сильно, как я люблю тебя.       Но как бы папа не пытался убедить меня в том, что мама просто слишком любит Сиэна, я всё равно видел по её словам и по действиям то, как она ненавидит меня. Как люто она ненавидит меня, а я даже не представляю за что. И в какой именно момент я стал для неё чудовищем?       Папа ничего мне так и не сказал, лишь пытался убедить меня в том, что это не моя вина, и чем чаще я это слышал, тем больше понимал — это моя вина, но я не понимаю, в чем именно. Я не был глупым ребенком и прекрасно видел то, когда мои родители пытались выдать вымысел за действительность.       Папа старался не подпускать меня к маме. Говорил, что мама не в себе, что она очень переживает из-за смерти Сиэна и что её лучше сейчас не трогать. Но глядя на неё, складывалось ощущение, что её лучше не трогать никогда вообще. А еще лучше, и вовсе не попадаться ей на глаза. Я копался в своей памяти, пытаясь вспомнить свою первую жизнь, но не мог вспомнить ни одного светлого воспоминания, связанного с моей мамой. Да, её лицо мне было знакомо, но я совершенно не помнил того, как мы все те годы жили под одной крышей.       И, в конце концов, почему я вообще умер?       — Папочка, это моя вторая жизнь? — я заглядываю в его лицо, пока ветер развевает его темные волосы.       — Да, Райзен, это твоя вторая жизнь.       — А как… как закончилась моя первая жизнь?       — В «Свободе» о таком не говорят, Райзен.       — Почему об этом не говорят? Я не могу узнать, почему я умер?       — Такова воля черного леса и настоятеля Йена.       — Но почему… почему мы не можем узнать? Разве это большой секрет?       — Я думаю, потому что великодушный черный лес и мудрый настоятель Йен хотят, чтобы умирая, мы начинали жизнь с чистого листа. Так, будто мы только что родились, понимаешь? Черный лес, таким образом, дает нам шанс прожить эту жизнь заново, незапятнанно, совершенно по-новому, будучи не обременёнными прежней болью. Так, чтобы наша смерть не определяла наше будущее. Поэтому семья Нойманн забирает наше бремя. Чтобы мы смогли начать жизнь с самого начала.       — А как же живут сами Нойманны, если они постоянно забирают чужое бремя? Должно быть, они глубоко несчастные, папочка?       — Таково их предназначение, Райзен.       Папочка рассказывал мне о Нойманнах, о Фрэдхеймах, о настоятеле Йене, о жителях «Свободы», о местных обычаях и правилах, а я слушал его и казалось, будто вся эта информация уже есть в моей голове, но зарыта она будто где-то глубоко-глубоко, так, что необходимы были усилия, чтобы её вытащить наружу. Я внимал каждому его слову, его рассказам о «Свободе» и нашей собственной семье, и больше всего я был окрылен мыслью, что с сегодняшним рассветом вернется и мой брат. Я сидел на подоконнике и считал минуты до первого луча солнца, настолько мне не терпелось его увидеть, познакомиться с ним вновь, узнать, в конце концов, помнит ли он меня.       А когда солнце вот-вот должно было встать, все неравнодушные и любопытные жители «Свободы» начали медленно, но верно сползаться к подножию черного леса, туда, откуда обычно приходили ушедшие. Мы с папой стояли вблизи всех, держась за руки. Мама, теряющая всякое терпение, нервно топчется на одном месте и не сводит глаз с черного леса, кажется, она даже не моргает. Она потирает замерзшие руки и лишь повторяет:       — Сиэн… Сиэн… мой мальчик… сейчас мы встретимся…       У подножия черного леса собрались все наши соседи из близлежащих к нам домов, соседские дети, целые семьи. Юный Гран Нойманн тоже пришел. Я помню то, что он всегда приходит на чужое возвращение, чьим бы оно ни было.       Над нашими головами, кажется, повисла тишина. Холодный ветер гуляет в сырой траве, голубое небо кажется чистым, почти кристальным. А первый луч солнца едва-едва пробивается сквозь высокие угольно-черные шпили высоких елей. Мой взгляд прикован к черному лесу и кажется, будто дыхание тоже замерло. А едва из черной кроны показалась маленькая ручка, как я услышал голос моей мамы:       — Сиэн! О, святой Моэн! Сиэн! Иди ко мне!       Маленький Сиэн, совсем кроха, щурится от света и шлепает босыми ногами по влажной траве. Он поднимает большие зеленые глаза и пытается найти в толпе собравшегося народу знакомое лицо. Долго его искать не приходится. Лишь столкнувшись взглядом, он бежит навстречу, размахивая ручками, а затем радостно кидается в мамины объятия. Он утыкается в нее маленьким носиком и плачет. Соседи подходят и поздравляют нашу семью с возвращением, хлопают по плечу, дарят маленькие лимонные кексики и говорят слова напутствия. Возвращение жителей «Свободы» с той стороны событие веселое и праздничное.       К Сиэну мама относилась не так, как ко мне. Сиэна она любила и любила по-настоящему, это было видно невооруженным глазом. А когда и я это увидел, то обрадовался. Я вздохнул с облегчением, что маленькому Сиэну не придётся сталкиваться с её ненавистью. Хотя бы ему не придётся видеть её такой. Тогда я подумал, что, хорошо, что Сиэн у нас есть, ведь в противном случае маме совсем бы не для кого было бы жить, а это так грустно-грустно.       — Сиэн, ты меня помнишь? — я прикасаюсь кончиками пальцев к его маленькой ручке, а он глядит на меня так, будто впервые видит.       — Не смей его трогать! НЕ ПРИКАСАЙСЯ К НЕМУ! — мама кричит, крепче сжимая на руках Сиэна, как только видит то, что я подошёл слишком близко.       — Но я лишь хотел поздороваться с братом… — я мямлю себе под нос и совершенно не понимаю, почему она так кричит. Сиэн ведь уже вернулся, он был с ней рядом, живой и здоровый. Что же теперь не так?       — Райзен, иди ко мне, — папа тянет меня за руку и ласково гладит за плечо.       — Я хотел только поздороваться с ним, только и всего…       — Даже и не думай об этом, ты, маленькое чудовище! — мама шипит сквозь зубы, глядя на меня с той же ненавистью, с которой встретила меня сразу после того, как я вышел из черного леса. Её лицо краснеет от злости, она тычет пальцем в мою сторону и кричит на отца: — не смей подпускать его к моему сыну! Ты понял!? Не смей!       — Ты совсем рехнулась, Нэльма? Райзен только вернулся!       — Мне плевать, он как был порождением черного леса, так им и остался! — она бросила эту фразу так, словно я и не человек вовсе, а у меня внутри остался этот гнусный осадок и чувство, будто со мной что-то не так. Будто со мной что-то сильно не так. Настолько сильно, что тебя не хочет принимать твоя собственная мать.       Люди, столпившиеся вокруг нашей семьи, смотрели на нас, как на ненормальных, они глядели вслед моей маме и крутили у виска, а я с тоской смотрел ей в спину и отчаянно бормотал:       — Мамочка просто не в настроении, она хорошая. Она хорошая. Честно.       — Бедняжка совсем из ума выжила… — тихий шепот разносится где-то у меня за спиной.       — Ты видела, как она кричала? Она чокнутая.       — Малыш Сиэн с ней ещё натерпится…       — Вы не правы… моя мама хорошая… у нее просто… плохое настроение… — я повторял это снова и снова, пытаясь проглотить громадный ком, застрявший у меня в горле, а папа прижимал меня к себе крепче и шептал:       — Не слушай её. Не слушай её. Не слушай то, что она говорит, Райзен.       А едва зайдя домой, мама тут же попыталась закрыть маленького Сиэна в дальней комнате, в той самой комнате, которая всегда была заперта. Той самой комнате из моих обрывочных воспоминаний, через дверную щель которой мы пытались общаться с ним темными ночами.       Едва зайдя в неё, Сиэн залился криком, пронзительным и болезненным, резким и таким внезапным, что нам всем показалось, будто с ним что-то случилось. Но с ним ничего не случилось. Как оказалось, Сиэн сломался.        — Сиэн, мой мальчик, что такое? Что случилось? — встревоженная мама оглядывает его заплаканное лицо, утирает влажные от слез щеки и пытается понять, но он кричит жутким криком, вырывается и бежит прочь из комнаты.       Как только маленький Сиэн оказывается за пределами комнаты, он успокаивается, но стоит маме снова затащить его в комнату, его снова накрывает волной этого жуткого, нечеловеческого воя.       — Да оставь ты его уже в покое, черт тебя дери, Нэльма!       — А ты вообще не лезь! Лучше убери отсюда Райзена! Это из-за него он так кричит! Уведи его отсюда прочь! — разъярённая, взбудораженная мама машет руками, кричит и велит нам отсюда убраться, снова берет Сиэна за руку, отводит в комнату и всё начинается по-новому.       — Ты не можешь держать его там еще семь лет, Нэльма! Твою мать, не заставляй его туда возвращаться! — папа хватает маму за руку и пытается увести из комнаты, пока маленький Сиэн сидит, забившись в коридорный угол. Его зеленые глаза стали черными от страха, а дыхание рваным и срывающимся.       Про какие семь лет говорит папа?       — Я могу и буду, ясно тебе!? Я не оставлю его наедине с этим чудовищем! — на фразе «с этим чудовищем», мама тычет пальцем в мою сторону, а я гляжу на напуганного Сиэна, и мне хочется последовать его примеру.       — Ты не видишь, что с ним происходит в чертовой комнате!? Ты из ума выжила!? Он туда не вернется!       — Ты не понимаешь! Я должна его защитить! — мама совсем не слышит папу, ведь у неё своя правда, которая понятна только ей одной. А может, это не понятно лишь мне? Может, моя семья мне что-то не договаривает?       В конце концов, полдня кряду мама пыталась запереть маленького Сиэна в крошечной комнате внизу, но так и не смогла. Едва ступив на ее порог, он начинал кричать словно сумасшедший, так, будто он о чем-то знал или что-то помнил. Или просто ощущал всем своим нутром. А папа не оставлял тщетных попыток разубедить маму в том, что я не представляю угрозы. Что я ни для кого не представляю ни малейшей угрозы. К вечеру мама выбилась из сил, а к ночи сдалась. Она постелила себе в большом зале, ведь только там Сиэн не кричал, схватила его в охапку и наверняка не спала всю ночь, лишь бы быть уверенной в том, что Сиэн в безопасности.       — Папочка, ты спишь? — я наклоняюсь близко-близко к его лицу и тычу своим носом ему в щеку, словно котенок.       — Райзен, маленький… никак не уснуть? — папа ласково гладит меня по подбородку, а я вижу, как сверкают в темноте его глаза.       — Почему мама назвала меня порождением черного леса? Это правда?       — Что? О, нет, Райзен, мама сама не знает, о чем говорит.       — Но она говорит об этом так уверенно…       — Мама много фантазирует и иногда путает свои фантазии с реальностью. Ты не должен слушать то, что она говорит, слышишь?       — И я совсем не порождение черного леса?       — Ну, конечно же нет, Райзен… как ты себе это представляешь?       — Выходит, быть порождением черного леса плохо?       — Это не хорошо и не плохо. Это никак, потому что этого нет. Во всей «Свободе» нет ни одного жителя, который был бы порождением черного леса. Это глупо. Твоя мама верит в то, чего нет на самом деле.       — Ни одного, говоришь? Хм… — я повторил это вновь, подумал, потом повторил снова, и мне показалось, будто быть порождением черного леса это нечто особенное, что отличает меня ото всех прочих. Я положил свою голову папе на грудь и больше не стал сопротивляться этой мысли.       А с самого утра скорбная весть пронеслась по всей «Свободе». В очередной раз умер один из детей Нойманнов. Их дети постоянно умирали, раз за разом. Не проходило и сезона, чтобы Нойманны не потеряли одного из своих детей. Да, они возвращались, но всё равно для семьи это было ударом, ведь все они возвращались уже не будучи прежними. Так или иначе, всем членам семьи приходилось знакомиться с ними снова и снова, каждый последующий сезон. И глядя на них, можно было вполне понять одно — всех их объединяло не родство, а общая боль, которую из поколения в поколение они несли на своих плечах.       — За что черный лес обошелся так с Нойманнами, папочка? — я спрашиваю, глядя на то, как жители «Свободы» выносят мертвое тело Иды, старшей из дочерей Нойманнов, и кладут на прощальный стол. Побледневший от ужаса, глава семьи Нойманн, уже не плачет, он просто с болью в покрасневших глазах смотрит на тело Иды и стискивает зубы. Кажется, будто у семьи Нойманн и слёз уже не хватает на то, чтобы оплакать своих детей.       — Старики «Свободы» говорят, что Нойманны просто несут наказание прошлых поколений. Прегрешения своих праотцов и праматерей. Говорят, что раньше их предназначение было иным.       — Правда? Что же такого они сделали? — я гляжу на убитого горем Одена и даже представить себе не могу, что нужно было такого сделать, чтобы так испортить жизнь себе и всем своим будущим детям на долгие поколения вперед.       — Это семейная тайна Нойманнов. Никто уже не знает об этом, а те, кто хоть что-либо помнил, уже давно ушли на ту сторону.       — Хм… тайна, значит… — я повторяю вслух, и мне так хочется узнать эту тайну. Что же такого они натворили однажды.       Юный Гран Нойманн кладёт окровавленный хлебный мякиш себе в рот и едва заметно морщится, после чего склоняется над телом Иды и шепчет:       — Я забрал твоё бремя, Ида. Теперь ты свободна.       Я глядел в его лицо, которое не выражало ничего, а мне было так интересно, что же он чувствует, когда делает это. Жители подхватывают тело Иды и несут к разделочному столу, где семья Фрэдхейм приготовит её к посмертному рауту, многие идут за ними следом, а я стою, как вкопанный и не могу заставить себя сдвинуться с места. Я всё ещё не могу свести глаз с юного Грана, с его уже далеко не детского взгляда на этот мир, и с его трясущихся рук, которые он наспех прячет в карманы.       — Мне так жаль его, папочка… — я иду за папой, держа его за руку, но всё ещё оглядываюсь на Грана, оставшегося позади, совершенно одинокого и абсолютно потерянного, — с ним ведь совсем никто не общается?       — Он Нойманн, никто не приближается к Нойманнам ближе, чем нужно.       — Разве это не грустно? Наверняка, ему очень одиноко, — я говорю, всё ещё оглядываясь себе за спину, на Грана, который стоит, обняв себя за плечи.       — Ты очень добрый мальчик, Райзен, но послушай меня, — папа крепче сжимает мою руку, а я вскидываю на него глаза, — держись от Нойманнов подальше. Для всех, кто был с ними близок, всё кончилось трагически. Беда ходит за семьей Нойманн по стопам и забирает любого, кто с ними сближается. Слышишь? Будет лучше, если ты даже смотреть в его сторону не будешь.       Папины слова мне тогда показались ужасно жестокими. Может, потому беда и ходила вслед за Нойманнами, что люди их опасались. А может, эту беду придумали сами люди и на самом деле, никакой беды и не было вовсе.       На посмертном рауте собрались почти все жители «Свободы». Сегодняшним днём мама впервые вынесла на свет маленького Сиэна, потому что побоялась оставлять его дома одного. А он глядел на нас на всех огромными, удивленными глазами и казалось, видел всё впервые. И ведь это действительно было так. Настоящую жизнь «Свободы», то, какой она была, он и вправду видел впервые. А мама прижимала его к себе ближе, обнимая и оберегая, и лишь нервно всем улыбалась.       — Бедная девочка. Она обязательно вернется, Оден, — один из стариков поселения сочувственно хлопает по плечу скорбящего главу семьи Нойманн. А я думаю о том, как он не боится сидеть с ним рядом и даже касаться его. Ему не дорога его жизнь? Или он настолько старый, что уже не боится её потерять? Может, папа всё немножечко приукрасил, и Нойманны не были так уж опасны?       — Ешь Сиэн, открой ротик, малыш…       — Н-нет… не вкусно…       — Сиэн, милый, это нужно съесть. Посмотри вокруг, все кушают и ты должен, ну же…. — мама безуспешно пытается скормить маленькому Сиэну кусок варёной плоти малышки Иды, но Сиэн отворачивается и не ест ни в какую. Он отворачивается и ёрзает, мотает головой и лишь повторяет:       — Не вкусно, мамми…       Я не свожу с них глаз, и мне становится как-то грустно, будто взрослые в буквальном смысле этого слова, пытаются скормить нам свои старые традиции, а мы сопротивляемся до последнего, но потом всё равно сдаёмся и глотаем, стиснув зубы, ведь кто мы против огромной истории длинной в саму жизнь.       Мама держит Сиэна за голову и пытается запихнуть в него кусок, а он выплёвывает его и снова мотает головой, пока и вовсе не начинает хныкать.       — Всего кусочек, милый… Сиэн, прошу тебя… съешь всего кусочек и я сделаю для тебя всё, что захочешь, хорошо? Договорились?       — Всё, всё, всё? — Сиэн спрашивает с любопытством.       — Прямо всё, м? — мама отчаянно кивает головой и протягивает ему ложку с мутной, сероватой варёной похлёбкой, в которой плавает разваренное мясо Иды.       — Райзен, ты чего не ешь? — папа спрашивает, гладя меня по спине, а я зачёрпываю ложкой то, что осталось от Иды и подношу к носу.       Пахнет ужасно. По запаху напоминает топлёный жир с нотками палёных волос, а по вкусу похоже на пресную свинину и примесью ягнёнка, с прослойками желтого жира и абсолютно серое на вид. Я зачерпываю густую похлёбку деревянной ложкой и запихиваю себе в рот. Маленькая Ида тает у меня на языке, а я на всякий случай задерживаю дыхание, чтобы не ощущать её вкуса. Глотая, я запиваю её мясо едва солоноватой мутной мясной похлёбкой. Я кладу ложку в пустую глиняную миску. На этом посмертный раут Иды для меня окончен. Сидящий напротив меня маленький Сиэн внимательно наблюдает за тем, что я делаю, изучает моё лицо, меня самого, а затем, улыбаясь, поворачивается к нашей маме и говорит:       — Я хочу поиграть с братиком.       — Сиэн… давай ты попросишь что-то другое? — мама в ужасе бросает на меня свой взгляд и, кажется, будто и сейчас, когда мы окружены со всех сторон людьми, она всё равно опасается меня.       — Но я хочу это.       — Сиэн, милый, это не хорошее желание…       — Святой Моэн, Нэльма, дай им пообщаться. Это ненормально! — папа, сидящий рядом, теряет терпение.       Мама, боящаяся осуждения со стороны, оглядывается по сторонам, будто убеждаясь, никто ли не услышал их конфликт, затем бросает на меня жгучий взгляд, злобно поджимая губы, и говорит:       — Ладно, но только в моём присутствии.       — Ура! — маленький Сиэн радостно хлопает в ладоши.       — Ура, свершилось! — а папа иронично закатывает глаза.       — Спасибо, мамочка, — а я искренне ей улыбаюсь.       — Только попробуй с ним что-нибудь сделать, и я сама лично отведу тебя в черный лес, — мама шипит мне в лицо, склоняясь над столом, лишь бы другие не услышали.       Но как бы мама не пыталась сдерживать за общим столом свой гнев, многие жители «Свободы» всё равно оборачивались в нашу сторону, перешёптывались и смотрели так, будто в их семьях не бывает ничего подобного. Может, так оно и есть?       Я спешу отвернуться от неё и сталкиваюсь взглядом с Граном, что сидит в дальнем углу. Его голубые глаза блуждают по моему лицу, а взгляд кажется таким печальным. Мне не хочется, чтобы он печалился из-за меня и моей семьи, поэтому глядя на него, я мягко ему улыбаюсь.       Гран оглядывается по сторонам, а когда понимает, что до него никому дела нет, то тоже улыбается мне в ответ. Он сидит, облаченный во всё красное, убирает за ухо рыжие пряди, а его улыбка кажется такой придавленной, такой, будто и вовсе улыбаться для него это нечто непривычное.       Словом говоря, весь посмертный раут мы переглядывались, улыбались друг другу, потому что казалось, будто я, как и он, после возвращения с той стороны оказался абсолютно изолированным ото всех, с кем общался. А может, я ни с кем и не общался вовсе. В конце концов, я ничего не знал о своей первой жизни.       Да и сказать, что Гран заинтересовал меня лишь своей печалью, было бы ложью. Меня интересовало, всё-таки, кое-что другое. Когда посмертный раут подошел к концу и все начали потихоньку расходиться, я вышел из-за стола, подошёл к нему почти вплотную, пытаясь не попадаться на глаза своим родителям, а затем склонился к нему близко-близко, и прошептал:       — Ты будешь со мной дружить, Гран?