Эхо Свободы

«Райзен»

11 лет

      Его глаза глядят на меня с тревогой, будто он сам верит в то, что навлечёт беду на любого, кто к нему приблизится. Гран с опаской оглядывается по сторонам и, наклонившись чуть ближе, шепчет:       — Тебе нельзя со мной разговаривать, Райзен.       — Почему нет?       — Потому что это может быть опасно. Я же Нойманн.       — А хочешь… — я делаю шаг ему навстречу и заглядываю в его светлое лицо, — хочешь, я докажу, что никакой беды нет?       — Что? Ты в своём уме?       — Ты хочешь, чтобы я доказал или нет?       — Тебе лучше уйти, Райзен. Я серьезно, — Гран стоит на своём и лишь мотает головой так, будто это я опасен, а не он.       — Ты не хочешь со мной дружить?       — Не в этом дело.       — Тогда в чём?       — Ты сам знаешь, в чём, — Гран не перестаёт озираться по сторонам, словно мы делаем нечто ужасное, — ради мамы и папы, держись от меня подальше.       — Я не верю в это, — я говорю твёрдо. На своём я тоже умею стоять, особенно ради чего-то определенного.       — Во что ты не веришь?       — В то, что якобы беда ходит по стопам семьи Нойманн. Все об этом говорят, но… я в это не верю.       — Если ты со мной подружишься, то ты тоже в это поверишь.       — Позволишь мне проверить это?       — Райзен, ты только вернулся с той стороны, ты ничего не помнишь и думаешь, будто всё просто. Но это не так. Здесь всё взаправду, — Гран говорит об этом слишком серьезно, а его глаза наполнены горечью.       — Я видел кое-что в черном лесу, — я говорю серьезно и не свожу с него глаз, — я расскажу, что именно, если ты пообещаешь, что будешь моим другом, Гран.       — Ч-что? — лицо Грана на глазах меняется, голос превращается в шепот, он хватает меня за запястье и уводит прочь от посторонних глаз, — что ты видел?       — Сначала пообещай, что станешь моим другом, — я протягиваю ему мизинчик и улыбаюсь, — ну же. Я хочу с тобой дружить. Неужели ты со мной нет?       — Я переживаю, что…       — Не переживай за меня. Всё будет хорошо, я докажу, что никакой беды нет. Я обещаю тебе, — я держу руку на весу и всё ещё жду, когда же он протянет мне и свою руку тоже, но видно, как Гран терзается в этих сомнениях, как осуждает себя за саму мысль с кем-то сблизиться. Столько десятков лет они жили своей изолированной семьей, не поддерживая ни с кем отношений.       — Я не могу, Райзен. Прости. Так будет лучше. Поверь мне.       — Ладно… — я согласно киваю ему в ответ, выжидаю длинную паузу, а потом хватаю его за руку и сцепляю наши пальцы, — тогда я сам с тобой подружусь, если ты боишься.       — Райзен, зачем ты это сделал!?       — Я хочу, чтобы ты доверился мне, Гран… — я говорю спокойно, гляжу в его глаза и вижу, как он успокаивается, как мысленно сдаётся. Я вижу, что он не верит ни единому моему слову, но вижу, как он бесконечно устал быть один.            — Хорошо, — в ответ Гран сдержанно кивает и добавляет: — твои родители не должны нас видеть вместе.            — Да, я знаю, — я киваю и гляжу в пол, — я сочувствую, что это произошло с Идой.            — У неё осталась одна жизнь. Если она её потеряет, она больше не сможет вернуться с той стороны.            — Как именно она умерла?            — Нойманны не говорят об этом.            — Да, прости. Точно…            — Ты сказал, что что-то видел в черном лесу. Что это было?            — Это… — я оборачиваюсь за спину, оглядываюсь по сторонам, — здесь слишком много народу… давай завтра встретимся у часовни и я расскажу тебе всё, что знаю, хорошо?            — Хорошо.            Думаешь, я идиот, потому что вообще подошёл к нему, не смотря на наставление папы? Думаешь, и меня коснётся беда Нойманнов, если я продолжу с ним общаться? Но ведь этого не узнать, если не проверить наверняка.            — Держись от него на расстоянии, Райзен! — мама говорит, повышая голос и держа меня на расстоянии вытянутой руки от Сиэна.            — Как же я буду играть со своим братиком, если я должен держаться от него на расстоянии?            — Нэльма, ты совсем спятила? — папа смотрит на это с какой-то то ли жалостью, то ли усталостью. Наверняка, мамочка здорово его достала своими извечными претензиями.                        — Я сказала, не прикасайся к нему! Я за тобой наблюдаю, ясно? — мама буквально отрывается от Сиэна, а тот тянет ко мне свои маленькие ручки.            — Хэй, Сиэн, малыш, привет… — я сажусь на корточки, чтобы быть с ним одного роста и протягиваю ему открытую ладошку, — ты меня помнишь?            — Не очень хорошо… — Сиэн окидывает меня внимательным взглядом, таким, будто пытается запомнить моё лицо. Его большие зеленые глаза глядят на меня с таким любопытством, что он почти не моргает, — а раньше… мы часто играли?            — Нет, не часто, Сиэн… — я говорю с тоской. Хотел бы я общаться с ним чаще.            — Почему же так?            — Потому что… — я поднимаю глаза на стоящую прямиком за ним маму. Она не сводит с меня раздраженного взгляда. Поджимает губы и, кажется, следит за каждым моим движением, лишь бы я не выкинул чего эдакого, — почему же так, мамочка?            — Даже и не думай говорить ему эти глупости, Нэльма, — папа перебивает её сразу же, как только она пытается открыть рот, чтобы выплюнуть очередную гадость в мою сторону. Но глядя на Сиэна, она сдерживается, снова вцепляется в его плечи и говорит шипя:            — Ну всё, на сегодня хватит. Я и так подпустила его к тебе слишком близко, — сказав это, мама уводит маленького Сиэна от меня как можно дальше, а он всё пытается тянуть ко мне крошечные ручки и кричать:            — Мамми, пожалуйста, я ведь ещё совсем не поиграл с братиком!            — Никакой он тебе не братик, черт возьми!            — Черт, Нэльма, прекрати это дерьмо!            — Закрой свой рот, Рауд, и лучше разуй глаза!            Мама так и не дала нам поиграть. Она продолжала находить любой выдуманный предлог, лишь бы изолировать нас друг от друга, лишь бы не давать нам общаться, лишь бы держать нас на расстоянии.            Но я не расстраивался. Ведь я знал, вечно она не сможет держать нас порознь. Рано или поздно Сиэн подрастёт и сам сможет решать, где ему быть. Или, в крайнем случае, со временем может найтись что-то, способное изменить её решение. Ведь так?            Следующим днем мы с Граном встретились у старой часовни, едва рассвело, и было в этой тайне что-то такое, что меня манило. Солнце едва встало и ещё мало, кто проснулся, а мы прибыли на место, словно уже связанные одной тайной.            — Ты должен мне кое-что пообещать, Гран. Прежде, чем я скажу, что именно я увидел в черном лесу. Хорошо? — я сижу на сухой траве и подзываю его к себе пальцем. Гран садится прямиком напротив меня и двигается ближе.            — Всё, что угодно, Райзен, — умирающий от любопытства Гран кивает головой и внимает каждому моему слову.            — Во-первых, секрет за секрет. Чтобы я знал, что могу тебе доверять. Договорились?            — Секрет за секрет? — Гран переспрашивает, на мгновение задумывается, но всё равно кивает, — какой именно секрет ты хочешь выменять у меня?            — Я скажу после соглашения. Итак, ты согласен?            — Да… да… секрет за секрет, — Гран кивает и двигается еще ближе.            — И второе. О нас и нашей тайне никто не должен узнать. Договорились?            — Договорились, — Гран протягивает мне руку, я беру в свою руку его ладошку и крепко сжимаю, двигаясь к нему еще ближе, буквально нос к носу, периодически озираясь по сторонам. Вокруг никого. Лишь стрекот сверчков, шум высокой травы, да пение птиц.            — Секрет за секрет… — я шепчу и не свожу с него глаз.            — Ты узнаешь лишь один секрет, Райзен. Подумай хорошо.            Когда я шёл на встречу с Граном, я уже знал, что именно я хочу узнать. Какой именно секрет выменять. Так что думать долго не пришлось. Я наклонился к нему вплотную, едва коснулся губами его уха и произнес:            — Расскажи мне, Гран… расскажи, как умерла моя мама.            Гран делает длинную паузу, озирается по сторонам, поглядывая с тревогой на высокие шпили черного леса, а затем наклоняется к моему уху и шепчет тихонько-тихонько:            — Она умерла при родах.            — При родах? При чьих родах?            — Ни при твоих. — Гран договаривает еще тише: — и ни при родах твоего брата.            У меня мороз проходит по коже. Я не свожу с Грана взгляда. Я так хочу знать больше. Я крепко беру его за руку и спрашиваю:            — Расскажи мне больше.            — Следуй договору, Райзен. Секрет за секрет. Расскажи мне, что ты увидел в черном лесу?            А у меня в голове роится только секрет, что рассказал мне Гран. Я снова и снова прокручиваю его слова, и всё это кажется мне до ужаса странным. Если мама умерла не при наших родах, значит, она ждала кого-то еще? Нас должно было быть трое? Что случилось с этим ребенком?            — Райзен?            — Черный лес… — я оглядываюсь по сторонам, вскидываю взгляд на острые шпили, и мне кажется, будто он нас слышит, — когда я оказался в черном лесу…            Я наклоняюсь ближе к Грану, и наше с ним дыхание замирает. Я облизываю свои губы и шепчу едва слышно:            — Я видел там свет…       — Свет?       — Да, белый свет… он был впереди... я шел на него, а затем… — я снова смотрю по сторонам, лишь бы нас никто не увидел, — затем я услышал голос. Могу поклясться, чем хочешь, что это был голос черного леса.       — Голос? Если ты слышал голос, значит, он что-то говорил? Так?       — Да, Гран… говорил…       — Что он говорил?       — Он велел мне держаться тебя.       — Что? Держаться меня? Но ведь это…       — Это не опасно, — я перебиваю Грана, знаю, что он снова будет говорить про беду семьи Нойманн, но я совсем не хочу это слышать, — черный лес не причинит мне вреда, не подтолкнёт к опасности. Сам подумай. Если он велел быть рядом, значит, это не может быть опасно.       — Но… почему он велел тебе именно это?       — Я не знаю, Гран… Я слышал это так отчетливо. Так отчетливо, как сейчас слышу себя. Я не ошибаюсь.       — Но как же моя беда?       — Меня она не может коснуться, Гран… так черный лес сказал… теперь ты мне веришь? — я снова протягиваю ему свою руку в ожидании, а Гран глядит сначала на меня, затем на шпили черного леса, затем снова на меня и, наконец, жмёт мою руку в ответ.       — Я верю тебе, Райзен. В тот рассвет было положено начало нашей маленькой дружбы. И дружба эта состояла из секретов, крошечных тайн, встреч украдкой, тихих перешёптываний, теплых вечеров под одним небом, и безграничного доверия, одного на двоих.            С каждым новым днём мы сближались всё больше и больше. Мы делились своими тайнами, переживаниями и тревогами. Мы держались за руки, мы делили тепло, мы создавали свою собственную связь. А сидя за общим столом, перекидывались взглядами, понятными лишь нам двоим. Мы рисовали на небе наши общие звезды и сочиняли песни для черного леса. Мы слишком быстро стали слишком близкими друг другу, настолько близкими, что порой это пугало нас обоих.            А сегодняшним днём умер старик Бо. Добродушный, но абсолютно отвратительный на вкус. Вкус его мяса насквозь пропитался прогорклым старым жиром и клёклым маслом, и сколько бы старуха Илва не приправляла его душицей и тмином, от него всё равно несло старостью и смертью.            Ранним утром Гран забрал его бремя, а я не отходил от него ни на миг, стараясь поддерживать и быть рядом. Наверняка старый Бо скопил за все свои жизни столько боли, что Грану было бы совершенно невыносимо справляться с этим в одиночку.            Я держал его в своих объятиях, крепко прижимал к себе и только шептал:       — Я рядом, Гран. Тебе больше не обязательно справляться с этим в одиночку, слышишь?       А убитый чужой болью Гран, утыкался носом в мою шею и тихонько рыдал. Я ощущал его деревянные пальцы на своей спине и не отпускал его. Каждое бремя, которое он забирал, мы теперь переживали вместе. Мы делили его на двоих, как делили всё между друг другом. Мы вместе тосковали, вместе оплакивали ушедших на ту сторону жителей «Свободы», мы вместе радовались возвращенцам и каждый наш общий счастливый момент мы делили поровну.             Такой была наша дружба — чувственной, обоюдной и абсолютно всепоглощающей.            — Я знаю, о чем ты думаешь, Гран, — я улыбаюсь, глядя на сидящего прямо напротив меня Грана, пока наши пальцы переплетаются под общим столом.            — Правда? — он спрашивает одними губами, а его чистые, небесные глаза блестят от радости.            — Ещё как правда… — я киваю в ответ и добавляю: — мы должны это попробовать.            Гран широко улыбается. Так широко, как никогда раньше. И мы вместе ожидаем окончания посмертного раута, чтобы опробовать нашу маленькую теорию.             За столом мы не подаём виду, будто общаемся. На улице стараемся не попадаться на глаза жителям, а когда начинает темнеть, тогда мы оба понимаем — настало наше время. Только наше и ничье больше. И вот, едва застав закат, мы по одному выходим из-за стола и идём к нашему месту — к старой, заброшенной часовне. Туда, куда никто не ходит. В место, забытое всеми.            — Я знаю способ с ним пообщаться, — Гран выпаливает сразу, едва мы успеваем встретиться у старой часовни.            — Я знал, что мы его найдём, — я широко улыбаюсь, и наши глаза блестят в свете высокой луны.            Уже давно мы с Граном ищем способ связаться с черным лесом. Поговорить с ним вновь. А если и не поговорить, так хотя бы просто заявить о себе.            — Я собрал их дома, — Гран копошится в своём рюкзаке, садится на корточки и извлекает оттуда маленькие стеклянные колбы, несколько зерновых батончиков и свежие яблоки.            — А бумагу? Ты взял бумагу?            — Ну, конечно. Всё здесь.            В предвкушении я потираю вспотевшие ладони и не могу сдержать улыбки. Неужели мы настолько близки к чему-то столь недосягаемому, как черный лес.            — Что мы ему сообщим? — я таращусь в чистый лист бумаги, лёжа на деревянном полу старой часовни, поднимаю глаза на задумчивого Грана и идея сама приходит нам в голову.            — Давай сообщим ему о нас!            — Точно!            Я прикасаюсь грифелем карандаша к пожелтевшей бумаге и принимаюсь рисовать нас с Граном, особое внимание я придаю его глазам и курчавым рыжим волосам, похожим издалека на пламя. А он в ответ рисует мой силуэт — высокий не по возрасту, длинноволосый и улыбающийся. Мы вместе дорисовываем фон «Свободы» за нашими спинами, старую часовню и высокие черные шпили. А затем сворачиваем наше послание в длинную трубочку, засовываем его в колбу, туда же помещаем наши памятные вещи — Гран кладёт туда маленький пучок своих пламенных волос, а я кладу выпавший накануне молочный зуб. Мы плотно закрываем колбу пробкой и вновь переглядываемся.            — Думаешь, сработает? — шепот Грана кажется взволнованным.            — Иначе быть не может.            Дело осталось за малым. Нужно лишь подобраться к подножию черного леса.            — Нас не должны увидеть.            — Даже если увидят, мы не делаем ничего такого.            Озираясь по сторонам, мы пересекаем поля сорго, двигаясь вперед, к подножию черного леса, пока старая часовня не остаётся далеко позади. Я крепко сжимаю в руке стеклянную колбу, а все мои мысли лишь о черном лесе.            — Пригнись, караульщики, — Гран кладёт свою ладонь мне на макушку и прижимает к земле, а я пригинаюсь и вновь оглядываюсь. Нужно подождать, чтобы они ушли.            — Боишься? — я спрашиваю, мягко улыбаясь.            — Нет, — в ответ Гран мотает головой и договаривает: — я ведь с тобой.            Совсем скоро на горизонте начинает виднеться желтая линия. За нее вход запрещен. Но мы и не собираемся заходить так далеко. Нам всего-то и нужно, что подобраться чуть ближе.            — Тише, иди за мной…            Гран не отстает от меня ни на шаг. Мы двигаемся вприсядку, медленно, но верно, пока желтая линия не становится всё ближе и ближе. Я оглядываюсь по сторонам, но караульщики слишком далеко. И, кажется, что даже если бы мы сейчас вдвоем рванули с места, то никто бы и не успел нас остановить.            — Она так близко, Райзен… — Гран шепчет, указывая взглядом на желтую линию.            — Мы почти дошли.            Когда до желтой линии остаётся совсем немного, я срываюсь с места и бегу ей навстречу. Холодный ветер развевает мои черные волосы, а сердце колотится, как сумасшедшее. Я слышу за своей спиной поступь Грана, слышу, как он бежит за мной следом, рассекая влажную траву, и это чувство единения лишь подливает масла в огонь, заставляя меня сейчас чувствовать себя таким живым, как никогда до этого.            — Эй! Прочь от желтой линии!            — Беги! — Гран кричит и не отстает.            А я бегу, не смотря на крики караульщиков, не смотря на дрожь в пальцах, не смотря на наш общий с Граном страх. А едва достигнув желтой линии, я останавливаюсь и с силой замахнувшись, швыряю, что есть мочи колбу с нашим посланием прямиком вглубь черного леса.            Едва наша колба исчезает во тьме черного леса, как мы срываемся с места и мчим, что есть сил туда, куда глаза глядят, лишь бы унести ноги, слыша за своими спинами караульный крик. Мы бежим, подставляя лицо ветру, рассекая холодную траву, смеясь и хохоча, будто эта первая наша маленькая победа на двоих.            — Как думаешь, черный лес нам ответит? — запыхавшийся Гран лежит на траве, устремив взгляд в небо, а я лежу на животе, устремив взгляд лишь на него.            — Ну конечно ответит, разве может быть иначе?            — Думаешь, кто-то до нас пытался с ним связаться?            — Наверняка нет. Жители «Свободы» слишком заняты, чтобы думать об этом. Сам видишь. Им нет дела ни до чего, кроме своих забот. А таким, как они черный лес не отвечает.            — Что мы будем делать, если он нам ответит, Райзен?            — Э… ну… мы попробуем расспросить его о нём. Наверняка ему есть что рассказать. Он ведь всеведущ.            Однако, сколько бы мы не приходили в старую часовню и не ждали ответа от черного леса, он нам его так и не дал. Мы приходили туда каждый закат, безмолвно смотрели вдаль и не видели ничего. Черный лес молчал, и мы думали, что, возможно, навсегда.            — Может, он просто нас не понял? Такое ведь может быть? — Гран подыскивает новые причины для того, чтобы оправдать молчание черного леса, а я мотаю головой и добавляю, положив голову на его плечо:            — Может, он просто не хочет с нами общаться.            Гран не сводит глаз с темноты черного леса, он глядит на него заворожено, задумчиво, как на нечто максимально далёкое и совершенно недостижимое.            — Поверить не могу, что я дважды в нём был и ни разу не помнил, что я там видел. Я ведь что-то видел? Почему я не могу вспомнить, что именно?            — Наверняка, черный лес покажет тебе, когда придёт время, Гран.            — Быстрее бы… может, тогда бы мы стали чуть ближе к пониманию «Свободы».            Я поднимаю голову на задумчивого Грана, окидываю взглядом его безмятежное лицо, блестящие в свете луны глаза и с каждым новым мгновением мне хочется быть к нему ближе. Знать всё, что знает он. Понимать этот мир так, как понимает его он. Я знаю, что Нойманнам дано больше всех прочих. На своих плечах они несут не только бремя, но и знание и я солгу, если скажу, что не хочу стать его частью.            — Прости меня, Гран.            — За что, Райзен?            — Возможно, я слукавил…            — Слукавил? В чем же?            — Я не всё тебе рассказал.            — О чем ты говоришь?            — После того, как вернулся из черного леса, — я говорю, глядя в черную лесную пустоту.            — Райзен… — Гран впопыхах оглядывается по сторонам, наклоняется ближе и шепчет: — о чем ты умолчал?            А я двигаюсь к Грану еще ближе, беру его за руку и заглядываю в его чистое, светлое лицо, такое живое и полное любопытства. И наверняка я снова солгу, если скажу, что мне не нравится то, с каким интересом глядят на меня его глаза.             — Секрет за секрет? — я протягиваю ему свой маленький кулачок, а он кладёт на него свою теплую ладонь и говорит:            — Секрет за секрет. Расскажи мне всё.            — С тех пор как я вышел из черного леса… — я говорю вполголоса, постоянно оглядываясь по сторонам. На всякий случай двигаюсь к Грану ближе, я наклоняюсь к его уху и шепчу: — с тех пор… с тех пор я слышу его дыхание.            — Д-дыхание? Чье дыхание? — голос Грана дрожит, а небесные глаза глядят на меня с любопытством.            Я окидываю взглядом черные еловые шпили и кивая на них головой, добавляю:            — Его дыхание. Я слышу дыхание черного леса, с тех пор, как вернулся, — когда я говорю это, мой голос начинает дрожать, словно замерзший, — когда я лежу в своей постели, оно едва заметное, тихое, почти неуловимое. Но когда я подхожу к его подножию, я слышу его отчетливее… оно звучит так сухо, так тяжело…            — Ты серьезно?            — Ещё как серьезно… а ещё… — я говорю еще тише, — иногда его дыхание становится таким глубоким, будто он пытается набрать больше воздуха, и кажется… кажется, будто он вот-вот что-то скажет… но он не говорит. А сидя у самого подножия, его дыхание становится таким осязаемым, таким реальным… И иногда, когда я поднимаю на него глаза, мне кажется, будто я не только слышу, как он дышит… но и вижу это, Гран.            — Выходит…            — Он живой, Гран. Черный лес живой, — я говорю, и по моей коже бегут волны мурашек, а глаза отчего-то начинают слезиться.            Гран глядит на меня, пытаясь уложить сказанное в своей голове, а я вытираю взмокшие глаза и пытаюсь вдохнуть полной грудью. Он убирает свою ладонь с моего кулачка и говорит: — Какой секрет ты хочешь у меня выменять?            Мы с Граном верили в то, что если соблюдать некий равноценный обмен, то мы не вызовем гнев черного леса. Тайна за тайну. Секрет за секрет. Мы верили в то, что каждый секрет должен оплачиваться другим секретом, иначе быть беде. Тогда нам казалось, будто мы смогли сломать систему, строящуюся поколениями. Мы нашли баланс. В своём познании мы нашли гармонию. И мы делились ею друг с другом.            — Я хочу кое-что узнать, Гран. Кое-что о себе.            — Спрашивай, Райзен.            Я вновь беру Грана за руки, садясь прямиком напротив. Я смотрю в его небесные глаза, в которых отражается россыпь холодных звезд и почему-то мне становится за него страшно. Где-то глубоко внутри, едва ощутимо, словно нечто крошечное мягко ёкает у меня в груди. Я крепко сжимаю его пальцы, любяще ему улыбаюсь и лишь верю в то, что мой вопрос не сломает выстроенное нами равновесие.            — Расскажи мне, Гран то, как я умер?            — Ты уверен, что хочешь знать это?            — Я должен понять.            — После услышанного, ты больше не сможешь забыть, Райзен.            — Я должен узнать, как потерял свою жизнь, Гран. Меня с ума это сводит.            — Хорошо…            Гран наклоняется к моему уху, близко-близко, так, что я отсюда чувствую, как пахнет его кожа, ароматом смоковницы и свежескошенной травы. Он прикасается к моей щеке и шепчет одними губами, а я внимаю каждому его слову, и по моей коже бежит мороз.            — «Свобода» судила тебя за то, что ты украл его голос. Ты разорвал зубами горло Лаури, а твой отец казнил тебя у расстрельной стены. Так закончилась твоя первая жизнь, Райзен.            Я ощущаю, как по моим щекам текут слезы от осознания того, какую боль я причинил своему папочке. Как я вообще мог с ним так поступить? Это гнетущее чувство вины, буквально грызет меня изнутри, а я хватаю ртом воздух, готовый вот-вот задохнуться от свалившейся правды. Но я ведь сам этого хотел.            — Прости, Райзен… я предупреждал, — Гран крепко прижимает меня к себе и не перестаёт говорить: — я рядом, мы справимся… я рядом, Райзен…            А моя голова переполняется проклятой виной, колющейся, едкой, а затем я вновь вспоминаю его слова. «Свобода» судила меня за то, что я украл голос Лаури. А если так, то…            — Голос Хольмгренов теперь мой.