Глава 23
8 января 2025 г., 00:28
«Хольт»
9 лет
Гран аккуратно разворачивает белоснежный сверток и извлекает из него горбушку белого хлеба. Он подносит её к зияющей кровавой дыре на лбу фру Вильды, а затем медленно подносит к своим губам, а я вижу, как меняется выражение его лица, становясь каким-то до боли напуганным и обеспокоенным. На секунду он задерживает дыхание, а затем кладёт окровавленный белый мякиш себе в рот. Выражение его лица кажется болезненным, потерянным и убитым. Народ затаил дыхание. Все смотрят на него так, будто он делает нечто безумное. Лицо Грана бледнеет, я вижу, как он изо всех сил пытается сдержать дрожь в руках и не поддаться панике. Он с трудом проглатывает окровавленный хлебный ком, склоняется над телом фру Вильды и произносит: — Я забрал твоё бремя. Теперь ты свободна, Вильда. Жители подхватывают тело фру Вильды и процессией несут его в разделочную семьи Фрэдхейм. А я остаюсь на месте, прикованный взглядом к Грану, на лице которого, кажется, отпечаталась боль всего мира. — Гран? Ты в порядке, Гран? Не говоря мне ни слова, Гран просто проходит мимо меня, словно привидение. Его пошатывающийся, замученный силуэт словно плывёт по дороге, к горизонту, вдаль, подальше от лишних глаз. Папа Оден говорит, что забирать чужое бремя это до безумия больно и с этим не все могут справиться. — Сейчас он ощущает всем своим нутром всю боль, которую только ощущала Вильда за всю свою жизнь. Гран обязательно придёт в себя, ты только дай ему немного времени, хорошо, Хольт? — Но он так выглядит… как-будто… как-будто сам сейчас потеряет свою жизнь… — Гран сильный. Гран справится. Все Нойманны справляются. Таково наше предназначение. Как бы папа Оден не наказывал мне не ходить за Граном, я всё-таки пошел. Вряд ли это было праздное любопытство. Скорее то был страх. Я боялся за него. Боялся отпускать его в таком состоянии. Боялся, что ему сейчас так плохо, что он может просто уйти в черный лес и больше не вернуться. Но Гран всегда возвращался. Гран четко понимал своё предназначение и всегда ему следовал. Гран ушел далеко за поля сорго, а я неотступно следовал за ним попятам, словно поддерживая его на расстоянии. А когда Гран ушел на достаточно большое расстояние от города, я услышал его пронзительный крик. Его болезненный крик, казалось бы, сотрясал всё вокруг. Он окутывал собой поля, деревья, он дребезжал в шпилях черного леса и доводил до мурашек. Я сорвался с места и первое о чем подумал, было то, что он умирает. Гран кричал так, словно умирал. Словно его рвали на части. Этот жуткий, страшный, доводящий до ужаса крик, визг, нечеловеческий вой. — Гран! Я иду на помощь, Гран! — я продирался сквозь высокую траву, рассекая её руками. Я мчался вперед, пока она хлестала меня по лицу, на его крик, на его зов, я летел, что было сил, а когда увидел, то схватил в охапку и прижался так крепко, как только мог, — я с тобой, Гран. Я рядом, прошу, не кричи. — Ааа! Ааа… — его крик резал мне уши, его взмокшее тело пропитало влагой мою рубашку, его трясущиеся от страха руки крепко прижимали меня к себе, а его лицо, его бледное, убитое агонией лицо, кажется, я больше никогда не забуду. Скоро Гран перестал кричать. Он уснул у меня на руках, а я гладил его лицо и жалел. Я прижимал его к себе и качал, словно маленького. Сложно было описать то, как мне в тот момент было его жалко. Я впервые видел, как моя семья забирает чужое бремя и это меня сломало. В тот момент, когда я услышал крик Грана, я сломался. Неужели это оно и есть? Наше предназначение? Вот так страдать? За кого? За людей, которые нас ненавидят и презирают? Однажды и я буду пожирателем и буду терпеть ту же боль, а взамен не получу ничего, кроме осуждения? За что же с нами так поступают? Я жалел Грана, я жалел себя, я жалел всю нашу семью за то, что изменить уже было невозможно. И боялся. Я так боялся будущего. Так боялся того, что однажды и мне придётся пойти по тому же пути, по которому сейчас идёт Гран. Неужели и я буду так же питаться их болью, а потом уходить, чтобы меня не слышали и кричать от ужаса? Неужели это и есть моя жизнь? Мои слёзы текли по его лицу, а я пытался успокоиться, как мог, честное слово, пытался, но ревел лишь сильнее. Я не хотел такого будущего. Я не хотел предназначения. Я не хотел всего этого. — Хольт? Ты чего ревешь, Хольт? — Гран… мне так страшно… — я хватаю ртом воздух, но не могу сделать ни глотка. Огромный горький ком встал посреди глотки, а Гран ласково улыбается мне и пытается обнять. — Не нужно было тебе сюда приходить, Хольт. Зачем ты пришел? — Я… я хотел… хотел поддержать тебя… мгм… — я хныкаю, а эта вселенская тоска всё больше заволакивает меня собой. — Пошли домой, Хольт… — Гран берет меня за руку и волочет за собой, а я тащусь за ним, словно по наитию, совершенно без сил и без какой-либо надежды. — Я не хочу такого предназначения, Гран… мне ужасно страшно… — Когда придёт время, ты будешь готов, я тебе обещаю, Хольт. Таков наш путь и иного у нас нет. Пойми, мы делаем важное дело, которое не сможет сделать больше никто во всей «Свободе». — Я не понимаю… — в моей голове всё равно не укладывается, — раз уж мы делаем такое важное дело, почему жители относятся к нам так? Почему же они нам не благодарны за это? — Я знаю, это выглядит несправедливо… Но, Хольт, мы наказаны и мы должны быть благодарны черному лесу только лишь за то, что мы живы. Просить большего — это эгоизм, на который мы просто не имеем права. — Как же так… — я шел и ощущал себя таким несчастным, таким беспомощным. Неужели совсем нельзя было ничего сделать, чтобы наша семья хоть бы чуточку меньше страдала? Неужели это было так сложно? — неужели нет никакой возможности, Гран… неужели мы всю жизнь будем жить вот так? — Мне очень жаль, Хольт. Состоявшийся год тому назад ужин в семье Нортхайм ещё тогда разрушил всю мою надежду на другую жизнь и иное отношение со стороны жителей «Свободы». А то, что я увидел сегодня, разрушило мою надежду на нормальное будущее и всякую веру хоть в какую-либо справедливость. Днями и ночами я только жалел нас и злился. Как же я злился на них на всех — на жителей, на другие семьи, на детей, которым не уготовано доедать чужую боль, на соседей, ненавидящих нас и смотрящих на нас, как на выродков. На настоятеля Йена, который просто согласился со всем. На наших праотцов и праматерей, за то, что они обрекли нас на всё это. Это чувство тотальной несправедливости пожирало меня изнутри, а будущее страшило до безумия. Казалось, будто в семье Нойманн я начал жить лишь в постоянной злобе и страхе. И чем больше времени я проводил под крышей дома семьи Нойманн, тем несправедливее казалось всё это. У нас не было прав ни на что, даже на простые человеческие отношения. Ради чего мы вообще жили? И неужели так будет всегда? — Ты постоянно плачешь, Хольт. Что с тобой происходит? — Райзен утирает мои влажные щеки и взъерошивает рыжие волосы. — Я не хочу, чтобы будущее наступало… я не хочу так жить… это всё так несправедливо, Райзен. — Эй, хочешь я тебе спою? — Райзен широко улыбается, двигается ко мне ближе и открывает рот, а я даже не успеваю ничего возразить, как его ласковый, нежный голос окутывает меня собой и дарит чувство покоя, чувство нежности и любви, теплоты и легкости, какой я не испытывал уже очень давно. Я закрываю глаза, прижимаюсь к его груди, втягиваю носом запах его кожи и улетаю будто далеко-далеко отсюда. Вибрации его голоса словно пронизывают всё моё тело, его голос меня убаюкивает, обнимает, успокаивает. Я ощущаю его теплые ладони на своей спине, а может это меня касается его голос, а я потихоньку растворяюсь в этом сладком чувстве и совсем скоро от меня, кажется, не остается ничего. — Засыпай, Хольт, — Райзен шепчет мне на ухо, и я мгновенно улетаю в сон. А с каждым новым рассветом всё начиналось сначала. Косые взгляды, осуждение, изоляция. Всякий раз, выходя из дома с Иссой, мы озирались по сторонам. Иногда нам в спину кричали гадости, а я закрывал ей уши ладошками, лишь бы она этого не слышала. — Убирайтесь отсюда, пока не накликали беду! — Пошли прочь со двора! — Вы же знаете, что вам запрещено сюда выходить! Проваливайте! — Чертовы Нойманны. — Что вы здесь забыли, черт вас дери? — Мы только хотели посмотреть на театр кукол, — я задираю голову вверх, чтобы оправдаться, но высокая фигура этой женщины лишь окидывала меня презрительным взглядом и совершенно не желала слышать. — Вам здесь не место, Нойманны. — Моя семья так много делает для вас для всех, почему я просто не могу показать сестре выступление? — чувство несправедливости и злости снова начали подниматься у меня где-то изнутри. — Неслыханная наглость! Вы Нойманны, вообще не должны покидать своей территории, а вы разгуливаете здесь так, будто у себя дома! Чертовы дети! — Вы к нам не справедливы! Это нечестно! — я сам не замечаю, как мой голос переходит в крик, как тени начинают медленно сгущаться, как нечто едва осязаемое, кажется, заполняет пространство площади, — мой брат так страдает из-за вас, хотя не должен вовсе! Мы не должны забирать вашу боль! Живите с ней дальше, если поступаете с нами так! — Что ты… а ну проваливай отсюда! Проклятый Нойманн, убирайся прочь! Вы слышали это? — встревоженная женщина, озирается, качает головой, как курица и возмущается. Народ, что стоял поодаль, начинает переглядываться и толпиться, перешептываться. А моя злость словно приобретает формы, а я не перестаю кричать: — Вы не имеете права относиться к нам так! Вы должны нам быть благодарны, за всё, что мы делаем для «Свободы»! Вы все злые и жестокие, и это вы все должны быть наказаны за свою жестокость, а не мы! Вы все должны быть наказаны! — мой крик переходит в хрип, а люди, обступившие меня, замирают. Они не говорят мне ни слова, лишь переглядываются и расступаются. Тишина, мягкий топом и легкий шелест проносится меж столпившегося народу, едва слышные всхлипы моей расстроенной сестры доносятся до меня. А затем я вижу, как они расступаются. Я вижу страх в их лицах, отвращение, тревогу. — А… что происходит… что это… — женщина, возвышающаяся надо мной до сих пор, прикасается ладонью к своему лицу и растирает кровь, прыснувшую из носа. Народ, что стоял рядом, наспех стремится покинуть площадь. Глаза женщины глядят на меня с ужасом, — что ты со мной сделал, чертов Нойманн? Алая кровь течет по её светлому платью, по подбородку и рукам, а я хватаю сестру за запястье и спешу покинуть это место. Я бегу без оглядки, между узких улочек заполненных народом, по маленьким тропинкам, ведущих к дому, мимо расступающихся перед нами в ужасе людей. Мы бежали, не оглядываясь, бежали, задыхаясь, лишь бы быстрее оказаться дома, в безопасности. На следующий день по «Свободе» поползли слухи о том, что эта женщина, фрекен Ноа серьезно заболела. Она не вставала с постели, её мучил жар, холод и галлюцинации, а лекари прикладывали травяные припарки и лишь разводили руками. Жители «Свободы», само собой, винили во всём нас. Они утверждали, будто в пылу спора я навлек на неё свою беду. Они требовали привлечь нас к наказанию. Затемно они столпились у дома настоятеля Йена и требовали справедливого суда. — Это всё вина Нойманнов! Младший Нойманн был на площади в тот момент! Это он навлек беду на фрекен Ноа! Он был там! — Да, этого не мог сделать никто иной! Это был он! — Мы требуем наказания! Он должен быть наказан! Народ скандировал, народ протестовал, народ обуяла злоба. Они кричали и горланили, они поднимали вверх свои руки, они выкрикивали наши имена. И это было по-настоящему страшно. Я стоял, а меня колотило от ужаса. Если они из-за обычного спора готовы были нас разорвать, то что бы они с нами сделали за нечто большее? В тот момент «Свобода» показала своё истинное лицо, и это лицо сломало меня в третий раз. Весь город нас ненавидел, весь город нас презирал, они все хотели нашей смерти, клянусь, все они. Даже не смотря на наше предназначение, даже не смотря на то, что мы забираем их боль. Им всем на это было плевать. До полуночи мы ждали решения настоятеля Йена. А когда он, наконец, вышел, жители города затихли. Люди не смели издать ни звука, ни шелеста. Все их взгляды были устремлены лишь на него. Моё сердце заходилось от страха. Что, если нас накажут? Но за что? Я ведь её и пальцем не коснулся. Настоятель Йен окинул сосредоточенным взглядом толпу, окинул взглядом меня и кажется, будто у меня мороз по коже пробежал. Я сидел перед всеми этими людьми, словно преступник, осуждаемый и обвиняемый в том, чего не совершал. Разве это справедливо? Голос настоятеля Йена, громогласный и сильный, разнёсся по всей площади, а моё сердце окончательно ушло в пятки: — Фрекен Ноа охватил страшный недуг, к которому семья Нойманн не имеет никакого отношения. Семья Нойманн не понесёт наказание. Такова моя воля и воля черного леса. Суд окончен. Народ ни восклицал и не поднимал шум. Слово настоятеля Йена всегда было последним, это все понимали. И если он принял решение — оно было истинным и неизменным, потому что настоятель руководствовался не только своей волей, но и волей черного леса, а потому не мог ошибаться. Семья Нойманн была оправдана напоказ, но она не была оправдана среди всех прочих. После этого случая, жители, едва завидев нас в городе, гнали. Они всё помнили. Они нас не простили. Нас осуждали, ещё хуже прежнего. Нам нигде не было места. И вероятно, это и стало нашим наказанием. Мы не выходили из дома. С утра до самого заката мы трудились на наших полях, собирали урожай, ремонтировали свой дом. Совсем скоро Мия родила малышку, они назвали её Линн. А вскоре родила и Асса, её дочь звали Фэй. Мама Хильда и папа Оден так радовались, что устроили большой пребольшой пир. Мы танцевали, пели, поздравляли наших сестер, и этот вечер был таким идеальным. Мы потеряли Эйнара, но зато теперь нас было ещё больше. Кажется, больше, чем сейчас, нас не было ещё никогда. Мама Хильда и папа Оден особо радовались рождению дочерей, потому что они были единственным нашим шансом на продолжение рода Нойманн. Однако, мысль о том, что и мне однажды придётся стать мужем своей сестре меня, честно говоря, страшила. А как-то раз, в один из вечеров, к нам пришёл Райзен. Точнее я его застал. С моим братом Граном. Хотя, пожалуй, не застал, а просто из любопытства увидел то, чего не должен был. Я застыл в дверях, когда их силуэты слились в один, и на мгновение мне показалось, что я не должен был стать свидетелем этому. — Гран? — я стоял в дверях и не мог сделать шаг ни вперед, ни назад, а Гран оторвался от Райзена и посмотрел на меня со страхом. — Запри дверь, Хольт. — Разве ты можешь так делать? — мой взгляд упирается в покрасневшее лицо Райзена. Он спешит улыбнуться и как всегда сгладить углы. — Ну ладно вам, ничего не случилось, мы с твоим братом просто-напросто крепко дружим, да, Гран? — Райзен широко улыбается и чмокает его в нос, затем хватает в охапку и обнимает, хохоча. В следующий раз, когда Райзен к нам пришёл, уже я решил подсесть к нему ближе и прикоснуться к его лицу. Я наклонился к нему близко-близко, готовый поцеловать, а он, оторопев и отшатнувшись назад, сказал: — Эй-эй, постой-ка, Хольт… что ты делаешь? — Я… в каком смысле? Мы ведь тоже с тобой дружим. — Да, но… знаешь… мы с тобой дружим не ТАК, понимаешь? — Райзен пытается объяснить, но я его совсем не понимаю, — давай ты просто не будешь так делать, договорились? — Значит, я не твой друг? В тот момент его слова звучали, как отвержение. И это сломало меня в четвертый раз. Единственный человек во всей «Свободе», который не принадлежал к моей семье, меня отверг. Мой крошечный мир тогда рухнул окончательно. А дальше всё пошло по накатанной. Одиночество, изоляция, люди после последнего суда смотрели на нас хуже прежнего. Смерти. Гран, пожирающий чужую боль и я слушающий его болезненный крик. Несправедливость и жалость. Злость. Всё снова вернулось и закрутило меня в этот жалкий, жуткий коктейль. Через несколько дней умерла фрекен Ноа от болезни, с которой так и не смогла справиться. И как бы настоятель Йен ни говорил, что семья Нойманн не виновна, у жителей «Свободы» было иное мнение. А я всё думал, в тот день действительно наша беда её покалечила или она просто заболела? Мы действительно были виноваты или же нет? Так или иначе, её семья винила во всём нас. Соседи их семьи тоже. Да и все, кому, в целом, было не лень, винили во всём нас. Мы стали козлами отпущения. Настали дни, когда мы спокойно не могли просто выйти из своего дома. Нас преследовали, нас ненавидели, нас изживали. Вскоре к нам перестал приходить даже Райзен, а я потерял надежду сблизиться хоть с кем-то из них. Таким одиноким, как тогда, я не чувствовал себя, пожалуй, никогда. Каждый новый день состоял из одного и того же. Каждый новый день был пропитан ненавистью и болью. Каждый новый день был как последний. Жить с каждым новым днём становилось всё сложнее и сложнее, а ведь я был так юн. Сегодня я снова видел, как Гран забрал чужую боль, а затем, у полей сорго, он едва не умер. Честно говорю, я, в самом деле, думал, что он умрёт. Он настолько сильно кричал, что сорвал себе голос, а это жгучее чувство несправедливости начало жрать меня всё быстрее. Моя жизнь начала состоять лишь из ужаса, ненависти и зависти, из постоянного одиночества и изоляции, из постоянного чувства несправедливости и злости и мне всё чаще начало казаться, что жить так и вовсе не стоит. Я всё чаще начал ходить к подножию черного леса. Во-первых, потому, что там не было никого, кто бы меня осуждал, никого, кто бы смотрел на меня, как на чудовище. А во-вторых… во-вторых, потому, что всё чаще он меня манил. Своей тишиной, своей пустотой, своим покоем. Я мог просидеть так с утра до ночи, лишь глядя на его безмятежность, глядя в его глубь, туда, где обитает лишь покой. Я прислушивался к нему, как учил меня Райзен. Я слушал его голос, голос черного леса, его шепот, я садился у его подножия и дарил ему всё своё внимание. Я слушал. Изо дня в день. Я слушал его. Я пытался его услышать, как говорил Райзен. Я улавливал далекие шумы, сухие хрусты, шелест листвы, ветер, гуляющий в ветвях, шум травы, я слушал. Я сидел и слушал. И вот однажды. Я его услышал. Мне показалось, будто он позвал меня. Будто он пригласил меня стать его частью. Клянусь, он так и сказал. Наверняка я не выдумал это от отчаяния. Наверняка это был черный лес. Его сладкий шепот проник в мою голову и остался там насовсем. — Я хочу к тебе, — а я сидел у самого его подножия и шептал ему в ответ, пока караульщики пристально не присматривали за каждым моим шагом, направляя дула своих ружей в мою сторону. Кажется, будто я ощущал их своей кожей, — я так хочу к тебе… так хочу… Со временем нутро черного леса начало казаться мне выходом, таким сладким и блаженным, пропитанным покоем. Наверняка всё кончится, как только я переступлю черту. Наверняка всё кончится. Для нынешнего Хольта и для всех последующих. Я мялся с ноги на ногу, глядя в его черную глубь, а мысли в моей голове роились, как кучка муравьев. Я всё чаще начал представлять, что оставлю позади. Ненависть? Страдания? Боль? Презрение? Разве я должен за это держаться? И всё чаще я представлял, как пересеку черту, как ступлю навстречу черному лесу, как протяну ему свои руки и навсегда в нём исчезну. И эти фантазии дарили мне покой. — Эй, отойди от желтой линии, иначе пристрелю! — кричит один из караульщиков, направляя дуло прямиком в мою сторону. Я поднимаю на него голову и делаю шаг назад. Они не дадут мне уйти. Не позволят. Если я пересеку желтую линию, тут же получу пулю, а через три рассвета вернусь сюда вновь. В место, где буду презираемым до конца своих дней. Доедающим боль людей, которые меня ненавидят. Быть пожирателем — не честь. Мы просто жрём то дерьмо, которое жители «Свободы» копили годами, а потом они просто уходят, а нас по-прежнему все ненавидят. Я не хочу так. В конце концов, уход в черный лес стал моей идеей фикс. Идеей, которая не оставляла меня ни на секунду. Я начал думать об этом всегда — с первым рассветом и последним закатом, за завтраком и за ужином, когда был со своей семьей и когда был совершенно один. Я думал об этом так часто, что уже и позабыл каково это, думать о чем-то ином. А когда эти мысли стали сильнее меня, я принял решение — я уйду в черный лес. Во что бы это ни стало. Я уйду отсюда без шанса на возврат. Я уйду, освободив Грана от необходимости есть всю мою боль, а ведь её не мало. Я не заставлю его страдать за меня. — Ты ведь знаешь, как я тебя люблю, Гран? — я спрашиваю тихонько и улыбаюсь. Я знаю, что вижу его лицо в последний раз. — Я знаю, Хольт, — Гран поглаживает мою щеку, а его глаза блестят, — я тоже люблю тебя, малыш. В тот день я решил исчезнуть. Я вышел из дома, ступил на тропу и ушёл, без оглядки на всё. Глубоко за полночь я выбрался из своей постели и покинул дом семьи Нойманн. Я брёл по пустынным тропинкам и маленьким узким улочкам, а в моей голове роились мысли лишь о том, что будет, когда всё закончится. В конце концов, я не первый, кто бежит в черный лес. Многих из нас на то толкает и меньшее из возможного. Я успокаивал и тешил себя этой мыслью до последнего. А дойдя, я залег в высокую траву, накинул сверху теплый плед и уснул. Эта ночь будет долгой. Знаю, что никто не станет меня искать, из тех, кто не относится к семье Нойманн. На нас всем плевать. Если нас станет меньше — им будет только лучше. Мама Хильда и папа Оден ни за что меня не найдут. Даже Гран не найдет. И мои сестры. Никто. Меня больше никто не найдёт. Я исчезну, будто меня и не было вовсе. Они будут искать меня долго, ведь я должен отвлечь внимание караульщиков. Я не могу просто взять и сигануть через желтую линию, иначе мне конец. Я должен сделать всё куда спокойнее. Куда более деликатно. Спустя сутки на полях сорго было всё так же спокойно. Никто не пустился на поиски, никто из жителей «Свободы», они не сколотили поисковую группу или что-то в этом роде. Они не выкрикивали моё имя. Они меня не искали. На полях сорго не было слышно и звука. «Свобода» замерла. Честно, я не хотел этого делать, но чтобы отвлечь караульщиков, мне пришлось поджечь поля. Это было необходимо, иначе бы я не ушел. Они вспыхнули, кажется, за секунду. Яркое пламя разгорелось так быстро, а я, виляя и спотыкаясь, убирался прочь. — Тушите чертов пожар! — Скорее! Пока здесь всё не разгорелось! — крик караульщика на вышке я услышал сразу, а затем он стих и переместился вниз. Один из них побежал к очагу возгорания. Я ринулся к подножию черного леса, вприсядку, не высовывая головы. — Несите воду, быстрее! Иначе здесь всё сгорит! Караульщики с левого и правого поста кинулись тушить пожар, я продолжил двигаться в направлении черного леса и чем ближе я к нему подбирался, тем сильнее разгоралось во мне это чувство покоя. Я елозил замерзшими руками по сырой земле, задыхаясь, хватая холодный, утренний воздух, двигался только вперед. Я глядел лишь на желтую линию впереди, и с каждым новым шагом она становилась лишь ближе. Желтая линия, отделяющая меня от той стороны. — Я иду к тебе, черный лес, — я шепчу продрогшим голосом, абсолютно лишенный сил и совершенно замерзший, скорее от стресса и страха. Я плетусь сквозь высокую траву, навстречу черному лесу и той стороне, навстречу чему-то иному. Я вижу край, где заканчивается поле, осталось совсем чуть-чуть. Желтая линия становится ближе. Кажется, будто до неё можно дотянуться рукой. Так близко. Ещё немного и я выскакиваю из высокой травы и что есть сил бегу навстречу черному лесу, навстречу этой сладкой тьме и промозглой тишине, навстречу покою. Я рассекаю руками холодный воздух, глотаю его огромными глотками и бегу. Бегу до немоты в ногах, бегу до боли в легких, я бегу к желтой линии, готовый к объятиям черного леса. — Ещё немного… еще немного… Мои околевшие ноги проваливаются в вязкую землю, я делаю глубокий вздох и пересекаю, наконец, желтую линию. Она остается у меня позади. Осталось совсем чуть-чуть, я прибавляю шаг, до хрипоты втягиваю зябкий воздух, протягиваю вперед руки. Ещё мгновение и я вижу своими глазами, как они утопают в глубине черного леса. Мои руки исчезают в его глуби, я делаю последний шаг ему навстречу, и моё сердце с облегчением замирает. А затем я слышу выстрел.
