Эхо Свободы

«Райзен»

16 лет

                       Папа вкладывает в мои руки увесистое фамильное ружье, холодное и начищенное до блеска, заглядывает в мои потерянные глаза и говорит твердо:            — Ты должен принять предназначение.            — Но я не готов… — я с ужасом смотрю на ружье, а мои руки трясутся крупной дрожью.            — Райзен, прошу, ты должен. Таково наставление черного леса. Я должен передать предназначение тебе. А ты должен его принять. Прямо сейчас.            Сегодня мне стукнуло шестнадцать. И как заведено в «Свободе» в свой день рождения ты получаешь предназначение. Свой новый жизненный путь, по которому будешь идти до тех пор, пока твоему собственному ребенку или иному члену твоей семьи не исполнится шестнадцать, и ты не передашь ему свою эстафету. Это, конечно, не значит, что на этом твоя жизнь кончается. Но с этих пор она становится куда гибче. И как бы отец не любил меня, он обязан это сделать, ведь таково желание черного леса. Ничего не поделать.            — Я должен забрать его жизнь? — я кошусь взглядом на расстрельную стену и собравшуюся вокруг неё толпу жителей «Свободы», — я не смогу…            — Послушай меня, — папочка прикасается ладонями к моему лицу и склоняется ближе, его голос звучит так успокаивающе, но в моей голове всё равно всё гремит от ужаса, — ты — Нортхайм, если этого не сделаешь ты, этого не сделает никто. Все поколения семьи Нортхайм делали это, и ты сможешь. Я понимаю, как тебе страшно, но ты сможешь. Я верю, что сможешь. Иначе и быть не может.            — Он ведь совсем маленький… — я снова вскидываю глаза на расстрельную стену, на ликующую толпу, слышу звон цепей, и мне становится тошно, — он ведь…            — Райзен, ты не убиваешь его, ты даришь ему шанс на жизнь. Это разные вещи, слышишь? Посмотри на меня, — папочка отворачивает моё лицо от расстрельной стены и мягко целует в нос, — помнишь, как я учил тебя стрелять? Наводя дуло ружья, не думай о том, что делаешь. Думай о том, что будет через три рассвета. Дыши глубже и думай о том, что будет через три рассвета. Думай только об этом, слышишь, Райзен?            — Три рассвета… — я повторяю и втягиваю порцию холодного кислорода.            — Всё верно. Что бы они ни говорили, ты не забираешь жизнь — ты её даришь. Повтори, Райзен?            — Я дарю им жизнь. Не забираю. Я дарю её, — я повторяю за папочкой, вновь глотая новую порцию холодного, утреннего воздуха.            — Всё правильно. Ты даришь жизнь, — папочка целует меня в нос, крепко обнимает и не перестаёт говорить: — и, нажимая на спусковой крючок, думай о третьем рассвете. Думай только о нём, ладно? У тебя всё получится.            — Я постараюсь. Я очень постараюсь.            Крепче сжимая холодное ружье в своих руках, я вскидываю его на плечо и медленно шагая, отправляюсь на расстрельную стену, словно иду на свою собственную казнь. Народ, до сих пор толпящийся вокруг, расступается передо мной, пропуская вперёд. Они скользят по мне ожидающими, ледяными взглядами, взволнованными и испытывающими, а я шаг за шагом ступаю навстречу своему новому жизненному пути. И в душе я знаю наверняка — я с ним не справлюсь.            — Поднимайся ко мне, Райзен, — настоятель Йен протягивает мне руку, а я поднимаю голову и гляжу на него с трепетом. Я протягиваю ему свою ладонь, хватаюсь и оказываюсь у стены, в самой гуще жителей «Свободы», в самом центре того, чего всегда опасался. На мгновение я сталкиваюсь взглядом с прикованным к стене «беглецом». И едва увидев его, моё сердце щемит от боли. Я проглатываю огромный ком прежде, чем настоятель Йен, повернувшись ко мне, говорит:            — Приводи в исполнение, Райзен. Не волнуйся.            — Третий рассвет… третий рассвет… — я шепчу одними губами, пытаясь успокоиться, как учил папа, но всякий раз заглядывая в глаза «беглеца» у меня холод бежит по коже.            «Беглецом» оказался юный Хольт. Один из членов семьи Нойманн. Если они не умирали от «рук» беды, значит, они умирали на расстрельной стене. Так или иначе, Нойманны умирали. Хольта нашли в высокой траве спустя двое суток после исчезновения. Он рассчитывал отвлечь внимание караульщиков, чтобы незаметно прошмыгнуть в черный лес, но не смог. Никто из жителей «Свободы» не объединился ради того, чтобы искать пропавшего ребенка Нойманнов. Я смотрел в его огромные, покрасневшие от слез глаза и мне хотелось закричать от ужаса. Папа был прав, не нужно смотреть в их лица. Так лишь сложнее. Я зажмуриваюсь и отворачиваюсь, а открывая глаза, вижу перед собой лицо Грана Нойманна, его полное тоски и скорби лицо, и мне становится ещё хуже, чем секундой раннее. Кажется, будто куда бы я ни оглянулся, везде они, эти умирающие Нойманны.            — Райзен, приводи в исполнение, — повторяет настоятель Йен и волна ледяного ужаса пробегает сквозь моё тело, будто разряд тока.            Я подхожу к юному Хольту ближе, беру в руки фамильное ружье, достаю латунный патрон, разворачиваю. Пытаюсь вставить его в патронник трясущимися руками, а у меня ни в какую не получается. Пальцы словно одеревенели и замерзли. Юный Хольт, рыдая, глядит в моё лицо и всякий раз, вскидывая взгляд, я встречаюсь с ним глазами. И каждый раз у меня в груди всё щемит от боли.            — Прости меня, Хольт… прости меня… п-прости… — я шепчу едва слышно, стискивая зубы. Заряжаю, наконец, чертов патрон и навожу на него дуло. Кажется, будто я не чувствую своего собственного тела, а мои ноги кажутся мне ватными.            — Пожалуйста, Райзен, не делай этого… — маленький Хольт содрогается от рыданий, дергая цепью, и не сводит с меня глаз. А у меня в глотке встает такой огромный ком, который я не могу проглотить. Он душит меня, заставляя хватать холодный воздух, пока мои руки трясутся как сумасшедшие.            — Прости меня, умоляю, Хольт… — я кладу палец на спусковой крючок и, кажется, совсем не нахожу в себе сил на то, чтобы выстрелить. Я забываю о третьем рассвете, я забываю о том, что даю ему шанс на жизнь. Я забываю обо всём. Я думаю лишь о том, что убиваю его. Убиваю его прямо сейчас. И эта мысль меня опустошает.              — Я не виноват. Я ни в чем не виноват, Райзен… — Хольт рыдает, глядя на меня огромными, влажными глазами, а мысль о том, что я убиваю его, тарабанит в моей голове всё громче и громче.            Промозглый предрассветный воздух застывает в легких, народ, столпившийся вокруг, выжидающе затих и кажется, будто вокруг не слышно ничего, кроме поющих птиц и дуновения ветра. Кажется, будто мы с Хольтом сейчас лишь вдвоем. Только он, я и до боли щемящее чувство где-то глубоко внутри.            Мои ватные пальцы плотно сжимают холодное цевьё ружья, а я, задыхаясь, пытаюсь сделать вдох. Аквамариновые глаза маленького Хольта залиты слезами, а бледные губы шепчут из раза в раз:            — Я ни в чем не виноват… я ни в чем не виноват, Райзен… я ни в чем…            Внезапно раздавшийся выстрел гремит у меня в ушах и сшибает юного Хольта с ног. Поначалу я слышу грохот, звенящий и рваный, а затем крик. Такой жуткий крик…            — Ааа… ааа!            Голос толпы замирает, утихает, и остаётся лишь его крик. Крик Хольта. А когда я опускаю глаза ниже, себе под ноги, то вновь сталкиваюсь с ним взглядом — с разорванным лицом Хольта, с его раскуроченным горлом, из которого хлещет кровь. Она хлещет, заливая собой деревянный пол и мои ботинки. Я гляжу на его висящую ошметками челюсть и меня обдаёт холодным по́том.            Что произошло? Как это произошло? Кто сделал с ним это?            — О, Святой Моэн, черт возьми… — проносится в толпе.            — Что творится! — кто-то из толпы восклицает встревожено.            — Мальчик просто растерялся, всё-таки первый раз…            — Ааа! — лишь визгливый, оглушающий крик Хольта нарушает звенящую тишину.            Растерялся? Это сделал я? Я перевожу взгляд на дымящееся дуло ружья, и только сейчас до меня доходит — это и впрямь сделал я. Ни кто-то другой. Это сделал я.            — Держи, не переживай. Сделай это снова, — настоятель Йен протягивает мне ещё один латунный патрон, а я невольно делаю шаг назад и мотаю головой.            — Н-нет… я не могу…            — Райзен, ты хочешь, чтобы он мучился? — настоятель Йен спрашивает спокойно, и вновь протягивая мне патрон, говорит: — подари ему покой. Подари ему новый шанс на жизнь.            — Ааа… кх… — истекающий кровью Хольт, кричит и корчится от боли, пока его глаза, полные ужаса, глядят в пустоту. Его красно-рыжие волосы перепачканы в крови, его светлые глаза залиты кровью. Его кровь, её здесь так много. Она чавкает у меня под подошвой, она осела на моих руках, на моём лице, кажется, даже на моих губах. Её тяжелый, металлический запах стоит в воздухе.            — Подари ему новый шанс на жизнь, Райзен.            Следующий латунный патрон я вставляю в патронник лишь с мыслью о том, чтобы закончить всё это. Я направляю дуло ружья в его раскуроченную голову и, делая глубокий вздох, нажимаю на спусковой крючок.            После того, как гремит выстрел, Хольт замолкает. А я падаю на колени, со свистом втягивая пропахший металлом воздух, пока мои ладони утопают в его теплой крови. Я с силой зажмуриваюсь, до боли, до рези в глазах, лишь бы не видеть этого кошмара. Я слышу, как засуетились жители «Свободы», слышу, как зазвенели цепи до сих пор приковывающие юного Хольта к расстрельной стене, слышу, как они уносят его мертвое тело, слышу тяжелые шаги и прикосновение к своему плечу.            — Иди ко мне, Райзен. Иди ко мне, — папа с теплотой прижимает меня к себе, гладит меня по голове, целует в ухо и только шепчет снова и снова: — я рядом, Райзен. Я рядом, мой мальчик… слышишь? Я рядом. Всё позади.            — Он ведь вернётся? Он вернётся? — я спрашиваю сквозь слёзы, ощущая привкус его крови у себя во рту.            — Вернётся. Хольт вернётся. С третьим рассветом всё будет, как и прежде.            Я ждал третьего рассвета, как не ждал ничего в своей жизни. Я чувствовал вину. Не только перед Хольтом. Пожалуй, перед всей семьей Нойманн. За то, что заставил его страдать. За то, что вышло всё так. И сколько бы я ни пытался остаться наедине с тишиной, я всё равно слышал его крик — болезненный и умирающий. Он по-прежнему звенел у меня в ушах, словно и не желая исчезать. Словно напоминание о том, что мне никогда не стать расстрельщиком. Будто это и не моё предназначение вовсе.            — Возьми, мы должны забрать память о нём, — папа протягивает мне глиняную миску заполненную мясной похлёбкой. В густом мясном бульоне плавают разваренные части тела маленького Хольта, а у меня перед глазами вновь встаёт его бледное, умирающее лицо.            — Прости меня, пожалуйста, прости меня, — я шепчу, глядя в миску.            А к концу посмертного раута, я всё-таки нахожу в себе силы вновь подойти к Грану. Он не сказал мне ни слова с тех пор, как я забрал жизнь его брата. Но ведь это всего лишь моё предназначение. Кто как ни он может понять это?            — Прости меня, умоляю, Гран… прости меня… — я говорю, склонив перед ним голову, боясь поднимать на него глаза, пока между нами повисает эта тяжелая пауза. И с каждой секундой его молчания я чувствую себя всё хуже и хуже. Но затем я ощущаю, как его рука прикасается к моему подбородку и приподнимает его вверх. Я сталкиваюсь с ним взглядом прежде, чем он прикасается к моим губам.            — Спасибо, Райзен.            — Ч-что? — в ступоре я смотрю на него, совсем ничего не понимая.            — Он мог исчезнуть в черном лесу насовсем, но благодаря тебе он вернётся через два рассвета. Разве это не чудо?            — Ты не злишься на меня?            — Ты ведь дал ему второй шанс на жизнь. За что мне на тебя злиться?            — Гран, я думал… я думал…            — О чем ты думал?            — Я думал, ты не простишь меня.            — Ну что за глупости? Я ведь всё понимаю, — Гран растирает своими ладонями мои мокрые щеки и печально улыбается, а я утопаю в его объятиях и потихоньку успокаиваюсь. Но в голове всё равно витает легкая, едва уловимая мысль о том, что беда Нойманнов придёт и за мной и накажет меня за то, что я заставил Хольта мучиться.            Тем не менее, мы ждём его возвращения. По вечерам мы приходим к старой пустой часовне. Только к нашей с Граном часовне и подолгу глядим вдаль, на острые шпили черного леса и частенько гадаем, что же там за ними и куда ушел Хольт.            — Почему он сделал это, Гран? — я спрашиваю, не сводя взгляда с черных шпилей.            — О чем ты?            — Почему Хольт решил уйти в черный лес? Он ведь наверняка знал, что не вернётся. Да, он мал, но это он понимал точно. Все это понимают.            — Хольт всего лишь на всего понял, каково это быть частью семьи Нойманн и не захотел с этим мириться.            — Ты так думаешь?            — Я это знаю. Мы все через это проходим. В его возрасте я тоже хотел уйти в черный лес и никогда не вернуться обратно.            — Это так паршиво… — на секунду я задумываюсь, — даже и не знаю, что бы заставило меня сигануть в черный лес…             — Иногда причины появляются самые необычные, — Гран подсмеивается, говоря это, а затем достаёт из-за пазухи маленький бумажный пакетик, — гляди, что у меня есть, хах…            — Это синие листья? Где ты их достал?            — Они растут у подножия черного леса, — Гран достаёт и разворачивает курительную бумагу, выкладывает на неё дорожку из сухих синих листьев и, облизывая пальцы, делает самокрутку, — попробуешь?            — Что я почувствую? — я гляжу на него заворожено. До сих пор мне не приходилось их пробовать. Но я видел, как их постоянно курила моя мамочка, когда нервничала. А нервничала она почти всегда.            — Ты почувствуешь себя другим человеком, обещаю, хах… — Гран протягивает мне одну из самокруток, вторую зажимает между зубами, — держи.            Оранжевое пламя вспыхивает в наших глазах и тут же гаснет. Мягкий голубой огонёк мягко тлеет в темноте, а делая глубокий вдох, я выдыхаю обратно синий дым, клубами поднимающийся вверх.            — Тебе нравится, Райзен?            — Ммм… о, да, мне нравится… — я говорю блаженно. Кажется, будто с этим синим дымом постепенно уходят все мои печали и грустные мысли. Они поднимаются вверх и растворяются в ночной тиши. После этого всё моё тело, кажется, обволакивает теплой, мягкой волной, а голова становится настолько пустой, что перестаёт существовать всё, кроме того, что видишь перед собой.            — Райзен? Посмотри на меня, — ладонь Грана нежно опускается на моё лицо и, кажется, он — это всё, что я сейчас вижу. Всё остальное перестает быть, просто перестает быть. Есть только Гран, бесконечная теплота и синий дым окутывающий нас обоих.            — Куда всё подевалось, Гран?            — Отсюда исчезло всё лишнее. Всё, что нам сейчас не нужно. Правда, здорово? — улыбка Грана растягивается и становится такой елейной.             Я прикасаюсь самокруткой к своим губам и снова глубоко затягиваюсь, я не свожу взгляда с его бездонных голубых глаз, не свожу взгляда с его лица, а синий дым постепенно заполняет меня теплотой и умиротворением.            Когда я оглядываюсь вокруг, то не вижу ничего, кроме синего дыма и блёклого газового света в углу крошечной часовни. Я мотаю головой и всякий раз сталкиваюсь с взглядом Грана, таким же сладким и таким же блаженным, как у меня самого.            — Хах, какое странное ощущение…            — Тебе хорошо, Райзен?            — Очень, — я киваю ему в ответ, — очень хорошо…            Я чувствую, как его ладонь ползёт с моей щеки к затылку, как его пальцы погружаются в мои густые волосы, чувствую, как он притягивает меня к себе, медленно и совершенно незаметно. Его светлое лицо становится совсем близко, так близко, что я чувствую запах его кожи — аромат смоковницы и полевых цветов. Я кладу свои руки на его плечи и подаюсь Грану навстречу. До тех пор, пока мои губы не сталкиваются с его губами.            Моё сердце не заходится в жутком биении, хотя я понимаю головой, что мы никогда не делали ничего подобного раньше. Мои руки не дрожат от страха. Мне так спокойно. Так спокойно, как не было, кажется, ещё никогда. Я прикасаюсь к его коже подушечками пальцев и ощущаю его так явно, так живо, так близко. А удары моего сердца сейчас можно сосчитать по пальцам одной руки.            Я не задаюсь вопросами вроде «Зачем он это сделал? Зачем я это делаю?», ведь, кажется, будто всё происходит так, как и должно быть. Так, как давно уже должно было быть. Я не отрываюсь от его губ, а он не отрывается от меня. Синий дым пронизывает нас обоих, делая единым целым. И пребывать в этом состоянии так сладко, так спокойно, что я совсем не хочу отрываться от него.            Мои руки скользят Грану под одежду, лаская гладкую, теплую кожу, проводя по груди, по впалому мягкому животу. По-прежнему не отрываясь от его губ, я подаюсь вперед всем телом. Чувствую, как он медленно, но верно, падает назад, а я подаюсь ему навстречу и лечу вместе с ним. Окутанные синим дымом, ночным воздухом и сладким флёром, мы таращимся друг на друга и хохочем, как ненормальные. И глядя в его лицо, я уже и забываю, каким паршивым выдался сегодняшний день.            — Только не говори, что теперь всё изменится? — я спрашиваю шепотом, словно боясь его спугнуть, а Гран накручивает на свой палец длинную прядь моих черных волос и убирает её за ухо, поглаживает кончиками пальцев мой лоб, изгиб носа, касается подушечками моих губ и улыбается так тепло-тепло.            — Что может измениться?            — Не знаю… после того, что только что было, обычно между людьми всё меняется, — я тяну руку к его лицу и мягко поглаживаю его щеку костяшками пальцев, — я не хочу, чтобы и между нами что-то поменялось.            — Ничего и не поменяется. Разве что мы станем лишь ближе.            — Обещаешь?            — Обещаю, — Гран шепчет с улыбкой и легко прикасается к моим губам.            А у меня из головы не выходит одна неприятная вещь. В последнее время я всё чаще кручу её в своей голове. Особенно когда смотрю на Грана.            — Я боюсь за тебя, Гран.            — О чем ты боишься? Поделишься? — Гран спрашивает с улыбкой.            — Это твоя последняя жизнь, что если…            — Всё будет в порядке, — Гран говорит, не дав мне закончить, и вновь глубоко затягивается.            — Тебе не страшно? Даже мне страшно. Неужели тебе нет?            — Я Нойманн, для меня смерть не такая уж и неожиданность.            — Ты знаешь, как потерял свои жизни?            — Нет, — Гран задумчиво мотает головой и не отводит взгляда от ночного неба, — это знают все, кроме меня.            — Разве Нойманны не делятся этим друг с другом?            — В семье Нойманн много табу и это одно из них. Это будет знать даже тот, кто станет следующим пожирателем после меня, тот, кто заберет моё бремя. Но не я.            — Кто им будет?            — Им будет Хольт.            При упоминании его имени, перед моими глазами встаёт его разорванное патроном лицо и ботинки, перепачканные кровью. Я резко зажмуриваюсь и снова глубоко затягиваюсь самокруткой из синих листьев.            — Разве он самый старший из Нойманнов?            — Мия не выкарабкается. Она не может занять место пожирателя.            — Думаешь, она умрёт?            — Я знаю, что она умрёт, с рассвета на рассвет, — Гран говорит об этом тоскливо, но как-то будто бы привычно. Будто уже давно готов к этой неизбежности. А ведь она — его невеста.            Мия уже давно борется с болезнью, от которой и лекарства-то нет. Днями и ночами она лежит и смотрит в потолок, она лихорадит и бредит, её бросает то в жар, то в холод. Старшие Нойманны грешат на беду. Будто она снова пришла в их дом и пытается забрать одного из них. Фру Хильда пытается отпаивать её травяными отварами, но все они понимают, что это бессмысленно. А Йон талдычит, что Мия из прошлой жизни просто пытается связаться с Мией из нынешней жизни, а затем впаривает всем собравшимся листовки с проведением своих сеансов спиритуализма, которые, кстати сказать, пользовались большой популярностью у тех, кто терял свои жизни. Как ни крути, но люди хотели правды, пусть даже иллюзорной.            — Как думаешь, что бы сказал Йон? — я спрашиваю, в глубине души, усмехаясь.            — Какую-нибудь хрень.            — Точно. Какую-нибудь хрень, — я согласно киваю и затягиваюсь. А затем мы долго смотрим на звезды, облокотившись друг на друга.            — Не знаю, что бы я без тебя делал, Райзен… — Гран говорит тихонько и целует меня в висок, — я помню, когда ты подошёл ко мне впервые, а я глядел на тебя и думал, что ты не в своём уме, раз решился на это. Тогда мне это показалось таким безумным. Но ты до сих пор здесь. Иногда я просто не могу в это поверить.            — Я ведь говорил, ваша беда меня не коснется, пока мы вместе.            — Спасибо тебе, — Гран говорит тоскливо, а я прижимаюсь к нему крепче.            — Эй, прекрати это говорить так, будто прощаешься со мной.            — Прости.            — Слушай, а разве Хольт может быть пожирателем? Он ведь и так убежал в черный лес, лишь бы не быть частью всего этого. А вы хотите взвалить на него еще и предназначение? Он ведь совсем умом тронется.            — Это будет уже другой Хольт. Не он прежний.            — Да, но никто ведь не знает, каким он вернется. Что, если он вернется еще более сломанным, чем раньше? Что тогда?            — Тогда эту участь возьмёт на себя Хален, как немного подрастет.            — Что ты чувствуешь, когда делаешь это? Гран?            — Я чувствую боль.            — Боль? Что именно?            — Я не могу говорить об этом. Ты же знаешь.            — Секрет за секрет? — я спрашиваю тихонько, поднимая на него глаза.            — У тебя есть настолько большой секрет? — Гран спрашивает недоверчиво.            — Есть. Ну что, по рукам? — я протягиваю свою руку, а Гран с сомнением заглядывает в мои глаза.            — Сначала ты, а затем я расскажу свой.            — Ну, хорошо… — я подвигаюсь к нему ещё ближе, вплотную, наклоняюсь к уху и шепчу: — ты ведь знаешь, что я стал расстрельщиком. А знаешь, что бывает, когда один расстрельщик передаёт своё предназначение другому расстрельщику?            — Что?            — Я помню всех, кого мой отец забрал на расстрельной стене.            — Так… и что?            — Там был и ты, Гран. На расстрельной стене.            — Я был казнён?            — Тшш, ни то черный лес нас услышит, — я прикасаюсь пальцем к его губам и прислушиваюсь к звенящей тишине. Гран следует моему примеру.            — Наверняка по той же причине, что был казнён и Хольт. Других причин у Нойманнов нет.            — Думаешь, нет?            — А какими они могут быть?            — На расстрельной стене можно оказаться по разным причинам, — я кладу свою голову Грану на колени и поднимаю глаза вверх, на его лицо, спрашиваю тихонько: — ну так, ты мне расскажешь?            — Расскажу… — Гран тяжело затягивается, тушит дотлевшую самокрутку и приближается вплотную к моему уху, — знаешь, что такое агония?            — Я видел, как в ней умирают.            — Здесь всё примерно то же самое, но ты не умираешь. Всю боль, что умерший тащил за собой всю свою жизнь, ты глотаешь на пару секунд, а затем стараешься переварить её быстрее, чем она тебя сожрёт. Вот и всё.            — Мне очень жаль, Гран.            — У каждого из нас свой путь. Так говорит «Свобода»?            — Ты знаешь, почему вам выпал именно такой?            — Все Нойманны это знают, даже если говорят обратное.            — И почему? — я спрашиваю, не рассчитывая на ответ, но Гран всё-таки говорит:            — Я скажу тебе это перед тем, как ты вынесешь мне мозги. Договорились?            — Ну уж нет, Гран, я тебя не потеряю.            — Но ты ведь хочешь знать правду?            — Да, но… не такой ведь ценой.            Несмотря на заверения Грана и печальные прогнозы, Мии на какое-то время стало лучше. А спустя ещё рассвет вернулся и Хольт. Обновлённый, обнулённый, свежий. Он вышел из черного леса абсолютно нагим, а жители «Свободы» встречали его у подножия, недалеко от полей сорго. Они делали «козырьки» из ладошек, чтобы солнце сильно не слепило глаза, и смотрели вдаль, на появившуюся из черного леса фигуру маленького Хольта.            Мы с Граном тоже стояли у подножия. Мы в унисон глядели вдаль и гадали, — каким же он вернётся. Будет ли он прежним или уже нет. Наше дыхание замирало, а мы всё смотрели вдаль.            — Похоже, что-то не так… — говорит кто-то из жителей «Свободы», а я приглядываюсь к нему сильнее.            Что-то и правда не так.            — Что с ним?            — Это кровь? — я вглядываюсь в его силуэт и отчетливо вижу кровавые разводы на его бледном теле. Кровь размазалась по его горлу, груди и правой руке. Хольт идет медленно, а мы встречаем его недалеко от желтой линии, — почему он в крови, Гран?            — Я не знаю.            — Но это ведь не нормально. Он ведь должен был прийти обновлённым.            Чем ближе становится силуэт маленького Хольта, тем отчетливее я вижу его отрешённое лицо и глаза, глядящие в пустоту. Что с ним такое?            Хольт подходит всё ближе, и едва дойдя до нас, он поднимает глаза полные тоски на Грана, а затем устало падает в его объятия, кажется, даже и не узнав его в лицо. А мой взгляд невольно цепляется за его шею. За шрам. Огромный рваный шрам, который я оставил ему, когда выстрелил в него впервые.