Эхо Свободы

«Райзен»

16 лет

           Я гляжу в его знакомые глаза, и они кажутся мне совершенно чужими. Глаза маленького Хольта. Словно оболочка знакомая, а содержание совершенно чужое. Будто это и вовсе не он. Неотрывно он смотрит на меня, не моргая, а затем спрашивает ехидно:            — На что ты уставился?            — Я? — сначала я даже не понял, мне ли он это сказал. В моей памяти прежний Хольт был очень замкнутым и скромным, очень незаметным, услужливым и вежливым даже с теми, кто относился к нему с отвращением и страхом.            — Ну, а кто? Мы здесь одни, если ты не заметил.            — Просто… просто не могу привыкнуть к тебе новому, хах… — я неловко ему улыбаюсь и кошусь на пустой коридор, взглядом выискивая Грана, который ушел в кухню за десертом и пропал.            — А я прежний… каким я был?            — М, как бы это сказать… другим.            — Понятно, что другим. Другим — это каким? — Хольт спрашивает, ерзая на высоком барном стуле и раскачивая ногами.            — Ну… другим, знаешь… — я пожимаю плечами и снова кошусь в коридор, — спокойным и незаметным. Ты был сам по себе, будто тебе никто был и не нужен вовсе. Типа одиночка, понимаешь? Жил будто в своём мире.            — Я что, был сумасшедшим?            — Многие бы так сказали, если честно.            — Почему я совсем никого не помню? — Хольт спрашивает после долгой паузы.            — Ты меня об этом спрашиваешь?            — А кого ещё? Разве ты не мой брат?            — Хах… о, нет. Нет, я не твой брат, Хольт. Ты всё перепутал.            — Хм… — Хольт замолкает, вновь окидывает меня изучающим взглядом, внимательно рассматривая с ног до головы, — тогда что ты здесь делаешь?            — Я пришёл к твоему брату. К Грану. Помнишь Грана?            — Я ничего не помню, ясно? — Хольт оглядывается по сторонам, на убранство гостиной и, поджимая губы, говорит: — я понятия не имею, кто все эти люди.            — Они — твоя семья. Папа Оден и мама Хильда, помнишь? А твой брат Хален? Сестренки, Линн и Фэй, их ты помнишь?            — Ты что, глупый? Я же сказал, что ничего не помню.            — Даже если ты их не помнишь… они хорошие люди. Хорошая семья. Уж я-то знаю.            — Да неужели? Почему тогда у полей сорго, когда я вернулся с той стороны, нас совсем никто не поприветствовал? Они просто злобно таращились на меня и всё. Почему так? Никто из них и слова мне не сказал.            — А… это… ну, знаешь… — я снова вскидываю взгляд на пустующий коридор, но Грана там нет и в помине.            — Что такое, я тебя уже достал?            — О, нет, что ты такое говоришь… — я натягиваю на себя широкую дружелюбную улыбку и стараюсь его отвлечь, — ты точно не хочешь перекусить? Ты так ничего и не съел, как вернулся.            — Ты что, за дурака меня держишь? — маленький Хольт смотрит на меня исподлобья и повторяет свой вопрос: — почему они на нас так смотрели? Что с нами не так?            — Может, мы подождём твоего брата, и он сам расскажет тебе то, что сочтет нужным, что скажешь?            — Расскажу о чем? — внезапно появившийся Гран вызывает у меня огромную долю облегчения. Он ставит на стол тыквенные кексы и крошечные закуски из вяленого мяса и зелени, а затем садится рядом с Хольтом и с любовью треплет его по голове.            — Прекрати так делать, — Хольт отмахивается от Грана и отходит.            — Раньше тебе нравилось.            — Другому Хольту может и нравилось, а мне не нравится, — маленький Хольт садится рядом со мной и, поднимая на Грана взгляд аквамариновых глаз, спрашивает: — что с нашей семьей не так?            — Мы — Нойманны. Вот что не так, — Гран отвечает, пожимая плечами и запуская в рот крошечную закуску.            — Я не понял. Что это значит?            — Мы прокляты. Вся наша семья. И вся «Свобода» сторонится нас, потому что знает это, — Гран говорит это с долей обиды и злости, хотя она и не направлена конкретно на Хольта. Но видно, что у него накипело. Пожалуй, у любого бы накипело, будь он на его месте. Гран подливает в свою чашку сливового вина и глотает в один присест, — они все нас боятся, будто мы прокаженные. Поэтому к нам никто не подходит. Думают, будто с ними случится беда, если они перекинутся с нами парой слов. Долбанные трусы…            — Что значит, к нам никто не подходит?            — То и значит. С Нойманнами не говорят. С Нойманнами не сидят за одним столом. С Нойманнами не строят отношений. Мы гребаные изгои, вот что это значит. И теперь ты один из нас, — Гран говорит, повышая голос, но потом успокаивается, понимая, что сказал лишнего и спрашивает спокойнее: — теперь понимаешь, Хольт?            — Тогда что он здесь делает? — маленький Хольт всё ещё косится на меня, не понимая.            — Я… я не знаю… он сумасшедший… — глядя на меня Гран любяще улыбается и мне становится так тепло от этой улыбки.            Словом говоря, маленький Хольт до последнего не мог принять то, что их семья оказалась за бортом «Свободы», и всё равно так или иначе пытался подходить к другим жителям, пытался общаться, пытался хоть как-то включиться в общественную жизнь нашего маленького городка. Но в ответ на своё любопытство и дружелюбие он не получал ничего, кроме нападок, агрессии и отвращения с их стороны. Едва завидев его рядом, они делали вид, будто куда-то спешат, а матери уводили своих детей прочь, когда рядом с ними вдруг оказывался маленький Хольт. Никто не хотел с ним дружить. Никто не хотел даже смотреть на него. И всякий раз, в слезах возвращаясь домой, Хольт утыкался мне в грудь и спрашивал:            — Что я такого сделал, что со мной никто не хочет говорить?            — Ты не сделал ничего плохого, Хольт, — я гладил его по голове и пытался просто быть рядом, — но ты всё равно несешь ответственность за свою семью, понимаешь?            — Почему я должен? Я даже не помню этих людей!            — Потому что вы одна семья. Потому что так принято… потому что… — честно говоря, я и сам не понимаю, почему мы должны быть в ответе за людей, которые нас создали. Разве не должно быть как-то наоборот? — потому что по-другому мы не можем, Хольт.             — «Свобода» — дурацкое место и я не хочу здесь находиться, — в конце концов, вынес свой вердикт Хольт и сел напротив меня, в обиде опустив голову.            — «Свобода» наш единственный дом.            — Ты так думаешь? Может где-то есть ещё какие-нибудь дома.            — Может и есть, но никто их никогда не встречал.            — Никто даже не пытался?            — Пытались, почему же нет. Многие бежали в черный лес в поисках нового дома. Но все они, так или иначе, вернулись обратно в «Свободу».            Маленький Хольт посмотрел на меня измученно и больше ничего не говорил. А остаток ночи я так и провёл в мыслях о новом доме. Интересно, его и правда больше нет нигде, кроме «Свободы»? Неужели «Свобода» это всё, что у нас есть? Но ведь те, кто теряет все свои жизни, куда-то, в конце концов, попадают? Попадают ли они в новый дом или исчезают насовсем? Что там, на той стороне?             Эти мысли не дают мне уснуть. Поначалу я ворочаюсь часа два кряду, а затем подолгу брожу взад-вперед, пока, в конце концов, не спускаюсь вниз, к маленькой летней терассе, что расположилась на заднем дворе дома семьи Нойманн. Я часто оставался у Нойманнов с ночевками. Мне было приятно находиться рядом с Граном, а им всем было приятно от того, что под крышей их дома они видят хоть кого-то из «Свободы». Фру Хильда, кажется, считает меня одним из своих детей, настолько она дружелюбна, гостеприимна и по-матерински тепла. Всякий раз, когда я переступаю порог дома Нойманнов, она встречает меня с тонной закусок, сделанными вручную, с теплой улыбкой и любовью, которой я не встречал у своей родной мамы.            За эти годы мы и правда очень породнились, хотя я, как и прежде, всё ещё скрывал свои вылазки к Нойманнам. Папа был единственный, кого я не хотел расстраивать этим. В конце концов, я принял решение держать наши отношения с семьей Нойманн в тайне. Пожалуй, так всем будет спокойнее.            Однако, сегодня я увидел кое-что странное. И «странное» здесь не самое подходящее слово, будем честны.            Меня привлёк шорох, доносящийся из летней терассы. Шорох и шепот. Я пригнул голову и прищурил глаза, присматриваясь к темноте. Я видел, как фру Хильда раздвинула руками густые заросли живой изгороди и протиснулась сквозь них, словно в дверной проём. Кусты дрогнули и застыли. А я, не теряя времени, проследовал за ней, так же подойдя к месту, где только что стояла она. Я запустил руки в зеленые заросли и раздвинул, шмыгнув вперед. Проход вывел меня к узкой дорожке, уже давно кем-то протоптанной. Силуэт фру Хильды становился всё дальше от дома семьи Нойманн, маленький и темный, он всё отдалялся, а я всё шел по её стопам, стараясь не привлекать к себе внимания.            И чего ей взбрело в голову выходить из дома по ночам?            Она держала перед собой маленькую газовую лампу и, не оглядываясь по сторонам, мелко семенила по вытоптанной тропинке. Уверенно, будто делала это далеко не раз. А я держался от неё на расстоянии и двигался лишь тогда, когда свет крошечного фонаря превращался в маленькое яркое пятно вдалеке. Я шел на его свет, будто мотылек. И, в конце концов, он привёл меня к старой мукомольной мельнице, стоящей неподалеку от дома Нойманнов.            Когда-то здесь кипела жизнь, мельники занимались помолом. За сутки на жерновах размалывали до четырехсот пудов зерна. Тут же неподалеку стояла небольшая пекарня, где пекли свежий хлеб для всей округи. Со временем крылья прохудились, дранка облезла и жизнь покинула это место.            Но, кажется, для кого-то она закипела здесь вновь.            Свет маленького фонаря исчезает, когда фру Хильда оказывается внутри старой мельницы, а я не перестаю идти по её стопам, в надежде выяснить, какого черта ей здесь понадобилось. Знаю, Нойманны были странными, но эта странность выбивалось из других привычных странностей Нойманнов.            Когда я оказался на пороге старого здания мельницы, я услышал отдаленные голоса. Она была там не одна. Я мягко ступал по старому запыленному дощатому полу, стараясь не выдать себя. Шепот становился громче, а фразы отчетливее. Я прислушивался к звенящей тишине и моё сердце от любопытства замирало.            — Я так скучал по тебе… — знакомый голос, шорох одежды и звуки поцелуев, а моя голова словно наполняется ватой.            — Я едва смогла вырваться.            — Тебя кто-нибудь видел?            — Нет, меня никто не видел… хах… — голос фру Хильды кажется таким влюбленным и сладким, она мягко усмехается, и я снова слышу шорох одежды, звуки влажных поцелуев, легкий влюбленный смех.            Моё сердце замирает, застывает, оно разбивается вдребезги, когда я слышу его голос.            Я закрываю ладонью свой рот и стараюсь не дышать, прислонившись к холодной стене. В моей голове всё ещё звучит его голос. И лишь их тени колышутся на дощатом полу, колышутся в свете мягкого света фонаря, а кровь в моих ушах грохочет, грохочет, грохочет.            — Я люблю тебя, Хильда… так люблю тебя…            Голос моего папочки звучит так томно, так болезненно-сладко, что у меня в груди всё сжимается. Я скатываюсь по стене, и это противное чувство заполняет меня собой. Такое тягучее, ноющее, колющее, ревностное. До сих пор папочка только мне говорил нечто подобное. До сих пор только я был всем его миром. До сих пор всё было иначе.            Жаркие придыхания, влажные признания в любви, скрип деревянных половиц и колышущиеся тени, они сливаются воедино, а я не нахожу в себе сил подняться и заявить о себе. Заявить об этом гнусном чувстве, заполняющем меня до краёв. Заявить о ревности, медленно пожирающей меня с каждой секундой лишь сильнее. Я с силой стискиваю зубы, а стон фру Хильды звенит у меня в ушах, страстный, хриплый и горячий.            Не в силах слушать это, я покидаю чертову мельницу. Я возвращаюсь пустынной, узкой тропой прямиком до нашего дома, словно обремененный грузом чужой тайны. И мне не паршиво от того, что папочка обманывает нашу маму. Мне паршиво от того, что он обманывает меня. И уложить в голове это сложнее всего.            Я ждал его до самого рассвета, так и не сомкнув глаз. Я ждал его с единственной мыслью разрушить эту долбанную тайну. Я ждал его, глядя на пустой горизонт. Пока солнце не начало вставать. Я ждал его.            — Оу, ты сегодня встал так рано, Райзен? — папин удивленный взгляд сталкивается с моим, и я вижу в нём тревогу.            — Не так рано, как ты, папочка, — я вскидываю глаза на его покусанные губы, на его взъерошенные волосы. И почему я никогда не замечал этого раньше?            — У тебя что-то случилось, Райзен? — папа садится прямо напротив меня, приближается к моему лицу и нежно касается губами моего лба, а я отсюда ощущаю запах фру Хильды. От поднимающегося чувства ревности мне хочется оттолкнуть его со всей силы, но вместо этого я говорю:            — Как прошла твоя ночь?            — Всё… всё прекрасно… — папа проводит пятерней по своим черным волосам и неловко улыбается мне, — а у тебя? Тебе удалось поспать?            — Нет, не удалось.            — Тебя что-то тревожит, Райзен?            — Вообще-то есть кое-что, — я киваю, не сводя с него глаз.            — Расскажешь мне?            — Да… ну, конечно… я ведь всё тебе рассказываю, да?            — Ну, по-другому у нас не бывает, хах… — папа лукаво улыбается, а я всё ещё думаю о том, какой же он всё-таки обманщик.           — Да, действительно… я всё тебе рассказываю… — я опускаю голову, прикусываю нижнюю губу и на нервах в кровь раздираю свои пальцы, — а почему… почему ты мне нет?               — Что ты имеешь в виду?            — Я всегда думал, будто у нас с тобой нет секретов.            — Так и есть, Райзен… — папа двигается ко мне ближе, берет мои руки и нежно сжимает их в своих теплых ладонях. Его зеленые глаза блестят в свете нового солнца.            — Ничего подобного, — я говорю тихо и чувствую, как поперек глотки встает горький, горький ком, — когда ты собирался мне рассказать? Ты вообще собирался?            — Рассказать о чем? — а папа до последнего продолжает делать вид, будто он не понимает, в чем дело.            — О вас с фру Хильдой, — я говорю и не свожу с него глаз. Я вижу, как расширяются его зрачки, каким напуганным становится его взгляд, вижу, как он меняется в лице, а затем отворачивается, но не спешит отвечать, — ты мне не ответишь?            — Райзен, это… объяснить это не сложно, ты ведь и сам понимаешь.            — Как давно?            — Очень давно.            — Почему ты мне не сказал?            — Не хотел быть для тебя паршивым примером.            — Мама знает?            — Нет. Я не знаю… вряд ли…            — Ты любишь её? Фру Хильду, любишь?            — Люблю.            — А меня? Меня ты любишь?            — Райзен, моё отношение к ней не меняет моего отношения к тебе. Что за вопрос? — папа говорит это и вновь берет в свои теплые ладони мои хрупкие кисти, а перед моими глазами снова всплывают их темные образы на дощатом полу.            — Ты отдаляешься от меня, — я говорю с большой долей обиды и стараюсь отвернуться в сторону, а папа прикасается своей теплой ладонью к моей щеке и, заглядывая в мои глаза, говорит:            — Мы всегда были близки и будем, и никто этого не изменит. Ты ведь понимаешь это не хуже меня. Зачем ты так себя ведешь, Райзен?            — Ты так отчаянно запрещал мне видеться с Граном, пугая тем, будто их беда нас коснется, а сам… — я пытаюсь подобрать наименее обидное сравнение, но на ум ничего не идет.            — Я не хотел, чтобы ты узнал обо всём этом.            — Ты кругом мне лгал.            — Да, я виноват. Я должен был сказать, но… — папа подбирает слова, а выражение его лица становится таким виноватым, что на мгновение мне становится его жалко, — я не хотел, чтобы ты думал, будто что-то изменилось.            — А сейчас? Что-то изменилось?            — Нет, ничего, — папа печально улыбается и прикасается губами к моим рукам, — я люблю тебя так же, как любил всегда, Райзен.            — Тогда разреши мне сегодня остаться с тобой.            — Хорошо, — папа, виновато улыбаясь, соглашается. Другого выбора у него в этих условиях и нет вовсе.            Впервые за долгое время я оказываюсь в его спальне. Я уже и забыл её запах. Забыл ощущение шелковой ткани на своих пальцах. Забыл, каково это, засыпать с ним рядом. Забыл тепло его тела. Я медленно стягиваю с себя белоснежную, хлопковую рубашку и, оставляя её на полу, мягко ложусь на постель. Она скрипит подо мной, а я двигаюсь к нему ближе, так близко, как только могу. Папины глаза блестят в свете раннего солнца. Они скользят по моему лицу, пока я двигаюсь к нему вплотную. Прошло уже так много лет с тех пор, как я был маленьким. С тех пор, как постоянно тайком от мамы пробирался в его спальню, чтобы вместе уснуть. Кажется, это было так давно.            — Я скучал по тебе, папочка, — я говорю, вспоминая себя маленького, но сейчас даже мой голос звучит слишком взросло, да и эта постель кажется такой маленькой для нас двоих. Как же быстро летит время.            — Ты злишься на меня? — папа спрашивает аккуратно, убирая за ухо мои длинные, черные пряди, а я лежу на его груди и не могу отвести от него взгляда. Кажется, будто я не могу разозлиться на него, даже если бы сильно захотел.            — Я чувствую не злость.            — Тогда что?            — Я чувствую ревность. И мне она не нравится.            — Райзен, хах… — папа, будто облегченно усмехается и поглаживает меня по щеке, — ну что за глупости? Ты ведь мой сын, ближе тебя у меня никого нет.            — Ты, правда, в это веришь? — я спрашиваю тихонько и мягко еложу своей щекой об его жесткую ладонь, касаюсь её губами и не свожу с него взгляда.            — В это не нужно верить, ведь это так и есть.            Мой взгляд останавливается на его покусанных губах, и на секунду я чувствую нечто, похожее на зависть. Зависть к тому, что фру Хильда была так к нему близка, как я никогда не был. В голову лезет воспоминание о том, как папа впервые меня ударил, когда я попытался стать к нему настолько же ближе. Но ведь тогда я был просто ребенком? Так?            — Скажи, что любишь меня, папочка?            — Я люблю тебя, Райзен, — папа говорит это так искренне и так любяще, как только может, а я двигаюсь к нему ближе, еще ближе, касаясь носом его подбородка. Я глубоко втягиваю его родной запах и шепчу:            — Меня до безумия пугает мысль, что ты можешь быть чьим-то ещё, — я шепчу горячо, влажно, вновь прикасаясь носом к его подбородку, — без тебя я словно один. Совсем один. И это ужасно страшно. Ты ведь меня не оставишь?            — Я всегда буду рядом, Райзен. Ты же знаешь это.            — Ты… ты не оттолкнешь меня? — я спрашиваю осторожно, не моргая и, кажется, будто всё вокруг замирает вместе с моим собственным сердцем.            — Я никогда тебя не оттолкну, Райзен.            — Правда? — я шепчу едва слышно и слышу такой же, едва уловимый ответ:            — Правда.            Мой взгляд скользит по его лицу, по его прямому, едва вздёрнутому носу, похожему на мой собственный, по его припухлым губам, и это ноющее чувство зависти с каждой секундой растет во мне, будто огромный ком. А когда оно становится совершенно невыносимым, я медленно двигаюсь к нему ближе и, приоткрывая рот, вплотную припадаю к его мягким губам, не переставая смотреть в его глаза, в которых, кажется, застыл ужас.            Грохот, раздавшийся за спиной, я даже не сразу услышал. Я и не понял, что это упало. Но я отчетливо услышал мамино всхлипывание, а затем столкнулся с выражением её лица, опустошенным и совершенно ничего не понимающим.            И казалось, будто в тот момент её мир рухнул.