Эхо Свободы

«Райзен»

16—17 лет

           Разорванное легкое платье повисло рваными лоскутьями на её груди. Сдавленные тонюсенькие запястья посинели. На её горле отпечаталась россыпь красных вмятин от моих пальцев. Её крик, срывающийся и охрипший от ужаса, давно застрял у меня в ушах. Подошвами своих ботинок я ощущаю маленькие фарфоровые осколки, они хрустят у меня под ногами, превращаясь в пыль.            — Хватит! Прекрати! — мамочка извивается подо мной и просит, но из-за оглохших ушей я её совершенно не слышу. Ее нижнее белье звучно трещит под моими пальцами, а ее крик закладывает мои уши. Я развожу ее ноги и прижимаюсь к ней сильнее, а она не перестает смотреть на меня перепуганными стеклянными глазами.            Я опускал на неё взгляд и смотрел так, как смотрел всегда на неё он — мой папа. Что он видел всякий раз, как был с ней так близок? Что он видел? Видел ли он ту же ненависть или нет?            — Умоляю… остановись, Райзен…            Косметика на её лице размазалась и растеклась, её щеки блестят от слез в свете подвесной лампы. Я наклоняюсь к ней ближе, к самому её лицу, высовываю язык и слизываю солёную влагу. Мамочка тут же отворачивается, начиная надрывисто рыдать охрипшим плачем. А я прижимаюсь к ней ближе. Ещё ближе. Так близко, будто смогу почувствовать её любовь хотя бы сейчас. Я втягиваю носом запах её кожи, и он схож с запахом её простыней, с запахом её спальных наволочек, в которых я утопал носом долгими одинокими вечерами, представляя, будто она рядом.            А сейчас она была рядом. И никакой любви я по-прежнему не чувствовал. Выходит, я совершил ошибку?            — Пожалуйста… остановись…            Ножки деревянного стола ёрзают по дощатому полу, их скрип доносится до меня с каждым новым толчком. Её дыхание становится тяжелым и рваным, будто она куда-то очень и очень долго бежала. Даже будучи со мной единым, она как-будто пыталась далеко-далеко убежать, но так не смогла.            — Хватит… прошу, хватит…            В конце концов, хуже, чем раньше быть уже не могло. Я понял это по её взгляду сразу после того, как отпустил. Она смотрела на меня так же, как и всегда. С такой же ненавистью, что и раньше. С таким же отвращением, что и раньше. Так, будто на большее была просто не способна даже после того, что я сделал.            — Какая же ты тварь, — мама сидела на полу, смотрела сквозь меня и повторяла это из раза в раз, а я сел напротив неё, протянул одну из самокруток и произнёс:            — Ты была права… Ты и правда не моя мать.            Мама не сказала о случившемся никому. Даже папе. Если раньше, встретившись, мы перекидывались короткими взглядами, то сейчас она предпочитала не смотреть на меня вовсе, а зачастую и не сталкиваться без повода, и повода она никогда не находила.            — У тебя ведь есть невеста, да, Райзен? — папа спрашивает об этом уже не в первый раз.            — Есть, в чём дело?            — По обычаям «Свободы» должен быть сыгран свадебный ритуал.            — Да, но… ты ведь знаешь, что она ещё слишком мала.            — Райзен, ты ведь понимаешь, что если будешь тянуть слишком долго, то настоятель Йен подберет тебе кого-то другого, кто соответствует возрасту?            — Моей невестой будет Эир и никто другой.            — Почему ты это делаешь?            — Потому что я дал ей обещание.            — Райзен, — папа мягко берет мою руку и нежно перебирает мои длинные пальцы, — выбери того, кого действительно любишь, слышишь? Не порти себе жизнь.            — Боюсь, что свадебный ритуал будет просто невозможен, если я выберу того, кого действительно люблю, — я тоскливо ему улыбаюсь, а он смотрит на меня, кажется, со знакомой печалью. В моей памяти всплывает каждый его уход из дома тайком, и этот пресловутый вопрос буквально лезет наружу, — а ты? Ты испортил себе жизнь?            — Что ты имеешь в виду?            — Выбрав маму — ты испортил себе жизнь?            — Ну, что ты такое говоришь… мы с твоей мамой…            — Никогда не любили друг друга… — я договариваю за него, а он какое-то время даже не спорит со мной, просто смотрит в мои глаза, а мне и так становится всё понятно.            — Не допускай моих ошибок, Райзен.            Глядя в тот момент на отца, я кое-что понял. Почему сделал это с мамой. Я хотел вернуть ему ту боль, что он доставил мне своей связью с фру Хильдой. Будто бы ответив ложью на ложь, мы были бы в расчете. Но ведь это было не так?            Совсем скоро состоялся наш с Эир свадебный ритуал. Настоятель Йен позволил ему случиться, не смотря на увещевания всех прочих жителей «Свободы». Совсем юная, малышка Эир стояла передо мной, влюблено подняв взгляд и в её глазах, казалось, застыл весь мир и этим миром был я.            Моя кровь разливалась по её горлу, а её оседала на моих губах и в этот момент мы становились чем-то единым, чем-то вечным.            — Храните друг друга, и пусть ваша кровь живёт вечно, — настоятель Йен выказал нам своё последнее напутствие, я сделал шаг вперед, прикоснулся губами к её лбу, оставив кровавый след, и любяще прошептал:            — Я тебя сберегу, Эир, обещаю.            Эир была самой юной из невест «Свободы», маленькая, хрупкая и совершенно невинная, а я, держа в своих ладонях её крошечные ручки, так боялся её разбить. Она подняла на меня глаза, высоко запрокинув голову, а затем обняла за талию, словно ребенок и счастливо произнесла:            — Я обязательно стану для тебя лучшей, Райзен.            С тех пор, как Эир стала частью семьи Нортхайм, мамочка то и дело ходит за ней по пятам и нашептывает ей всякие глупости. А как-то посреди ужина она даже сказала, что та взяла в мужья чудовище. Иногда она уводит Эир в свою спальню или подлавливает в коридоре и говорит, что той просто необходимо бежать отсюда, если она хочет сохранить свои жизни, своё здоровье и свой рассудок.            Мамочка так говорила, казалось, потому лишь, что теряла свой собственный рассудок, с каждым днём от которого оставалось всё меньше и меньше. Папочка проводил всё больше времени с фру Хильдой, вероятно не желая его проводить в доме Нортхайм, ведь обстановка здесь накалялась с каждым днём всё сильнее.                      — Почему она так говорит о тебе, Райзен?            — Мамочка в последнее время сильно хворает. Один Святой Моэн знает, что за картины рисует ей ее воспаленное воображение, — я отвечаю, праздно улыбаясь, и подкидываю в огонь еще порцию сухого хвороста. Яркое пламя вспыхивает в глазах Эир, в глазах сидящего рядом Сиэна, который не сводит с меня взгляда, и с тоской спрашивает:            — Думаешь, она поправится?            — Обязательно поправится, вот увидишь.            — Я переживаю за неё, Райзен… Мамми изменилась… очень сильно изменилась… — Сиэн говорит об этом, с грустью глядя в огонь, и на мгновение мне становится его жаль. Его болезненная к ней привязанность наверняка однажды сыграет с ним злую шутку.            — Наша мамочка выкарабкается. Как и всегда, Сиэн… — я с теплотой его обнимаю и целую в висок, — кроме того, это далеко не последняя её жизнь.            Однако, то, что мы все считали болезнью, на деле оказалось кое-чем совершенно иным. Она с трудом вставала с постели, жаловалась на ломоту в костях и могла выскочить прямо из-за стола от внезапно нахлынувших на неё приступов тошноты. Аппетит её покидал, а головные боли становились всё более невыносимыми. Мамочка стала раздражительной и нервной. Впрочем, не сказать, что за долго до этого она отличалась большим спокойствием.            Очень скоро, когда терпеть стало невмоготу, она подошла ко мне, схватила меня за ворот и, рыдая, произнесла:            — Это всё ты. Ты поселил во мне тьму.            — Я тебя совсем не понимаю, мамочка, — я переспрашиваю, прикасаясь пальцами к её влажным щекам и растирая слезы, а её сдавленный шепот словно застревает у неё в глотке.            — Эта тварь внутри меня… это всё ты… — мамочка шепчет отчаянно, а я опускаю взгляд ниже, к её животу, на который она положила пятерню. Её покрасневшие стеклянные от ужаса глаза уставились на меня, не моргая, а мой взгляд бегает от её убитого ужасом лица к её вспухшему, явно выделяющемуся животу.            — Ты хочешь сказать… — моё сердце начинает колотиться, как проклятое, когда мне в голову приходит эта мысль. У меня поначалу даже не хватает духу, чтобы произнести это вслух, но вскоре я нахожу в себе силы и спрашиваю едва слышным полушепотом: — ты… ты беременна, мамочка?            — Я тебя… ненавижу… тварь… какая же ты тварь… — её голос превращается в вой, в лай, в сдавленный горем и болью скулёж, а этот жуткий, до сих пор незнакомый мне восторг растет во мне лишь сильнее. Я прикасаюсь к её животу и, не сводя с неё глаз, лишь спрашиваю:            — Я что… скоро стану папочкой? Хах… — когда я спрашиваю, широко улыбаясь, мамочка падает на колени и начинает, завывая, рыдать. Она колотит сбитыми кулаками дощатый пол и ревет горько-горько, пока её тонкие, светлые пряди прилипают к взмокшим щекам.            После того, что я узнал, в моей голове поселилась странная, зыбкая мысль, будто у нас с ней ещё есть крошечный шанс наладить наши безнадежные отношения. Мне всё кажется, будто после того, как появилось нечто, связывающее нас двоих, появится и шанс того, что ещё не поздно всё изменить. Я искренне верю, будто совсем скоро и мамочка всё поймёт и сможет, наконец, взглянуть на меня иначе. Будто сможет разглядеть во мне что-то, чего не видела на протяжении всех этих лет. Ведь внутри неё теперь жила часть меня, и разве это могло не оставить свой след?            — Я позабочусь о тебе, мамочка, — я хлопочу с декоративными подушками, подкладываю одну из них ей под бок, чтобы ей было мягче, а в ответ она с силой отталкивает меня и кричит, что есть мочи:            — Убирайся отсюда к черту! Я видеть тебя не могу, ублюдок! — её оглушительный, хриплый крик дребезжит у меня в ушах, а я всё равно не унимаюсь. Ну, разве я теперь могу оставить её без помощи?            — Может, ты хочешь чего-нибудь перекусить, мамочка? Как на счет твоих любимых хрустящих хлебцев?            — Проваливай отсюда! Проваливай, блядь! Я не хочу тебя видеть! Я не хочу видеть твоё гребаное лицо! СЛЫШИШЬ!? УБИРАЙСЯ! — мамочка в ярости машет руками, она царапается и толкается и не перестаёт кричать: — я ненавижу тебя, тварь! НЕНАВИЖУ!            — Хорошо… ладно… я приготовлю для тебя всё, а Сиэн принесет, договорились? Ты должна поесть, мамочка, слышишь? Тебе нужно набираться сил.            Мамочка совершенно меня не слышит, она хватает с прикроватной тумбочки пустую глиняную чашу, и с силой швыряет в мою сторону. Та пролетает мимо моего лица и разбивается вдребезги, звонко стукнувшись о стену. На мгновение в её спальне повисает звенящая тишина, а затем её тихим плачем наполняется затхлое помещение спальни.            Каждый день я варил моей мамочке куриные бульоны, маленькие ягодные десерты, которые она так любила, и не отходил от её постели. Даже не смотря на её крики, даже не смотря на её озлобленный, полный ненависти взгляд, даже не смотря на её отвращение ко мне, не смотря на её слёзы и битую посуду, я приходил к ней снова и снова, согревал в своих теплых ладонях её холодные руки и не переставал говорить, как люблю её. Как всё ещё люблю её.            А она глядела на меня волком, её зубы скрипели от злобы, покрасневшие от слез глаза смотрели на меня с ненавистью, и клянусь, будь у неё под рукой оружие — я уже был бы мёртв.            — Не приходи сюда больше… я не хочу тебя видеть. Ты мне никто, ясно!? Я не хочу видеть тебя здесь!            — Я ведь просто хочу позаботиться о тебе, мамочка… Позволь мне просто позаботиться о тебе.            — УБИРАЙСЯ ВОН!            Сколько бы я не проявлял свою теплоту, мамочка оставалась непреклонна. Видеть она меня не желала. А в своей спальне была рада исключительно Сиэну, который приходил к ней каждый день, который утирал её слезы и успокаивал её после моих частых приходов.            — Райзен, мамми вовсе не больна, — Сиэн говорит с восторгом, его зеленые глаза радостно блестят, — она беременна, представь! Хах… у нас с тобой скоро будет братик или сестренка, правда, здорово?            — Братик или сестренка? Хах… ты прав, это здорово… — я треплю его по волосам и широко улыбаюсь. Мамочка не сказала Сиэну правды. Мамочка вообще никому правды так и не сказала. Теперь это был только наш с ней маленький секрет. Единственное немногое, что было между нами.            Надо сказать, что папа отреагировал на её беременность без доли удивления. Напротив, я бы сказал, был счастлив той мысли, что в семье Нортхайм будет прибавление. Новый будущий расстрельщик нам не помешает. В будущем он будет нашим маленьким билетом на ту сторону. И всех в семействе Нортхайм это вполне устраивает.            Я запускаю свои длинные пальцы в мягкие, шелковистые волосы Эир и прочесываю её белокурые локоны по всей длине, собираю их в густую, пышную косу, а она глядит в отражение зеркала в моё лицо и не перестаёт улыбаться. Её большие, кукольные голубые глаза любяще сверкают, а я не могу сдержать улыбки и, прикусывая губу, улыбаюсь ей в ответ.            — Скажи Райзен, мы настоящие супруги?            — Ну конечно, у нас ведь был свадебный ритуал. Почему ты спрашиваешь?            — Ритуал был, да… но ведь… первой ночи не было… — Эир говорит об этом смущенно, но всё равно не сводит с меня глаз.            — Да, но это ведь ничего не меняет… — я перетягиваю её косу длинной белой лентой и делаю небольшой бант, кладу свои теплые ладони на её хрупкие плечи и целую в макушку.            — Но настоятель Йен говорит, что первая ночь обязательна, что только после неё становишься настоящей семьей.            — Да, с настоятелем сложно спорить.            — Вот именно.            — Эир, крошка, ты знаешь… ты еще слишком мала, а я… я очень боюсь сделать тебе больно и нарушить своё обещание, — я присаживаюсь на корточки, чтобы быть с ней одного роста и добавляю: — а наша с тобой семья и так самая настоящая, а знаешь, почему?            — Почему, Райзен?            — Потому что я тебя по-настоящему люблю. Потому что ты — мой выбор и ничей больше. А это значит многое.            Крошка Эир счастливо улыбается и обнимает меня за шею обеими руками. Я прижимаю её к себе ближе и втягиваю цветочный запах её волос. Малышка Эир младше меня на четыре года и ниже на две головы и любой из жителей «Свободы» сказал бы, что наш брак не имеет смысла, будь на моем месте кто-либо иной.            Но это я. А со мной всё иначе.            Я укладываю крошку Эир в постель, прикасаюсь губами к её мягкому лбу, укрываю теплым покрывалом, гашу лампу и шепчу на ушко:            — Засыпай, милая. Я скоро вернусь.            А уходя из дома под покровом ночи, я бреду через пустые улочки, мимо уснувших домов, вперед, через кусты смоковницы, через оградки, поросшие сорной травой к нашей старой часовне, к свету газовой лампы, к теплу его губ и любимому запаху полевых трав.            Не мешкая ни секунды, я запускаю свои пальцы в его пламенные, рыжие волосы и припадаю губами к его мягким губам, я прижимаюсь к нему с силой, со страстью, с жадностью, так, будто я его больше никогда не увижу. Я стараюсь насладиться каждым коротким мигом, проведенным с ним рядом, каждым его прикосновением, каждым легким поцелуем. Я запускаю руки под его рубашку, а он с нежностью прикусывает мои губы, а мне не под силу оторваться от него даже на мгновение. Я хватаю ртом свежий летний воздух и говорю, задыхаясь:            — Я так скучал по тебе, Гран… мне так больно, когда ты так далеко… — я вновь прикасаюсь к его губам, забираюсь к нему на колени и медленно ёрзаю, пока мои пальцы разбираются с его ремнем.            — Мы не виделись всего неделю, а словно прошла вечность… — Гран с тоской заглядывает в моё лицо, его взгляд скользит по мне, по моим губам, словно пытается вдоволь насмотреться и запомнить.            Последнее время нам с Граном удается видеться крайне редко, из-за положения моей мамочки, из-за свадьбы, из-за того, что в семье Нортхайм всё слишком быстро переменилось. И всякий раз, когда нам удавалось урывками увидеться, эти встречи ощущались как нечто исключительное. Как что-то, что мы делаем в последний раз.            — О, Гран… — я запускаю руку ему в штаны, нащупываю ладонью его член и мягко сжимаю, — если мы будем видеться так редко, я и позабуду какой ты на ощупь.            Я склоняюсь ниже и прикасаюсь к нему губами, провожу влажным языком по всей длине и погружаю себе в рот, а тонюсенький, нежный стон Грана разносится, кажется, по всей округе. Он запускает пальцы в мои волосы и подается вперед, а я крепче прижимаюсь к нему и не выпускаю его из рук.            Спустя долгие дни я снова чувствую его так же близко, как и раньше. Спустя дни я вновь ощущаю его внутри себя, он двигается так плавно и так сладко, так медленно, словно растягивая момент. Гран сжимает мои бедра и мягко-мягко входит, а я подаюсь ему навстречу и делаю глубокий вдох, и кажется, будто мы вместе в нём таем. А затем он так же медленно вынимает из меня свой член, а я так же медленно выдыхаю, а затем всё повторяется вновь и вновь. И вновь. Пока теплый летний воздух не наполняется запахом наших тел, легкой сладостью и бесконечной любовью.            — Что, теперь ты снова пропадешь, Райзен? — Гран спрашивает с печалью, нежно перебирая пальцами мои волосы, а я лежу на его плече, ласково вожу кончиками пальцев по его губам, и мне безумно хочется его снова.            — Ну уж нет, боюсь, я столько не выдержу.            — Да прямо-таки? — Гран усмехается едко и спрашивает: — а как же твоя невеста?            — Эир ещё слишком мала, сам знаешь… она такая маленькая и хрупкая, что даже когда я просто обнимаю её, я боюсь её сломать.            — Почему настоятель Йен разрешил тебе взять её в жены?            — Может, я у него на хорошем счету, как знать, хах… — я усмехаюсь и прикасаюсь губами к его щеке, я покрываю легкими, нежными поцелуями его кожу, точеные скулы, аккуратный носик, медленно втягиваю запах его кожи и чувствую себя таким безумно счастливым, просто словами не передать, честно.            — Оставьте меня…            — Ты слышал? — Гран спрашивает, прислушиваясь, и мы сталкивается глазами.            — Что это было? — я поднимаю голову и тоже прислушиваюсь к звенящей, ночной тишине. А совсем скоро этот голос звучит вновь.            — Что вы делаете… куда вы…            — Кажется, это внизу… — Гран подбирается ближе к бортику часовни и выглядывает вниз из большого смотрового окна, — там внизу, смотри…            — Куда вы меня ведете? Йен? Что происходит? — женский напуганный голос, он звучит прямиком из-под низа, с тропинки ведущей мимо часовни. Я подвигаюсь ближе к Грану и тоже выглядываю из окна. Внизу четыре силуэта — молодая женщина, облаченная в белое и три человека в черных одеждах. Они ничего не говорят, но я слышал, как она назвала его имя. Йен.            — Думаешь, это настоятель Йен? — я спрашиваю шепотом, а Гран сильнее впивается своими пальцами в деревянные бортики старой часовни.            — Какого черта здесь происходит?            — Йен, пожалуйста, что ты делаешь? Кто эти люди? — женщина в белом то и дело останавливается, пытаясь узнать, но люди в черном подталкивают её снова и снова, ничего так и не отвечая. Настоятель Йен идёт позади неё, он положил свою руку ей на плечо и подталкивает вперед.            — Куда они её ведут, Гран?            — Уверен, что хочешь знать? — Гран щурится, приглядываясь вдаль. Они прошли мимо часовни и теперь держали путь в сторону полей сорго, за которыми начинался черный лес.            — Ты думаешь, они…            — Да… — Гран мотает головой и поджимает губы, а я не свожу с него глаз.            — Может быть, старине Йену захотелось синих листьев… мало ли зачем они могут идти к подножию черного леса.            — Думаешь, настоятель пошел бы за синими листьями лично? Неужто у него мало помощников? — Гран не сводит глаз с горизонта, к которому приближались настоятель Йен, молодая женщина и двое, облаченных в черное.            Крики этой женщины снова приводят нас в чувство, и чем громче она кричит, тем меньше версий происходящего у нас остается. А в какой-то момент она и вовсе перестает кричать, но сюда всё равно доносятся отдаленные отголоски и глухое мычание. Я хватаю Грана за руку, сжимаю крепко и говорю твердо:            — Мы должны посмотреть, Гран. Понять, что происходит.            — Тогда мы должны поспешить.            Мы хватаем свои вещи и спешим спуститься раньше, чем они окажутся за горизонтом. Пригнувшись, мы идем по их следу, прячась в высокой траве. Сухой хворост и старые ветки трещат под ногами, предательски выдавая нас чуть ли не за милю. Я хватаю Грана за плечо, и мы останавливаемся, прислушиваясь. Её голос, встревоженный и напуганный, не затихает ни на миг. И чем дальше её ведут — тем страшнее ей становится. Кажется, будто часть её страха передается и мне тоже.            — Пожалуйста, я никому не скажу… прошу…            Мы идём за ними следом довольно долго, минуя территорию старой часовни, минуя высокую траву и уже подходя к полям сорго. Мы с Граном припадаем к земле ещё ниже и двигаемся медленнее, мягко ступая по земле. До тех пор, пока они не останавливаются. Мы пригибаем головы и снова прислушиваемся. Молодая женщина, двое в черном и настоятель Йен стоят прямиком у подножия черного леса. Ненадолго они останавливаются у желтой линии, за которую выход закрыт, переглядываются. Молодая женщина, не теряя веры, продолжает о чем-то безутешно просить настоятеля.            — Я никому не скажу. Умоляю… поверь мне… я замолчу навсегда… я замолчу… прошу…            Никто из собравшихся ей не отвечает. Мы видим лишь то, как настоятель Йен кивает двум другим и отворачивается в сторону черного леса, а один из них накидывает белый мешок ей на голову и хватает её за руки. Молодая женщина коротко вскрикивает и начинает рыдать.            — Пожалуйста, Йен, я никому не скажу… прошу тебя…            — Вперед, — настоятель Йен командует и двое других, держа молодую женщину, пересекают, наконец, желтую линию.            — Какого черта, Гран? Они за желтой линией, это ведь запрещено.            — Что здесь происходит… черт… — Гран, не моргая, уставился на то, как двое ведут под руки эту женщину в черный лес и, честно говоря, это выглядит так завораживающе.            Почему они вообще её туда ведут? Что она натворила? И натворила ли что-то? Если же да, разве её место не на расстрельной стене? Почему её судят Так? И почему всё это происходит втайне от жителей «Свободы»?            — Не-е-ет! Нет, пожалуйста… нет! Йен! Йен!            — Черт, Гран… она ведь больше не вернется, если сейчас уйдет.            — Нам нужно убираться отсюда… — Гран хватает меня за запястье, а я всё ещё не могу отвести глаз от молодой женщины, кричащей и сопротивляющейся.            — Постой, — я останавливаю его и гляжу на то, как три силуэта всё ближе подходят к черному лесу. Ветер шелестит меж травы и полевых цветов, птицы уже давно перестали петь, а отдаленный стрёкот сверчка, кажется, единственное, что нарушает тишину, помимо её крика. Шаг за шагом они становятся ближе к черному лесу. Интересно, они его слышат?            — Райзен, нужно сваливать отсюда, иначе нас отправят туда же.            — НЕ-Е-ЕТ! Пожалуйста, нет! Ааа!            — Посмотри… они просто… ты посмотри… — не моргая, не сводя глаз, я заворожено смотрю на то, как они останавливаются у самого подножия черного леса, а затем, крепко ухватив молодую женщину за руки с обеих сторон, с силой толкают её вперед. Она вскрикивает в последний раз, а затем затихает, навсегда скрывшись в дебрях черного леса.            Ветер продолжает шелестеть в сухой траве, а она замолкает навсегда. Кажется, будто её голос до сих пор звенит в ночной тишине, но самой её больше нет. Её нет вообще.            — Они её убили, Гран, — я шепчу это с ужасом и ощущаю, как трясутся мои руки, — она больше не вернется с той стороны.            — А с этим что делать? — один из двоих спрашивает, поднимая свою сумку, и этот голос кажется знакомым.            — Держи, и побыстрее… — настоятель протягивает человеку в черном предмет, похожий на ступу, и добавляет: — его нужно спрятать.            — Что у него в руках? Ступа? На кой она ему? — Гран спрашивает сдавленно, а я пытаюсь приглядеться. И вижу нечто странное.            Один из них достает из сумки маленький сверток, обернутый в черную ткань. Я вижу, как он его разворачивает и помещает содержимое в ступу, но я совсем не понимаю, что там. Второй человек достаёт пест и, прикладывая силы, начинает толочь содержимое. Я слышу странный треск и булькающий звук. Какого черта они делают?            — Достаточно. Помести в сосуд, — коротко командует настоятель и подопечные, разодетые в черное, слушаются его беспрекословно. Один из них, достает стеклянную тару похожую на банку и пытается вывалить содержимое ступы внутрь, зачерпывая остатки длинной ложкой.            — Всё готово, — говорит второй, накрепко закрывая банку тугой деревянной пробкой и передавая её первому. Я вижу, как настоятель подходит к нему ближе и говорит серьезно, на всякий случай, озираясь по сторонам:            — Ты спрячешь это у себя и будешь молчать.            Первый молча кивает и, склонив голову ниже, прячет банку с содержимым в темных, длинных одеждах. А Гран не перестаёт дергать меня за плечо.            — Пойдём отсюда, Райзен… мы должны уходить… — Гран, теряя терпение, хватает меня за запястье и тащит за собой, а я волокусь за ним на ватных ногах, кажется, не разбирая дороги. Перед глазами всё ещё стоит то, как они вытолкнули её в черный лес, а в ушах до сих пор гремит её крик. За что они с ней так?            — Ты видел? Гран, ты видел? Ты видел то же, что и я? — я спрашиваю раз за разом и не перестаю оглядываться назад, — нет, ты видел? Ты это видел?            — Какого хера это было?            — Они от неё избавились. Просто выкинули, как ненужный хлам…            — Чем она провинилась, черт возьми?            — Почему настоятель вообще это делает…            Слово говоря, эта чертова ночь для нас обоих стала шоком. Возвращаясь домой, мы не переставали оглядываться по сторонам, а вернувшись, ещё долго сидели у крыльца дома Нойманнов и пытались переварить увиденное.            — Она что-то натворила...            — Если она что-то натворила, то должна была отправиться на расстрельную стену, где я бы дал ей шанс на жизнь. А они просто отняли его у неё. Просто забрали у неё всё… — я говорю и не могу выкинуть из головы её крик, её мольбы, — помнишь, что она говорила? Она говорила, что не расскажет никому… какой-то секрет… известный только ей и настоятелю Йену.            — Думаешь, она что-то не поделила с настоятелем?            — Выходит так.            — И что это может быть?            — Я не знаю…            В общем говоря, мы с Граном решили поразмыслить над этим утром, собраться на старой часовне и ещё раз всё обсудить. По пустынным улочкам я поплёлся обратно, и едва зайдя на территорию дома, увидел вдалеке свет, тусклый и дергающийся, словно от газовой лампы. Может, мамочке стало плохо или что-то понадобилось?            — Это ты, мамочка? — я тихонько прохожу через летнюю веранду, протискиваясь через цветочные клумбы с азалиями, и заостряю свой взгляд на силуэте, знакомом силуэте.            В свете блеклой, дергающейся лампы, знакомый силуэт пытается разобраться с увесистым навесным замком на двери в погреб. Я делаю несколько тихих шагов ему навстречу и мягко улыбаюсь, когда узнаю. Я тихонько подхожу к нему, желая сделать сюрприз, а затем любяще обнимаю его за плечи, нежно прислонившись к уху.            — Папочка!            — О, черт! Райзен! — папочка настолько напугался, что аж дернулся от неожиданности. Оглядываясь на меня, он тяжело дышит и переспрашивает как-то нервно: — какого черта ты ещё не спишь?            — Я мог бы задать тебе тот же вопрос, папочка, но был бы менее резок… — я окидываю его беглым взглядом, его напуганное лицо и бегающие из стороны в сторону впотьмах глаза, — ты чем-то напуган?            — Райзен, возвращайся обратно в свою спальню, пожалуйста.            — Ты так вспотел, — я протягиваю руку и вытираю его влажный, взмокший лоб, — ты точно в порядке?            — Райзен, вернись в свою комнату, прошу тебя.            — Если я могу тебе чем-то помочь, папочка, я рядом, ты же знаешь… — я говорю, натягивая на себя дружелюбную улыбку, а выражение его лица с каждой секундой становится всё более встревоженным и напуганным. А мой взгляд постепенно ползёт с его лица, на его грудь, на его руки, вниз, к ногам. А затем замертво застывает в ужасе.            Моё сердце заходится в этом жутком ритме, в горле пересыхает, а в голове роится миллион мыслей и каждая из них хуже предыдущей. Я хватаю ртом пыльный воздух, и не могу свести взгляда с этой чертовой штуки.            Этой, стоящей на полу, проклятой банки с тугой деревянной пробкой, которую настоятель Йен приказал хранить.