Глава 32
8 января 2025 г., 00:28
«Хольт»
11 лет
Изо дня в день я буквально ожидал смерти своего брата. Каждый новый рассвет я бежал к нему в спальню в надежде, что ему стало лучше. Но лучше ему не становилось. Он постоянно кашлял кровью и едва стоял на ногах. Как бы Гран не пытался скрывать своё состояние, родители всё равно обо всём узнали. Они не оправились ещё от смерти Мии, а теперь вновь нужно было готовиться к самому худшему. Над нашим домом словно нависла эта гнетущая атмосфера и, собираясь за одним столом, всем казалось, будто и беда сидела с нами во главе. В тот день каждый из нас её ощущал. Совсем скоро Гран перестал вставать, его начало лихорадить, как когда-то лихорадило Мию. Лекари отказывались приходить в наш дом, они отказывались лечить нас. Мы с мамой собирали травы, а папа делал из них отвары и припарки, которые тоже мало чем помогали, лишь на время снимая боль. В остальное время Гран либо кричал, либо смотрел в одну точку. Вся наша семья вновь объединилась перед лицом болезни, перед лицом нашего общего горя. Мама больше не плакала. Казалось, будто она уже давно выплакала все свои слёзы. А папа рыдал днем и ночью. Он почти не спал и совсем ничего не ел. Малышки Линн и Фэй еще совсем ничего не понимали, но, кажется, даже они перестали озорничать. Дом семьи Нойманн снова наполнился запахом болезни, боли и скорби. Хален и Исса проводили у постели Грана почти всё своё время, они старались его отвлечь, рассказывая всякие истории и смешные небылицы. Гран улыбался им, но всё равно было видно, как ему больно. — Ты готов, Хольт? — Нет, я не готов… — Это уже неважно… подойди ближе, — Гран протягивает мне свою руку, а я не двигаюсь с места, словно прибитый к земле, — ну же, подойти ко мне, Хольт. — Это будет больно? — О чем ты? — Забирать чужое бремя. Это больно? Гран всегда говорил, что это неприятно. Когда умирал кто-либо из жителей «Свободы», он спокойно выходил вперед и забирал его бремя. Его лицо не выражало боли, не выражало смятения, не выражало ничего. Он просто ел их боль и продолжать жить, будто ничего и не случилось. Гран был стойким и никогда не показывал того, что у него на душе. И во многом из-за этого, я боялся получать его предназначение. Что, если всё не так просто? — Это неприятно, Хольт. Очень неприятно. Но ты справишься, ты сильный, уж поверь. — Ты так думаешь? — Я это знаю. Если не сможешь ты — не сможет никто. Я протянул ему свою руку, а он пожал мою. Я глядел в его бледное, серое лицо, в его умирающие, потухшие глаза и этот страх чего-то неопределенного пронизывал меня насквозь. Каково это быть пожирателем? — У тебя всё получится. Каждый новый день не отличался от предыдущего, под крышей дома семьи Нойманн. Отличался один от другого лишь тем, что Грану становилось лишь хуже. А Райзен, однажды появившийся на пороге нашего дома, даже и не знал о болезни Грана. Тот ему ничего так и не сказал. Вероятно, не хотел причинять ему боль. Он просто умолчал об этом и всё, будто Райзен не имел права знать. Когда он зашел в спальню Грана и увидел его таким, он не смог сдержать слез и, кажется, это был первый раз, когда я видел Райзена настолько убитым. — Почему ты мне ничего не сказал, Гран? — Я не хотел тебя расстраивать. Прости меня за всё… за все те слова… я солгал… обо всём… — Гран говорит рыдающим, влажным голосом, — я люблю тебя, Райзен… всегда любил и буду любить тебя даже на той стороне, я обещаю, слышишь? — Ты знал, что болен? В тот вечер… знал, чем всё закончится? — Прости… я не хотел, чтобы ты переживал это вместе со мной. Не хотел, чтобы всё было так. — Это ведь твоя последняя жизнь, черт… я не верю… — Прости, что не смог сохранить её для тебя. Мне так жаль, — Гран прикасается к щеке Райзена, притягивает его к себе ближе, а затем я вижу, как два их силуэта сливаются в один. Пожалуй, только в тот момент я понял, какие отношения объединяли их обоих, и почему они постоянно скрывались, почему постоянно убегали ночами, почему порой друг на друга так смотрели. — Я до безумия люблю тебя, Райзен. Несколько месяцев Гран боролся с болезнью, прежде чем оставить нас. В одно солнечное утро, когда мы вошли в его спальню, чтобы проведать и принести свежих цветов, он просто не смог нам уже ответить. Его пересохшие голубые глаза смотрели перед собой, кожа побледнела, а в спальне, кажется, навсегда повис запах болезни и пыли. — О, Святой Моэн, я больше этого не вынесу… — убитый горем папа упал на колени перед постелью Грана и закричал так, что у меня мурашки по коже пробежали. На дом Нойманнов снова опустилась скорбь. У прощального стола собралась вся «Свобода», а моё сердце замирало от ужаса всякий раз, когда я смотрел на тело своего брата. Я должен буду забрать его бремя. Прямо сейчас. Я не готов. Я совершенно не готов, хотя с момента нашего с ним разговора об этом прошел почти год. — Забери его бремя, Хольт. Под пристальным взглядом жителей, я выхожу вперед, к прощальному столу, на котором лежит тело моего брата. В моих руках белый сверток с горбушкой хлеба внутри. До чего же мне страшно. Все эти люди смотрят на меня, оценивают, меряют взглядами, перешёптываются, пересматриваются, а меня колотит от ужаса всё сильнее. Я совсем не готов. — Он наш новый пожиратель? Такой юный? — шепот проносится за моей спиной. — Жаль его… только посмотри на него, он ещё ничего не осознал… — голоса, раздающиеся за моей спиной, заставляют моё сердце сжиматься от сожаления. — Забери его бремя, Хольт. Сейчас, — настоятель Йен командует, а я подхожу ближе и стук сердце, кажется, застрял у меня в ушах. Я медленно разворачиваю свёрток, извлекаю горбушку белого хлеба и подношу к окровавленным губам Грана. Я мягко касаюсь их краюшкой, а затем затаив дыхание открываю свой рот и кладу хлебный мякиш на язык. Я медленно жую его и, зажмурившись, глотаю. Наклоняюсь над его лицом и шепчу: — Я забрал твоё бремя. Теперь ты свободен, Гран. Едва я говорю это, как адская боль пронзает всё моё тело, словно горящим колом. Боль расползается по моим рукам, по голове, она течёт по моим венам, она заполняет меня изнутри, тягучая, острая и невыносимая. Такая жгучая боль, что, не сдержавшись, я срываюсь на крик. Я падаю на землю, хватаю ртом воздух и кричу, задыхаясь. Эта проклятая боль напрочь сжигает меня, она выжигает меня насквозь, она выжигает во мне всё. На мгновение мне кажется, будто ещё секунда и эта боль сведет меня с ума, насколько она сильная. Я больше не вижу никого вокруг, я больше не слышу ничего. Я только чувствую её. Её и ничего больше. Будто всё разом перестало существовать. И как только Гран выносил это? Может, он умер, потому что наелся этой боли? Наверняка он умер из-за этого. Просто невозможно постоянно терпеть её и оставаться в норме. Просто невозможно. Вместе с болью перед моими глазами проносятся все его воспоминания, словно яркие картинки. Его детство, его взросление, перед моими глазами проносятся все его жизни. Его юность, ненависть жителей, лица моих родных, лицо Райзена, их близость, их разлука, его боль, его приятные воспоминания и не очень. Я вижу то, как Райзен прикасается к моим губам, чувствую, как его руки гладят моё лицо. Я вижу яркими, цветными картинками всю его жизнь, все его смерти. Я вижу то, как Гран умирал, раз за разом — от рук жителей «Свободы», от болезни, от своих собственных рук. Грана били и топили, Гран убивал себя сам, Грана ненавидели так же, как и всех нас. Я вижу это в маленьких картинках. Все его секреты и тайны, я сожрал с его болью всё. Я кричал, пока не сорвал себе голос. Я кричал, пока не начал плеваться кровью. Я кричал, пока стоял на ногах. А затем всё погрузилось в темноту. — Ты знаешь, почему здесь оказался! И на твоём месте окажется каждый, кто поступит так же! — твердит настоятель Йен, а у меня снова кровь застывает в жилах. Неужели мне снова придётся переживать это? — Я больше не могу смотреть на смерти своих детей… я больше не выдерживаю… я не могу… я сломался… — он говорит, а его лицо залито слезами сожаления. По толпе проносится возглас сочувствия, невиданного до сих пор. Кто-то его жалеет, кто-то винит в том, что он заставил нас всех страдать. — Я лишь хотел начать всё с чистого листа… смерть бы всё исправила… простите меня, умоляю, простите меня… После посмертного раута посвященного Грану, мой отец решил уйти в черный лес. Караульщики поймали его у подножия. Он не смотрел мне в глаза, лишь извинялся. Долго и неустанно. Папа сломался. И вправду сломался, после всего того, что пережил. А я злился на него за то, что он причинил мне боль своим бременем. Съесть бремя Грана было непросто. Бремя моего отца меня просто разрушит. — Зачем ты со мной так поступил? — я винил его, я жалел его, я сочувствовал, я боялся. А все эти люди, стояли вокруг нас, наблюдая нашу семейную драму и ведь им не было до неё никакого дела. Они все пришли сюда лишь поглазеть на то, как Нортхаймы сейчас вышибут ему мозги, а затем будут глядеть на то, как я корчусь от боли, катаясь по земле у них в ногах. — Прости меня, мой мальчик… прости меня, Хольт… прости, я больше не могу… — отец извинялся, он рыдал, он так и не поднял на меня своих глаз. — Приводи в исполнение, Сиэн, — настоятель Йен командует, а я провожаю взглядом Сиэна — нашего нового расстрельщика, что заберет жизнь моего отца и моё сердце сжимается от ужаса. Ну почему жизнь так несправедлива? Сиэн накидывает на себя красный капюшон и медлит. Наверняка, как и я, он тоже к этому не готов. Он глядит в глаза моего отца, крепко сжимает ружье в руках и едва слышно шепчет: — Я ни у кого ничего не забираю, — сухой шепот, звучащий будто оправдание. Он делает глубокий вдох, после которого спрашивает: — теперь ты поступишь иначе? — Я не в силах это изменить, — папа говорит, рыдая, и вновь опускает взгляд. Щелчок предохранителя, лязг патрона, тишина в толпе, они все словно затаили дыхание, а мой страх набирает обороты. Моё сердце грохочет так, что, кажется, будто его стук слышат все собравшиеся. Оно гремит у меня в ушах, в глотке, оно гремит так сильно, так оглушающе. — Гран… сынок… сынок… мой сынок… На мгновение я сталкиваюсь взглядом с Сиэном, и в его взгляде нет ненависти. Лишь жалость. Лишь скорбь. Он смотрит на меня не так, как смотрят на нас все прочие жители. Он действительно смотрит в мое лицо с сочувствием. Когда он нажимает на спусковой крючок, моё сердце замирает от страха. Настоятель Йен кричит, что мы дали жизнь ещё одному поселенцу. Народ хором кричит и скандирует. Сиэн тяжело выдыхает и вешает ружье на плечо. А я гляжу на тело своего отца, повисшее на цепях, и ноги меня едва держат. Мама кладёт руки мне на плечи и ласково поглаживает. Хален стоит в ужасе и не может отвести глаз от тела от нашего отца. Исса заплакала и уткнулась маме в бок. Народ подхватывает тело моего отца и несет его к прощальному столу. Я не выдержу. Его бремени я не выдержу. К прощальному столу я иду словно на свою собственную казнь. До чего же страшно делать это снова. В моей памяти ещё свежи воспоминания от вчерашнего дня, а уже сегодня я должен делать это вновь. Почему наше предназначение такое? Это ведь до безумия нечестно. Почему только наша семья так страдает? Почему мы должны доедать их боль? — Забери его бремя, Хольт, — голос настоятеля Йена раздается, как удар молота по голове. До смерти напуганный я выхожу вперед, снова. Трясущимися руками я разворачиваю свёрток и медленно подхожу к телу отца. Чем быстрее я заберу его бремя, — тем быстрее переживу его боль. Соберись, Хольт. Стискивая зубы, я проделываю всё то же самое, что и с телом Грана, а затем, склонившись над ним, говорю: — Я забрал твоё бремя. Теперь ты свободен, папа. Ещё мгновение и гнетущая тишина вокруг сменяется моим нарастающим нечеловеческим, болезненным воем. Когда всё это заканчивается, в конце концов, внутри меня остается лишь пустота. Когда вся боль уходит, когда я съедаю их бремя, во мне не остается ничего, кроме пустоты, кроме огромной зияющей дыры, глубокой и бездонной, как сама смерть. В такие моменты я волокусь за поля сорго и провожу там почти всё своё время, прежде, чем найду в себе силы двигаться дальше. Со временем их бремя не становится есть проще, нисколько, однако, я научаюсь тому, чтобы сдерживать свои эмоции, не показывать людям то, что происходит у меня внутри. Я учусь сдерживать их внутри себя, а затем нести к полям сорго и вдали от посторонних глаз, выплёскивать наружу всё, что мне удалось сожрать. С тех пор, как я принял это предназначение, моя жизнь превратилась в кошмар. Каждое утро, вставая, я молился тому, лишь бы никто из жителей «Свободы» сегодня не оказался на прощально столе. Есть их страшно. До безумия страшно. Я и не предполагал раньше, что это может быть настолько страшно и настолько больно. — Эй, я жду тебя в «Острой шпильке», — Райзен тычет меня в плечо, широко улыбаясь, — завтра я даю выступление. Мое первое, кстати сказать. Ты ведь придёшь? — Ты думаешь, мне там будут рады? — я поднимаю на него глаза и сомневаюсь. Сказать по правде, я бы за Райзеном и на ту сторону пошел, стоило ему лишь меня позвать, но в «Острой шпильке» будут и другие люди, а от этого становится тошно. — Этот вечер — мой, и я зову тебя. — Ну само собой, я приду, ты ещё спрашиваешь, Райзен… — улыбка сама растягивается, глядя на него. Его приходы в наш дом, стали для меня единственной радостью в этой проклятой жизни, потому что когда его не было, я постоянно начал погружаться в тягостные думы о своём будущем, которое, к слову сказать, абсолютно меня не радовало. Всё чаще я начал искал смысл там, где его и не было вовсе и это угнетало лишь сильнее. Я вынужден был терпеть боль ради… ради ничего. И это казалось чертовски несправедливым. Зато теперь я понимал, почему. Почему наша участь была такой. За что мы все были наказаны, и какие секреты хранила наша семья. Понимаю, почему они словно загнанные, из поколения в поколение неслись по одному и тому же кругу. И почему так страдали. — Спешу вас заверить, дорогие гости, такого голоса вы еще никогда не слышали, — владелец «Острой шпильки» господин Балдер окидывает набитый битком зал искренне-удивленным взором и дополняет: — встречайте, нашу юную, но великую звездочку, наше второе солнце, Райзен! Сегодня эта сцена твоя! И без того высокая, фигура Райзена на высоких шпильках кажется нереальной. Он выплывает из-за замшевого портьера, облачённый в черную шелковую ткань с длинным прозрачным шлейфом, с длинными черными волосами, струящимися по обнажённой бледной спине. Его ключицы светятся в свете тусклых фонарей из-за обилия блёсток. Он охватывает длинными пальцами микрофон, едва лишь открывает рот, и я забываю, как говорить, как дышать. Я смотрю только на него и все, кто уже был здесь, словно перестают существовать. Есть только он, я и его голос. Голос, не похожий ни на что, что я когда-либо слышал. Я не вижу его голос, но я определенно его чувствую, и он нежно обнимает меня. Его мягкий, словно бархат, голос прикасается к моему лицу, к моим губам, он ласкает мои пальцы и мою кожу, он меня целует, он меня обволакивает. Он проникает под мою одежду, он окутывает меня собой, абсолютно неземной и такой живой, такой реальный. Я открываю глаза и вижу лицо Райзена, он по-прежнему стоит на сцене, держит в руках микрофон, а его голос мягко наполняет помещение таверны. Я гляжу на свои руки и ощущаю то, как он меня обнимает, как он меня ласкает. Его голос нежно копошится в моих рыжих волосах, ласково касается мочек моих ушей, а я молюсь лишь тому, чтобы это никогда не заканчивалось. Когда последние звуки его голоса замолкают, зал взрывается от аплодисментов. Обескураженные, шокированные и полные смятения жители, глядят на Райзена, как на чудо. Я и сам не могу отвести от него глаз, пока по моей коже всё ещё продолжают бежать мурашки. Его голос — это самое приятное, что случалось со мной в жизни. Не удивительно было, что Райзена все любили. Мне кажется, что, что бы он ни делал, его всё равно все будут любить лишь за его голос. В тот момент любил его и я. И мне так сильно захотелось сказать ему об этом, что не глядя, я направился в его гримёрку, а едва коснувшись двери и немного приоткрыв, я услышал голоса: — Не останавливайся, Сиэн… быстрее… быстрее… А затем и увидел это. И черт, меня это шокировало. Райзен с Сиэном… всё это… я точно увидел именно это? Я бежал из «Острой шпильки» куда глаза глядели, а эта картина в моей памяти застряла намертво. Почему он делал с ним это? Они ведь братья, они ведь одна семья, они ведь… — Черт, Святой Моэн, забудь об этом, Хольт. Тебе показалось. Тебе просто показалось, — я зажмуривался, натирал свои виски и пытался выкинуть увиденное из головы, но у меня ничего не получалось. Увиденное засело в моей памяти навечно. И ведь по большей части меня шокировало ни то, что Райзен делает это с Сиэном, а то, что они в принципе делают это друг с другом. Разве в «Свободе» это не запрещено? Хотя такие же отношения у Райзена были и с моим братом тоже. Они так же смотрели друг на друга, когда думали, что их никто не видит. И этот взгляд был особенным. — Ну, что скажешь? — Райзен присаживается рядом, улыбчиво глядя в мои глаза, а у меня в памяти снова всплывает эта странная картина. — Кажется, я увидел больше, чем должен был… — я отвожу взгляд в сторону, отчего-то мне сложно смотреть на Райзена сейчас. — Увидел? Что же такого ты увидел? — Райзен спрашивает, ласково убирая за ухо прядь моих волос. На моей щеке остаётся легкий малиновый запах его кожи. — Я хотел поблагодарить тебя за то, что ты пригласил меня и вообще… вообще за всё… я зашел в гримерку и… э… в общем, по-моему, я там был лишним. — О, Хольт… мне жаль, что ты это увидел… — А с Граном… вы тоже? — С Граном… да… тоже… — Ты любил его? — Очень любил. С момента, как Гран ушел на ту сторону, Райзен начал всё реже появляться в нашем доме. Оно было и понятно, больше его там ничего не держало. Я был слишком мал, чтобы со мной возиться, а Грана больше не было. Кроме того, у Райзена теперь был Сиэн, куча поклонниц, невеста и брат. Всякий раз, когда он отдалялся от нашей семьи, мне было так тоскливо, но я ничего не мог с этим поделать. Совсем ничего. Моя проклятая жизнь вернулась в прежнюю колею, наполненную изоляцией, одиночеством и болью. Годы тянулись один за другим, Линн и Фэй росли, подрастал и Хален с Иссой и совсем скоро они должны были обручиться и стать семьей, что ещё больше отделило нас обоих. Кажется, будто наша семья всё больше раскалывалась изнутри с уходом Грана. — Я забрал твоё бремя. Теперь ты свободна, Ита, — я шепчу ей на ухо и глотаю кровавый хлебный ком. Не дожидаясь пока процессия перейдёт в дом семьи Фрэдхейм, я бегу к полям сорго, бороться со своей болью в одиночку, как и всегда. Сегодня умерла фру Ита — некогда веселая женщина, владелица небольшой бакалейной лавки. Вечером в её честь устроили посмертный раут. Мы лакали мясной бульон и следовали своим многовековым традициям. Моя жизнь, казалось, шла по кругу. Одиночество, боль, осуждение, изоляция, страх, ненависть, редкие посмертные рауты, снова одиночество, снова ненависть, снова изоляция, снова боль, которую не заглушить ничем. Снова и снова. Как сон. Как один длинный непрекращающийся сон. — Спасибо, Хольт. — Что? — я поднимаю глаза и сталкиваюсь с её светлым, лицом. Она глядит на меня с осторожностью, её щеки горят, а она добавляет: — Я хотела поблагодарить тебя. — Меня? Поблагодарить? Святой Моэн, за что? — я смотрел на неё, как на сумасшедшую, если честно. Она подошла меня поблагодарить? Поблагодарить? Меня? Серьезно? Я не сплю? Впервые за всю мою жизнь, кто-то подошёл ко мне, чтобы поблагодарить? Это точно сон. — За то, что ты вернул моей маме радость к жизни, — она говорит, и её глаза слезятся от радости, — вчера мама вернулась, и она была такая счастливая, как когда-то давно. — Но я ничего не сделал… — Ты забрал её боль, и она вернулась счастливой, разве это нечего? — она разговаривает со мной так просто, смотрит на меня не как на Нойманна, а как… как на человека, равного себе, равного во всём. — Ты не представляешь, как долго мама страдала от депрессии. Я уже и не помню, когда видела её такой счастливой в последний раз. Святой Моэн, я и сама так счастлива, хах… — от радости она хватает меня в охапку и сжимает в своих объятиях, а я по привычке озираюсь по сторонам, лишь бы её со мной никто не увидел, — спасибо тебе! Спасибо огромное, Хольт! — Н-не стоит… я сделал то, что должен был… — я прикасаюсь к её спине, слегка похлопывая, и кажется, это первый раз в моей жизни, когда я прикасался к другому человеку, помимо Райзена. Когда я в принципе прикасался к девушке. А моё дыхание замирало. От её запаха, от её голоса, от её глубоких серых глаз, от её прикосновения. Я смотрел в её глаза и не мог от неё оторваться. Я пытался запомнить её взгляд, такой благодарный, такой дружелюбный и напрочь лишенный злобы, присущей всем прочим. — Я твоя должница, и даже не спорь. — Ты ничего мне не должна, ты что… — А вот и должна, — она широко мне улыбается и протягивает руку, — совсем забыла. Меня Марна зовут. — Марна… — я повторяю её имя, и оно отголосками раздается в моей голове. — Хочешь со мной погулять? — Погулять? Я же Нойманн… — я говорю, со стыдом опуская голову, а Марна посмеивается и выдаёт: — Мне всё равно, так ты пойдешь гулять или нет? — Конечно! — Вот так бы сразу. Живая и неугомонная Марна раскрасила мой пресный, мрачный вечер новыми красками, а потом украсила ими и всю мою жизнь. До самой ночи мы гуляли по окрестностям «Свободы», смотрели на звезды, подглядывали за соседями, хохотали, как умалишенные и валялись на траве. — Смотри, ты только погляди на его нижнее белье… смех смехом аха-ха… — Марна тычет пальцем в окно господина Бьёрна и прыскает от смеха, — пойдём, посмотрим за фрекен Гоар. Ты сейчас умрешь со смеху от её ночных танцев ха-ха… — Марна, если нас кто-нибудь увидит, нам так попадет. — Не боись, как что, сразу же побежим к полям, они и не поймут ничего. Бежим, — Марна хватает меня за руку, и по узкой тропинке мы бежим в сторону маленького домика фрекен Гоар. Старушка фрекен Гоар выходит из ванной и, пританцовывая, направляется к большому зеркалу, она держит в руках щетку для волос и поёт в неё немые песни, словно в микрофон, а позже начинает и танцевать в такт. Марна зажимает себе рот, чтобы не засмеяться. Я следую её примеру. В общем, полвечера мы бегали под окна соседских домов, заглядывали и вынюхивали там всякое, а затем бежали к полям с высокой травой, да смеялись там до упаду. С Марной моя жизнь начала становиться жизнью. — Ну ладно, я завтра за тобой зайду, хорошо? — Ты не шутишь? — раскрасневшийся, я гляжу в её блестящие глаза, а она убирает волосы с взмокшего лба и мотает головой, запыхавшись. — Ну конечно, я же сказала. Жди меня к полудню! Я так и не смог уснуть этой ночью. Я ждал полудня, как ненормальный, уже представляя себе наш завтрашний день. А когда едва рассвело, я вскочил с постели и даже не завтракая, отправился ей навстречу. Мне пришлось ждать её порядка пяти часов, но это ожидание показалось мне самым счастливым из всех. А когда на горизонте едва показался её силуэт, я поднялся и побежал к ней так, будто мы не виделись уже десятки лет. — Ты пришла! Я так рад тебя видеть, Марна! — я обнимаю её по-дружески душно, а она хохочет мне на ухо. — А ты как думал? Ха-ха… Я от тебя теперь не отстану! — Правда? — Еще как правда! — Это самое лучше, что я слышал в своей жизни! Хах… Мы с Марной очень быстро стали очень близкими. С самого утра мы выбирались из дома, бегали по городу, по полям, дразнили соседей, заглядывали в окна, придумывали всякие глупые шалости, а потом опробовали их на жителях. Марна была той еще засранкой. А я разделял её страсть к озорству, потому что мне всегда казалось, будто этот городок давно напрашивается получить по заслугам. — Кидай! Он идёт! Ах-ха-ха… — Марна даёт сигнал, и мы швыряем в старого Бо гнилые груши. Он матерится, грозит нам кулаком, а потом пускается в погоню. Мы убегаем от него, хохоча, а потом, когда он успокаивается и останавливается, мы бежим доставать кого-нибудь ещё. — Ты слышала, что он нам кричал? Ха-ха… — Старик просто спятил, ха-ха… Пойдём подостаём Хольгерта. Этот говнюк давно напрашивается. Хольгерта тоже мало кто любил в «Свободе», в основном из-за того, что он постоянно разнюхивал то, что его не просят, и лез туда, куда лезть не стоило. Хольгерт был местным параноиком, это подтвердил бы каждый. Он постоянно задавал всем всякие разные вопросы, постоянно вторгался на чужую территорию и разносил всяческие слухи о «Свободе», о жителях и даже о настоятеле Йене, чего делать было категорически нельзя и все это знали. Но Хольгерта многие терпели, поэтому его ещё не отправили на расстрельную стену, но нутром чую, однажды он на ней окажется, а я узнаю все его тайны. — Тихонько, с Хольгертом нужно быть осторожным, — Марна крадётся через его оградку, и ныряет в заросли сорной травы. На улице начинает смеркаться, а мы высовываем головы, чтобы посмотреть, что он делает у себя дома. Но ничего такого он не делает, лишь разговаривает сам с собой, как умалишенный, да ворчит. Нам приходится потратить достаточно много времени, прежде, чем понять, что ничего интересного, мы здесь не обнаружим. — Какой же он скучный, давай уберемся отсюда, Марна. — Пойдем. Только зря время потратили. — Это всё из-за двух семей… — голос Хольгерта раздается через открытые окна. Он разговаривает с женой, а та лязгает чайной ложкой в кружке и слушает его, развесив уши, — вся эта каша заварилась из-за двух семей. — Каких семей? — Этих долбанных Нойманнов да Нортхаймов, их главы всё знают… обо всём знают и молчат, сукины дети… — Постой, это точно? — Ты слышишь? Постой, — я шепчу Марне и замираю, когда слышу знакомую фамилию. — Гребаные Нортхаймы расстреливают нас штабелями, а сами… Они все приложили к этому руку, поверь мне… — Ты понимаешь, что это слишком громкие слова… понимаешь, что за одни только слова тебя могут отправить на расстрельную стену, Хольгерт? — А настоятель… делает вид, будто всё нормально, будто ничего не сделал, ублюдок… они все сборище лицемерных лживых ублюдков и это их место в черном лесу. — Хольгерт, прошу, мы должны молчать… — Я докопаюсь до правды… — Ты слышал шорох? Кажется, я что-то слышала, — голос жены Хольгерта затихает, я хватаю Марну за руку, и мы мчимся прочь от их дома. Дыхание сбивается, а я всё ещё кручу его слова в своей голове. О чем он говорил? Что он имел в виду? Я понимаю вину семьи Нойманн, но в чем виноваты Нортхаймы? И до чего, в конце концов, докопался Хольгерт? — О чем они говорили, черт возьми? И причем здесь мы и Нортхаймы? — Наверняка, он спятил. Это же Хольгерт, забудь о нём, Хольт. Мало ли, что этому болвану пришло в голову. Пойдем лучше перекусим, мама сегодня приготовила такой потрясающий земляничный бисквит, ты никогда такого не ел. — Думаешь, она мне будет рада? — Ну, конечно. Ты же подарил ей счастье. — Хах… здорово… — я забываю напрочь о Хольгерте и его тайных делишках и мы идем к Марне. Марна жила в маленьком кирпичном домике со своими родителями. Они держали бакалейную лавку, где продавалось практически всё. Их лавка стала первой в «Свободе», где мне были рады. Я глядел на их начищенные до блеска прилавки, и мои глаза разбегались от ассортимента товаров, которыми они торговали. — Фру Ита, вы здесь просто прекрасно всё обустроили! — Забегай к нам почаще, Хольт. Тебе здесь рады. До сих пор слышать нечто подобное мне казалось таким непривычным. Внутри у меня всё начинало ныть, когда я слышал добрые слова от других жителей и постоянно хотелось рыдать. Будто вера вновь вернулась ко мне. Это было так странно. Словом говоря, с Марной моя жизнь стала полноценной. Мы были словно абсолютно одинаковыми частями одной истории, словно давно потерянными частями, которые, наконец, нашлись. И что самое главное, Марна меня не боялась. Она не боялась моей беды. Она не боялась быть со мной так близко. А я не переставал за неё переживать. Что, если беда всё-таки придёт за ней? — Она не придёт за мной. — Почему ты так уверена? — Мама говорит, что если верить в плохое, то оно и случится. Поэтому я верю в хорошее. — Тогда я тоже буду верить в хорошее, — я заглядываю в ее глаза, улыбаясь, а она не сводит с меня глаз. — У тебя самые красивые глаза во всей «Свободе», Хольт… — Ты говоришь глупости, Марна, хах… — Сам ты глупость! — Марна шутливо толкает меня в бок и не сводит с меня теплого взгляда. — А ты… ты просто самая красивая… — я касаюсь её каштановых, длинных волос, накручиваю их на свой палец, а она вновь одаривает меня этой ласковой улыбкой и моё сердце начинает колотиться, как заведенное, — кажется, у меня сейчас сердце остановится от того, какая ты красивая, Марна. — Ха-ха-ха… О, Хольт… иди ко мне, — Марна снова хватает меня в охапку, до тесноты, до удушья, а я касаюсь губами её макушки и мысленно благодарю черный лес за то, что он сотворил для меня такое чудо. — Давай никогда не расставаться, Марна? — А давай, хах… — Нет, я серьезно… я возьму тебя в жены, и мы всегда будем вместе. Что скажешь? — Хм… хм… дай подумать… дай подумать… хм, хм… — Марна делает нарочито наигранное лицо, а затем смеется и говорит: — да что тут думать, я согласна, Хольт. — Ты серьезно? — А ты что, не серьезно? — Серьезно, я просто не думал, что ты согласишься, хах… — Святой Моэн, ну ты и дурак! Как я могу отказаться? Вскоре я познакомил Марну со своей семьей, я показал ей наш дом, она увидела моих братьев и сестер. Теперь Марна приходила к нам на общие семейные костры, теперь мы с Марной пели одни песни и танцевали до упаду. Теперь мы с Марной были неразлучны. — Я рад за тебя, Хольт, — как-то сказал мне Райзен, когда однажды мы пересеклись на нашем старом месте у полей сорго. Я был рад с ним встретиться, хотя бы так, хотя бы изредка, но просто взглянуть на него, для меня уже было многим. Знаю, у Райзена сейчас и помимо меня было много хлопот, поэтому я не обижался на то, что он практически исчез из моей жизни. Часто он звал меня на свои выступления, и мы с Марной не пропускали ни одно из них, а затем уходили оттуда совершенно завороженные, словно окрыленные, опьянённые и ещё долго не могли поверить в то, что кто-то вообще может обладать таким голосом. — Собираешься брать её в жены? — Райзен спрашивает, взъерошивая мои волосы. — Ну, конечно. Через месяц мне стукнет шестнадцать и настоятель Йен устроит нам свадебный ритуал. Он сказал, что будет рад, если мы создадим пару в «Свободе». — Это здорово. Ты сделал невозможное, один из очень немногих среди Нойманнов. Разве это не чудо? — Ещё какое чудо. Я до сих пор думаю, будто сплю. — Может… может мы все просто спим… — Райзен говорит, тяжело выдыхая и валясь на траву. Я ложусь с ним рядом, закидывая руки под голову. Над нами плывёт черное небо, усыпанное звёздами, — завтра будет годовщина Сиэна и Каи. Мне бы хотелось, чтобы ты был с нами. — Ты знаешь, что произойдёт, если я приду, Райзен. — Да, знаю… гуляния будут проходить на городской площади. Хотя бы просто приходи меня послушать, придёшь? — Думаешь, это будет уместно? — Приходите с Марной. Когда она с тобой рядом, мне кажется, люди реагируют на тебя куда лучше. Ну, так что? — Разве я могу тебе отказать? — я смотрю в его лицо, и моя улыбка растягивается сама собой. Райзен убирает рыжие пряди моих волос за ухо и шепчет: — Я буду тебя ждать.
