Глава 33
8 января 2025 г., 00:28
«Сиэн»
15 лет
Он просовывает свои бледные ступни в красные мамины туфли на высоком каблуке и тут же становится в разы выше. Он не умеет на них нормально ходить, но ему нравится то, как выглядит его отражение в зеркале. Он переминается с ноги на ногу, звучно цокая каблучками, и неотрывно глядит на себя в зеркало. Сладкая улыбка на его лице растягивается и становится такой широкой и, кажется, счастливой. Он запускает пальцы в свои длинные чёрные волосы, достающие ему до лопаток, поднимает их высоко вверх, словно в высокий хвост и крутится перед зеркалом, окидывая себя взглядом со всех сторон. Кроме красных маминых туфлей на нём больше ничего нет. Совсем ничего. — Я тебе нравлюсь таким? — он спрашивает сразу после того, как ловит на себе мой взгляд, но спустя короткую паузу, я отвечаю: — Райзен, мамми будет ругаться, что ты взял её туфли. — Мама их совсем не носит, а мне они идут больше, правда ведь, Сиэн? — Райзен усмехается, прикусив губу и выставляя ногу вперёд, добавляет: — посмотри на мои ноги, кажется, они никогда не были такими красивыми. — Мне кажется, у тебя будут неприятности, Райзен, — я говорю с осторожностью и поглядываю в пустующий коридор, будто в дверях кто-то вот-вот появится. А Райзен не реагирует на мои слова, он лишь улыбается, поднимает руки вверх и начинает двигаться, плавно, словно в танце. Его длинные тонкие пальцы нежно рассекают воздух, хрупкие кисти вырисовывают над головой невидимые круги, обнаженные бедра виляют из стороны в сторону, будто в голове Райзена играет какая-то своя музыка. Он не сводит зеленых блестящих глаз со своего отражения в зеркале, встряхивает головой назад и длинные волосы падают ему на спину черным шелковистым каскадом. Длинные изогнутые пальцы касаются светлой кожи самыми кончиками, проводят по впалому животу, скользя по слишком тонкой талии, нежно обнимая себя за плечи. Я гляжу на то, как он двигается, как ласкает себя, как переминается с ноги на ногу и в каком-то смысле это похоже на игру. А затем он разворачивается в полуобороте и спрашивает, делая шаг мне навстречу: — Ты так и не ответил на мой вопрос, Сиэн, — Райзен подходит ещё ближе и каждый его шаг сопровождается мягким цокотом каблучков, пока его обнаженная фигура с каким-то ненормально высоким ростом не возвышается надо мной, а он не повторяет свой вопрос вновь: — я нравлюсь тебе таким? Сидя на краешке родительской постели, я поднимаю глаза вверх, чтобы взглянуть в его лицо. На его губах блестит мамина помада, а его кожа пахнет её терпким парфюмом. — Я люблю тебя, Райзен, ты же знаешь. — Ты не понял, Сиэн. Я спрашиваю тебя не про любовь, хах… — Райзен сладко облизывает напомаженные губы, делает последний шаг вперёд и, опираясь одним коленом о постель, мягко толкает меня назад, поясняя, наконец: — я спрашиваю тебя о том, нравлюсь ли я тебе сейчас? Перед моими глазами плывёт наш белоснежный потолок и лицо Райзена, слегка покрасневшее, улыбающееся и его взгляд, странный взгляд, плавно скользящий по моему лицу и постоянно застывающий на моих губах. — Не как твой брат, — Райзен договаривает и кажется, будто всё вокруг замирает, — нравлюсь? — Э… Райзен… я… кажется, я не понимаю тебя. Я чувствую, как Райзен подбирает вторую ногу и подтягивается ближе, почти садясь на меня сверху. Шаги из коридора, не пойми откуда взявшиеся, становятся громче и отчетливее. И почему я не услышал их раньше? — Какого чёрта ты делаешь, Райзен!? — мама, стоящая в дверях, сначала бросает свой взгляд на обнаженное тело Райзена, затем на красные туфли, после — на меня, — ты что, совсем спятил!? — Мы просто играем, мамочка, скажи ведь, Сиэн? Это ведь просто игра, так? — Всё в порядке, мамми, правда, — я киваю Райзену в ответ и не свожу с него глаз, хотя внутри меня роится такое странное чувство, будто всё не так уж и в порядке. — Сейчас же оденься, Райзен и прекрати это! Черт, да что с тобой не так!? — заведённая мама, не дожидаясь ответа, залетает в спальню, хватает Райзена за волосы и выволакивает в коридор. Красные туфли слетели и остались на полу, как и запах парфюма, всё ещё витающий по помещению спальни лёгким сладким шлейфом, всё ещё застревающим глубоко в глотке. В глубине коридора я всё ещё слышу гневный голос нашей разъяренной мамы и отпирающиеся вопли своего брата. Был ли Райзен таким всегда? Да, был. С самого детства он таскал её туфли, мерил её наряды, представлял себя кем-то другим, будто ему было некомфортно находиться в своём собственном теле, будто ему было тесно, будто ему было здесь душно. Он всегда хотел выйти за пределы. Так он говорил сам. Всё время твердил, что его мучают эти странные желания. И постоянно повторял: — Я хочу попробовать что-то исключительное. Хочу почувствовать что-то такое, чего еще никто не чувствовал. Хочу ощутить нечто новое, ты понимаешь меня, Сиэн? — Ты говоришь о чём-то опасном, Райзен? — Без разницы, каким это будет, лишь бы это было чем-то новым. Мне здесь слишком тесно. Слишком тесно. Я хочу быть везде. Я хочу быть всем. Я хочу быть всеми, ясно? Я знаю, что Райзен страдал от своих желаний, ведь почти всегда они жили им, а не он ими. Он шёл у них на поводу и был их заложником. Я уже и не помню, когда Райзен был самим собой и был ли им вообще когда-либо. Ночью я слышал, как мамми кричит на Райзена. Она всегда на него кричала, чтобы он ни делал. Иногда ей хватало лишь его присутствия, чтобы взорваться. Кажется, будто она ненавидела его с того момента, как произвела на свет. А с утра, когда мы собирались за одним столом, на его лице красовались всё новые синяки, оставленные мамой. Он умело замазывал их её косметикой и делал вид, будто ничего не случилось, но мне всё равно было видно эту синеву. Райзен был из тех, кто любыми способами избегал конфронтации. Он из кожи мог вылезть, лишь бы избежать конфликта и остаться всеми любимым. С нашей мамой это не работало, но с остальными вполне. — Ну, не дуйся на меня, мамочка, я ведь тебя так люблю, — Райзен наклоняется через весь стол и чмокает её в лоб, нежно улыбаясь, а мама, ещё не отошедшая от вчерашнего, упирается рукой в его лицо и отталкивает от себя с силой, после чего шипит: — Заткни свою пасть, Райзен! Прекрати себя так вести! — Ты такая грубая, мамочка… — Райзен трёт покрасневший лоб рукой и склоняется ко мне ближе, — ну хотя бы ты, Сиэн, ты меня любишь? — Я люблю… — Убери от него свои грязные руки, Райзен! Немедленно! — разгневанная мама, вскочив со стула, тычет в Райзена пальцем и кричит приказным тоном, так и не дав мне закончить: — убирайся из-за стола! — Мамочка, ну за что ты так со мной? — Райзен глядит на неё с тоской и вымученной улыбкой, а затем добавляет: — я ведь… пока ничего не сделал. Райзен сказал это так странно, глядя ей прямо в глаза, без улыбки, без своей излюбленной напускной беспечности, а серьезно, я бы даже сказал, жутко. Я слышал то, как мама тревожно сглотнула, как заскрипели её зубы, а затем она прокричала: — Я сказала, убирайся отсюда прочь, ублюдок! — Святой Моэн, Нэльма, твою мать, что на тебя нашло!? — папа, которому надоело терпеть их ругань, наконец, отрывается от своей тарелки и глядит на неё, как на умалишенную. Папа, вероятно, тоже никогда не понимал причин, по которым мама так недолюбливает Райзена. Никто в семье Нортхайм их не понимал. — А вот папочка меня любит, да папочка? — Райзен демонстративно показывает маме язык и чмокает папу в щеку, любяще обнимая за плечи. Райзен почти на пол головы выше нашего отца, но всё равно ведет себя как ребенок и вешается ему на шею, словно годовалый. — Ты уже совсем с катушек съехала, Нэльма, — папа злобно адресует это маме и крепче прижимает к себе Райзена, а мама, как и всегда, вскакивает из-за стола, с грохотом роняя тяжелый стул, оставляя после себя лишь ощущение напряжения и недосказанности. — Ну вот, кажется, мамочка снова не в духе, хах… — Райзен сочувственно улыбается и кладёт свою голову мне на плечо, добавляя: — эй, Сиэн, пойдёшь со мной в «Острую шпильку»? Я скоро стану поющим. — Когда тебя успели взять? — Ещё не взяли, но возьмут. У них не будет выбора, вот увидишь. У Райзена был не обычный голос. Он был не просто необычным, он был чем-то совершенно иным. Стоило ему лишь открыть рот, и он приковывал к себе взгляды всех прочих. Его голос будто становился чем-то живым, осязаемым, мягким на ощупь и сладким на вкус, обволакивающим и нежным, словно бархат, казалось, будто его можно было пощупать рукой, казалось, будто в нём можно было утонуть с головой. Конечно, это было его место. Место поющего. И ничье больше. — Как тебе? — Райзен спрашивает шепотом у самых моих губ и глядит на меня, улыбаясь. Сколько прошло времени, я не знаю. Кажется, будто на мгновение я окунулся в чужой омут и едва в нём не утонул. Я поднимаю на него зеленые глаза и стараюсь вдохнуть, как можно больше воздуха. — Что это было? — я спрашиваю на выдохе, а Райзен не спешит от меня отойти, лишь прикасается ладонью к моей щеке, наклоняется к моему уху и говорит: — Тебе нравится, как я пою? — Нравится, Райзен… не то слово… — я говорю отрывисто, словно задыхаясь, — я никогда… не слышал… ничего подобного… — Ты хочешь, чтобы я спел тебе еще? — ладони Райзена мягко поглаживают мои щеки, его длинные пальцы прикасаются к моим губам, его лицо становится так близко, а его голос, уже давно затихший, всё ещё обволакивает меня собой. — Да, Райзен, спой для меня ещё… — я не хочу этого говорить, но говорю. Его горячие ладони ползут по моим щекам, вниз, мягко скользя по моей шее, ненавязчиво притягивая меня к себе, его широкая, скользкая улыбка мелькает перед моими глазами, и мягко облизывая свои губы, он произносит: — Ты мне доверяешь, Сиэн? — Я доверяю тебе. — Тогда закрой глаза. — З-зачем, Райзен? — я спрашиваю шепотом, пока его теплые ладони ласкают мою мягкую кожу. — Ты сказал, что доверяешь мне. Неужели нет? — Хорошо… — я закрываю глаза, улыбаясь, и ожидаю в предвкушении, ощущаю, как руки Райзена ползут всё ниже, по моим плечам, словно нежная теплая волна, по рукам, отдаваясь на коже и лаская её подушечками пальцев, а затем мои кисти взмывают вверх и оказываются у него на плечах. Я ощущаю, как его руки обвивают мою талию, как крепче прижимают к себе, как рывком отрывают меня от пола, а я цепляюсь за его плечи и обнимаю за шею, пока Райзен поддерживает меня за бедра, словно совершенно маленького. — Постарайся не шуметь, ладно, Сиэн? — Райзен, мамми снова будет ругаться, ты же знаешь, — я говорю, окидывая беглым взглядом пустующий холл. — А мы маме ничего не скажем, да ведь? — Сиэн, я думаю, мы не должны… — Ты не думай, Сиэн. Просто слушай мой голос, ладно? Просто слушай его, — нотки его бархатного голоса словно проникают в мою голову, я чувствую, как он касается моего уха своими губами, как всё крепче прижимает меня к себе. Одинокий холл остается позади, пока Райзен пробирается вдоль коридора по скрипучим деревянными половицам. Через темноту, сквозь запах старой мебели, сквозь, почти что, выветрившийся аромат сегодняшнего ужина, к тонкой, пробивающейся впереди, полоске света, за которой скрывается его спальня. — Слушай мой голос, Сиэн. Слушай мой голос. Легкие тонкие нотки его голоса словно щекочут меня изнутри, они согревают и наполняют меня собой, ласковые и звенящие, будто бесконечные. И закрывая глаза, я больше не слышу ничего. Ничего, кроме него. — Сиэн, солнце, что это такое? — фру Вильма спрашивает взволнованно, осторожно отворачивая часть моего белого воротника-стойки. Она приглядывается к моей шее, щуря голубые глаза, а затем мы сталкиваемся взглядами, — откуда у тебя это? Её вопрос вызывает во мне желание съежиться и убежать отсюда подальше, но вместо этого, я закрываю свою шею рукой и отворачиваюсь в сторону. И почему её это так тревожит? — Сиэн, кто это сделал? — Мы с Райзеном просто… — я запинаюсь, вспоминая прошлую ночь, и вновь спешу отвернуться. А фру Вильма не дожидаясь продолжения, хватает меня за плечи и спрашивает встревожено: — Это Райзен сделал? Зачем? Сиэн, скажи мне. — Он не хотел ничего плохого, честно… — Я должна сказать твоим родителям. — О, нет, не нужно ничего им говорить, — я уговариваю её оставить эту идею, но похоже на то, что она уже зажглась. Фру Вильма всегда была чересчур тревожной. У нее лучше, чем у всех получалось сделать из обычной неприятности трагедию. А по части преувеличения ей не было равных. Фру Вильма обучает детей «Свободы» всяким разным и важным вещам — истории нашего поселения, биографии её настоятелей, а так же правилам, которые не стоит нарушать. А еще другим основополагающим вещам — готовке, рукоделию, танцам и разным песням. Фру Вильма знает так много разных вещей, что порой удивляешься, как она вообще смогла всё это запомнить. — Мы сейчас же пойдём к твоим родителям и… — Райзену снова влетит, не нужно. Всё в порядке, честно. — Так этому мальчишке и надо! Ты посмотри на себя, Сиэн! Это не здоро́во! Когда мы оказались на пороге нашего семейного дома, и мама увидела следы на моей шее, выражение её лица изменилось. Не разбираясь и не обращая внимания на стоящую в дверях фру Вильму, она рванула в зал, громыхая пятками по полу, а затем, кинулась на сидящего перед камином Райзена, вцепилась в его волосы и начала кричать, что было сил: — Ублюдок! Мелкий сучий выродок! Что ты творишь!? — Мамми, пожалуйста, Райзен ничего не делал, прекрати! — я тащу её за подол платья, пытаясь вразумить, но если мамми завелась, то вразумить её уже было невозможно. — Грязный ублюдок! Я отведу тебя в черный лес! — её крик, визгливый и пронизывающий, заполняет узкое помещение обеденного зала. Встревоженная фру Вильма, по-прежнему стоящая в открытых дверях, не сводит глаз с нашей мамы и тревожно потирает вспотевшие руки. Райзен напугано пятится от неё как можно дальше, а мамми машет руками и продолжает сыпать такими грубыми словами, что мне хочется зажать уши. А за ужином мамми выдала вот такое: — Ты больше не приблизишься к своему брату. Тебе это ясно, Райзен? — Но… — едва я открываю рот, как слышу грохот кулака по столу, а затем крик, похожий больше на рык: — Молчать! Я не с тобой говорю, Сиэн. Это касается только твоего брата, — налитые злобой глаза нашей матери с угрозой глядят на Райзена, пока тот праздно ковыряется в своей тарелке и не спешит ей что-либо отвечать. Кажется, это я во всём виноват, — это понятно!? — Ты хочешь, чтобы я перестал общаться со своим братом? — Райзен переспрашивает после долгой паузы, поднимая на неё спокойный взгляд. Райзен всегда умел оставаться спокойным, что бы ни происходило вокруг, — разве это честно? — Честно!? После того, что ты сделал, тебе место в черном лесу! Но ты здесь. Сидишь с нами за одним столом, ешь с нами одну еду. Ты — грязный, больной выродок! Будь я проклята, если еще хотя бы раз подпущу тебя к нему! Опуская взгляд обратно в тарелку, Райзен с силой проглатывает скопившийся ком и спрашивает тихонько, не поднимая глаз: — Я люблю Сиэна. Что же я такого сделал? — Ты… ты… ты что, совсем из ума выжил!? — мамми вскакивает из-за стола, хватает меня за плечо, оттягивает ворот моей рубашки и продолжает кричать: — посмотри, что ты сделал! Посмотри! И это лишь то, что я вижу. Один святой Моэн знает, что ещё ты вытворяешь! Словом говоря, после того ужина мамми запретила Райзену даже подходить ко мне, постоянно следила за каждым его шагом, за каждым его передвижением, за каждой открытой дверью, за каждым словом, сказанным украдкой. А когда возвращался отец и собирал нас всех вместе, мама влезала в нашу маленькую семейную идиллию и тут же пыталась её разрушить. Всё чаще отца не бывало дома. Всё чаще мамми ходила за нами по пятам. Обстановка в нашем собственном доме медленно, но верно переставала напоминать семью. Впрочем, мы всегда были достаточно странной семьей, если сравнивать нас с другими семьями. — Иди к себе, Райзен. Не смей даже смотреть в сторону Сиэна, ты, ублюдок, — мамми сверлит его взглядом, провожая, — я знаю, о чем ты думаешь, извращенец. Знаю все твои грязные мыслишки, ясно? Проваливай, мать твою! — Мамми, пожалуйста, поверь. Райзен ничего не делал, — а я постоянно пытался убедить её в одном и том же, раз за разом, чтобы хоть как-то вернуть нашу привычную жизнь, — честно тебе говорю, клянусь, Райзен не делал ничего плохого. Но ответ мамми всегда был одним: — Ты сам не понимаешь, о чем говоришь, Сиэн. Ни черта не понимаешь. Этот ублюдок уже всё разрушил, и ты поймёшь это, когда немного подрастешь. Ясно тебе? Мамми любяще прижимала меня к себе, гладила по голове и ласково шептала, словно мантру: — Только я желаю тебе добра, моё солнышко. Только я тебя по-настоящему люблю, Сиэн. Слышишь, милый? Только я. — Тебе не кажется, что Сиэн слишком взрослый для такого отношения? По-моему это выглядит куда более странно, — Райзен говорит спокойно, отводя в сторону взгляд, словно зная, что её сейчас снова понесёт. Во многом Райзен был прав. Мамми и правда относилась ко мне так же, как и пять лет назад, так же, как и десять лет назад, будто и вовсе не замечая того, как я взрослею. И глядя на неё, мне тоже не хотелось взрослеть. Год за годом я так и оставался её маленьким солнышком, которое она с таким трепетом берегла. Но сколько бы мамми не запрещала Райзену подходить ко мне, он всё равно искал эту возможность. Каждый раз. И каждый раз её находил. — Тшш… — Райзен? Что ты здесь делаешь? — спросонья, я оглядываюсь по сторонам в поисках мамми, но вокруг нас лишь тишина, глухая, тёмная ночь за окном, и сладкий запах Райзена, проникающий так глубоко в голову, что, кажется, будто он и не покидал меня вовсе. — Я так соскучился по тебе, Сиэн… — Райзен пробирается под одеяло, кладет голову мне на грудь и мягко прижимается ко мне всем телом. — А я соскучился по тебе, Райзен, — а я в ответ обнимаю его и с теплотой прижимаю к себе. Я слышу, как стучит его сердце, я слышу, как стучит моё собственное и кажется, будто сейчас мы делим один страх на двоих — того, что в любой момент мамми залетит в нашу спальню и снова разрушит то, что нам так дорого. — Сиэн? — мягкий шепот Райзена раздается над моим ухом. — Да, Райзен? — я поворачиваю к нему голову, и мы сталкиваемся носами. Райзен прикасается пальцами к моей щеке и склоняет голову, а я закрываю глаза и ощущаю, как его губы касаются моей кожи, с какой теплотой он целуют мой носик. — Ты тоже считаешь, будто я делаю что-то неправильное? — Я так не считаю. — Я ведь не навредил тебе, так? — губы Райзена шепчут едва слышно, опускаясь на мои скулы, опускаясь ниже по моей шее. — Не сделал, Райзен. — Тогда… тогда почему всё… так? — он произносит это так тоскливо, что я и сам задаюсь этим вопросом. Почему наше общение с Райзеном не может быть «таким»? Почему мамми так реагирует и почему это считается чем-то странным. Мы ведь так честны в этом друг перед другом. Разве это плохо? — Мамми просто не хочет, чтобы мы… — Мамми просто завидует нам, — Райзен перебивает меня и улыбается. Я не вижу его лица, но слышу его улыбку. Чувствую, как его тонкие пальцы касаются моих губ, как ласково проводят по моей коже. — Завидует? Думаешь? — Я уверен в этом. Она завидует, что её никто так сильно не любит, как я люблю тебя. — А как же паппи? — Паппи пофигу на неё. Он давно её не любит. Она его достала, вот он и перестал её любить. А теперь она не знает, на ком сорваться, — Райзен говорит об этом ласково, с усмешкой, не переставая поглаживать кончиками пальцев мою кожу, — мы ведь не будем такими? — Ну, конечно же, нет, — я улыбаюсь в темноту, туда, где должно быть лицо Райзена, а затем протягиваю к нему руки и крепко обнимаю, запутываясь своими пальцами в его длинных волосах. — Меня это раздражает, Сиэн. — Что именно? — То, как она себя ведёт. Меня раздражает, что она отбирает тебя у меня. Жуть как раздражает, хах… — дыхание Райзена становится горячим, спёртым, шепот громким, — она не имеет права. — Ты прав, Райзен. Но что мы можем? — Нужно её проучить. — Проучить? Что ты имеешь в виду? — Проучить её за то, что она не дает нам общаться. Она поступает неправильно. А знаешь, что бывает, когда люди поступают неправильно? — Их ждёт черный лес? — Их ждёт черный лес. — Райзен… ты ведь это не серьезно? — Хах… ну, конечно же, нет… — Райзен ехидно усмехается после долгой паузы, треплет меня по волосам и вновь целует в нос, — за кого ты меня держишь? Как же я могу… отправить свою родную мать в черный лес… Тогда я не придал значения его словам. Райзен никогда не был из тех, кто злится. Он не был из тех, кто полезет в драку первым. Райзен был из тех, кто склонит голову, из тех, кто примёт всё, как есть. Слишком спокойный и слишком рассудительный для того, чтобы бунтовать. Слишком послушный, чтобы идти против. И слишком сдержанный, чтобы позволить себе не терпеть. В конце концов, у Райзена был голос, поэтому у него никогда не было иных причин вступать в конфронтацию. Совсем скоро «Острая шпилька» открыла свои двери, и Райзен стал поющим. Всё, как он и говорил. Сегодня должно было состояться его первое выступление. Я пробрался в его гримёрку тайком. Сказал мамми, что забегу в уборную и проскочил за занавес. Она вообще не хотела сюда идти. А когда Райзен спросил, увидев её здесь: — Ты здесь? Зачем? Она скривилась, пожала плечами и сухо ответила: — Хочу посмотреть, как ты облажаешься. Помимо нас, сегодняшним вечером здесь собралось много народу. «Острая шпилька» была набита под завязку. Все билеты были раскуплены еще вчера. Поселенцам не терпелось увидеть нового поющего. Обычно это событие было достаточно торжественным, поэтому владелец «Острой шпильки» — эксцентричный Балдер вытаскивал дополнительные столики и делал самые высокие скидки на напитки. Дни, когда Балдер выставлял такие низкие цены на выпивку, можно было по дням сосчитать. — Волнуешься, Райзен? — я сажусь с ним рядом и гляжу на то, как он густо подводит глаза черным карандашом, как кладёт серые тени, как изящно растушевывает их длинной кисточкой. — Ничуть, хах… это же моё место, — Райзен улыбается своему отражению в зеркале, наносит алую помаду, растирает между губами и улыбается мне широкой улыбкой, — я тебе нравлюсь, Сиэн? — Да, Райзен… нравишься, ты же знаешь, — я тяну руку к его лицу и подтираю остатки помады указательным пальцем, — может, выберешь другой цвет? — Тогда я не буду ярким. — С твоим голосом это и не важно, Райзен, — в моей голове всплывают звуки его голоса, и я вновь будто погружаюсь куда-то в глубину, — ты их очаруешь, даже если выйдешь голым и просто откроешь рот. — Хах… хорошая идея. Приму к сведению. — Я буду смотреть на тебя из зала, и слушать каждое твоё слово, Райзен, — я гляжу на него заворожено, и в свете гримерных ламп он кажется мне таким неземным. — Тогда я буду смотреть только на тебя, и петь лишь для тебя, Сиэн, — Райзен склоняется к моему лицу и касается губами моей щеки. Он оставляет жирный кроваво-красный поцелуй у самых моих губ и велит мне возвращаться в зал. Когда выступление начинается, и высокая, хрупкая фигура Райзена, облаченная в красное, появляется из-за кулис — по «Острой шпильке» проносится слабый шепоток. А когда он берет в руки микрофон и лишь едва открывает рот — весь зал замирает. Тогда мне показалось, что это из-за того, что он новый поющий, но так происходило всегда. Всегда, когда он выходил на сцену. Стоило ему открыть рот и люди не могли оторвать от него глаз. Они не слышали ничего, кроме его голоса, они не видели ничего, кроме его глаз. Пока Райзен пел — всё прочее для них переставало существовать, и в этом была его главная особенность. Здесь его голос оживает. Он окутывает каждого из собравшихся, своим теплом, своей легкостью, своей любовью, он пронизывает и расслабляет, он дарит спокойствие, он влюбляет, окрыляет и манит. Его голос сводит с ума, проникает внутрь и остаётся там навсегда. Он сладкий, он терпкий, пряный, тянущийся длинным шлейфом по забитому битком залу «Острой шпильки», он дотягивается до каждого, он касается разгоряченной кожи, он пьянит и шепчет, он кружит голову, превозносит, восхваляет и любит. И каждый из присутствующих ощущает это своей кожей, всем своим нутром. И обычно, равнодушных не остается. Когда Райзен замолкает, шквал аплодисментов и восторженных возгласов обрушивается на него со всех сторон. «Острая шпилька» гремит, гудит и завывает от восторга, а я не свожу с него глаз, пока по моим щекам текут горячие слезы. И почему его голос постоянно пробирает меня до мурашек. В тот день Райзен обрёл всеобщую любовь. Теперь Райзен был маленьким светлым лучиком, освещающим «Свободу». Его любили дети, взрослые, старики. Его любили все. Ему стоило лишь рот открыть и каждый из жителей «Свободы» пришёл бы ему на помощь. Стоило лишь рот открыть, и каждый из них уже стоял у его ног. Каждый, кроме мамми. — Думаешь, это что-то меняет? Ты как был выродком, так им и остался! — мамми шипит сквозь зубы и глядит на Райзена исподлобья. — Так считаешь только ты, мамочка, — Райзен нежно ей улыбается и отводит взгляд в сторону. — Не уж-то ты думаешь, что это твоя заслуга? А? — мамми встает и подходит к нему ближе, тычет в сторону Райзена пальцем, — ты просто украл то, что тебе не принадлежало! Ты обычный вор. Вор и извращенец! И я добьюсь того, чтобы тебя отправили в черный лес! Я не понимаю, о чем говорит мамми. Не понимаю, что такого украл Райзен и украл ли он это взаправду, или мамми просто на него наговаривает, потому что ненавидит. Что из этого правда? Райзен поднимает на нее глаза, полные какого-то смятения и говорит уверенно: — Он мой по праву. — По какому такому праву? — По праву владения. — Ты сгниёшь в черном лесу! Вот увидишь!
