Глава 34
8 января 2025 г., 00:28
«Сиэн»
15 лет
Уже давно мамми оббивала порог дома настоятеля Йена, добивалась аудиенции, пыталась восстановить что-то, что считала справедливостью, считала, что Райзену в «Свободе» не место. Говорила, что Райзен должен был отправиться на расстрельную стену ещё в тот момент, когда при рождении забрал её жизнь, не говоря уже обо всём остальном. Но разве его можно было за это винить? И о чем таком остальном шла речь? Мамми часто об этом говорила, но никогда не пыталась вдаваться в подробности. Будто это что-то было лишь их тайной на двоих. Я не знаю, какой была наша мама раньше, но всю свою жизнь я видел её лишь такой — ненавидящей Райзена всей душой, не признающей его и презирающей. А всякий раз, выходя из себя, она повторяла: — Ты не мой сын! Ты чудовище! Совсем скоро ты вернешься обратно в черный лес! А Райзен невинно поднимал на неё глаза, нежно улыбался и добродушно говорил: — Ты ведь знаешь, что этого не случится, мамочка. Придётся нам с тобой подружиться, — Райзен высовывает язык и облизывает чайную ложку, не сводя с неё глаз, а лицо мамми, кажется, становится обескураженным, испуганным и гневным одновременно. Она пятится от него назад, мотает головой и глазеет по сторонам, словно в поиске помощи, но рядом никого, кроме нас. — Нет… нет, нет, нет… чудовище… почему ты всё ещё жив, черт возьми… тебя не должно здесь быть… не должно… Райзен зачёрпывает земляничное варенье и кладёт ложку себе в рот, постанывая от удовольствия, вновь улыбается, хлопает длинными ресницами и произносит мягко: — Ты и сама знаешь, почему, мамочка. Просто настоятель Йен меня очень, очень… очень любит. В отличие от тебя, — Райзен продолжает дружелюбно смотреть в её глаза и добавляет будто с облегчением: — больше никто… никто не отнимет у меня ни одну из моих жизней. Слышишь? — Это мы ещё посмотрим… — от злости мамми сжимает свои кулаки до скрипа, наклоняется ближе и говорит: — скажи спасибо своему брату, Райзен, лишь благодаря моей любви к нему ты ещё жив, ублюдок, иначе, клянусь, я бы своими руками уже… — Ма-ма… — малыш Хорн проронил своё первое слово. Сегодня ему стукнуло два года. Мамми накрыла на стол, а Райзен испёк маленький земляничный бисквит. Папа так и не смог прийти. Мамми говорила, что у него постоянно находились какие-то другие дела, чтобы не быть со своей семьёй. А Райзен обычно отвечал что-то вроде: — Просто папа хочет находиться в любящей обстановке, а здесь такой не бывает, мамочка. — Ты, ублюдок, будешь давать мне советы по семейной жизни что ли? — мамми обычно глядела на Райзена со злостью, а затем шипела сквозь зубы: — лучше закрой свою грёбаную пасть! Обычно мы не собирались за одним столом, да и никогда не собирались вместе, если говорить начистоту. Разве что в моменты, когда папа возвращался домой, но их можно было по пальцам пересчитать. Мамми часто говорила, будто мы варимся в одном котле и если так дальше пойдём, мы просто поубиваем друг друга. А Райзен улыбался ей с нежностью и повторял: — О, мамочка, если мы поубиваем друг друга, мы просто начнём всё заново. Правда, Сиэн? «Свобода» дала нам не один шанс на жизнь. Разве это не славно? — Это какой-то грёбаный кошмар… мы все уже давно живём в кошмаре… — мамми откупоривает винную пробку, заполняет свой бокал до краёв и заливает в себя залпом. Хорн тянет к ней маленькие ручки и повторяет: — Мама… мама… — Малыш Хорн хочет твоей любви, мамочка. Неужели ты снова его проигнорируешь? — Райзен спрашивает ласково, облизывая свои липкие от земляничного варенья губы, его зеленые глаза задорно блестят. Мамми сталкивается с ним взглядом и кажется, будто её голова снова закипает от злости, или от страха… я так и не понял. Она с грохотом выходит из-за стола и шипит с ненавистью: — Сам занимайся этим чёртовым ребенком. Будь оно всё проклято. — Ууу, как гру-убо… ну что же ты за мамочка такая? — Райзен делает нарочито расстроенное лицо и тянется к малышу Хорну. Он берет его на руки и прижимает к себе с нежностью, — я рядом, малыш. Твой братишка Райзен с тобой, а мамочка просто пошутила, не принимай близко к сердцу, милый. — Почему она такая, Райзен? — а я всё ещё смотрю мамми вслед и совершенно не понимаю, почему она с каждым годом всё больше их отталкивает. — Только мамочка знает, что творится в её голове, — Райзен праздно пожимает плечами и спешит широко улыбнуться малышу Хорну. — Что она имеет в виду, когда говорит, что ты жив лишь благодаря её любви ко мне, Райзен? — Она не хочет тебя забывать, а если она со мной что-то сделает, её отправят на расстрельную стену, а когда она вернётся из черного леса, то тебя уже не вспомнит. Только любовь к тебе её останавливает, — Райзен говорит с улыбкой и нежно треплет пухлые щёчки малыша Хорна, тот заливисто смеется и хлопает в ладошки, — она потеряла свою первую жизнь, когда рожала меня. Когда она вернулась из черного леса, она не помнила ни меня, ни моё рождение, будто ничего и не было. Для неё я всегда был просто чужим ребенком, которого «Свобода» сказала ей любить, а она не смогла. Вот и всё, Сиэн. — Но после того, что произошло почти три года назад, она ведь всё равно меня помнит… — К её счастью, разумеется. Черный лес знал, как она тебя любит и не стал забирать у нее воспоминания о тебе. Черный лес просто пожалел её. — Ладно, тогда за что досталось Хорну? — За что? — Райзен заглядывает в большие зеленые глаза маленького Хорна и спрашивает, улыбаясь: — за что тебе так досталось, Хорн? За что мамочка тебя так не любит? М? Что ты говоришь? Райзен прикладывает к нему ухо и делает вид, будто прислушивается, после чего усмехается и передает мне: — Хорн говорит, что мамочка ещё пожалеет об этом и ей придётся его полюбить, хах… Райзен постоянно отшучивался и никогда не говорил ничего конкретного, сколько бы я о том не спрашивал. А мамми вообще не любила говорить на эту тему, а всякий раз, когда я пытался узнать, она лишь бережно прижимала меня к себе и отвечала: — Черный лес послал Райзена в нашу семью в наказание. — Он ведь не делает ничего плохого, мамми. — Ты еще слишком юн, поэтому не видишь всего, Сиэн. Не видишь, какой твой брат на самом деле. Он не Нортхайм, он порождение черного леса. Его дитя, понимаешь? — мамми оглядывается по сторонам, когда говорит об этом, — держись от него подальше, слышишь? Он несёт в этот мир только зло. — Если это так, тогда за что черный лес наказывает нашу семью, мамми? — За что? — мамми задумывается буквально на секунду, — за то, что мы делаем, конечно же. За то, что забираем чужие жизни. — Но ведь таково предназначение семьи Нортхайм. Разве мы можем по-другому? — Не можем. Поэтому каждое поколение нашей семьи будет наказано. Такими, как Райзен. Я всегда думал, что мамми ненавидит Райзена, но это было не совсем так. Мамми в большей степени его боится, чем ненавидит. И я не понимаю, почему. Чем он её так пугает? Иной раз я смотрел на него и не понимал этого. Добродушный, юный Райзен, заботящийся, трепещущий и отзывчивый абсолютно для всех. Очень много раз, чего уж таить, и я пытался увидеть в нём что-то, что видела в нём лишь наша мама, но никогда не находил. В нём не было злости, о которой она говорила, не было ненависти, не было зависти, не было ничего из того, что портило всех прочих. Райзен был нашим вторым солнцем, и ни у кого во всём поселении не возникло бы мысли, что это не так. — Что такое? — Райзен переводит на меня взгляд зеленых глаз, широко улыбается, а я словно выпадаю из своих собственных мыслей, — ты так смотришь… А я гляжу на то, как Райзен растирает мамины красные тени, как кончиком пальца наносит их на свои веки, как взъерошивает длинные черные волосы, как улыбается мне и своему отражению в зеркале. Затем берет тюбик с блёстками и легким движением наносит на румяные щеки. Не знаю, для чего он это делает и никогда не понимал, но мне всегда нравилось за ним наблюдать. В такие моменты он казался совершенно счастливым. — Зачем ты это делаешь, Райзен? — Делаю что? — Таскаешь её косметику и наряды. Во всей «Свободе» только ты так делаешь. — Зачем? — он переспрашивает и снова улыбается, облизывает свои влажные губы и пожимает плечами, — я тебе не нравлюсь таким? — Не нравишься? Нравишься… ты нравишься мне любым, ты ведь знаешь. — Правда? — Абсолютная. — Ты такой милый, когда боишься, что тебе не поверят, — Райзен запускает свои пальцы в мои волосы и нежно касается напомаженными губами моего лба, затем моего носа, затем щеки, затем… — Райзен… — я шепчу у самых его губ, когда он приближается ко мне почти вплотную. — Всё, что я делаю — я делаю для тебя, Сиэн, — Райзен наклоняет голову вправо и едва ощутимо касается своими губами моих губ. На них остаётся липкое, цветочное послевкусие и легкое головокружение, почти неуловимое, а его пальцы всё глубже застревают в моих волосах, всё крепче притягивают меня к себе, пока моё дыхание не замирает. Я чувствую, как его длинные пальцы ползут по моей горячей коже, слышу, как множественные браслеты и побрякушки позвякивают на его хрупких запястьях, а его запах, сладкий, терпкий и бесконечно родной застревает в моих лёгких, пока я подаюсь ему навстречу, пока с каждой секундой не растворяюсь в нём всё сильнее. — Я хочу, чтобы ты для меня кое-что сделал, Сиэн… — Райзен произносит, как только отрывается от моих губ. — Ч-что? — а мой голос становится шепотом. — Я хочу, чтобы ты… — Вы всё ещё копаетесь? Мы опоздаем на «Вечер историй», давайте живей, ну же, — уже одетый отец появляется в дверях и словно нарушает то, что почти сформировалось лишь между нами двумя. «Вечер историй» обычно проводится каждую субботу на городской площади и считается отдельным видом досуга, принятым в «Свободе». На него собираются почти все жители поселения. Они обступают площадь вокруг, рассаживаясь по местам. А любой желающий может рассказать лишь одну историю, но есть одно обязательное условие — история должна быть правдивой. Абсолютно правдивой. Ложь в «Свободе» совсем не в почёте. Настоятель Йен говорит, что черный лес больше всего ненавидит лжецов и любопытных. И поверь мне, каждый житель «Свободы» считает, что лучше умолчать о правде, чем извергнуть из своих уст ложь. Так что, как бы там ни было, но поселенцы молчат очень о многом и это понимает каждый из них. За спиной абсолютно каждого из них свои секреты. И за моей. И за твоей. Этой ночью поймали ещё одного беглеца. Это уже второй за последний год. С наступлением темноты он попытался пройти мимо караульных постов, но не смог. Караульщики схватили его на подступе к черному лесу, пока он отчаянно отмахивался и кричал, что больше не может это терпеть. Ночью зажглись огни. Началась суматоха. Люди пытались понять, почему он так старался убежать, почему попытался покончить с собой и с тем, что его здесь держало. Мы с Райзеном вышли на площадь, глядели во все глаза, пытаясь рассмотреть, кто же это всё-таки был. А караульщики накинули ему на голову черный мешок и отвели к расстрельной стене. До утра он останется там, а с первым лучом солнца Райзен вскинет на плечо ружьё и просто сделает то, что должен. Я поднимаю на него глаза и сталкиваюсь с его опечаленным лицом. Райзену не нравилось то, что он делал. Это видели все. Райзен никогда не хотел заниматься тем, чем занимается из поколения в поколение наша семья. Он не хотел выглядеть в глазах всех прочих жителей «Свободы» так, не хотел выглядеть убийцей, не хотел, чтобы они глядели на его окровавленное лицо и думали, будто в нём нет ничего человеческого. Райзен хотел украшать это место, а не быть его палачом. Видит святой Моэн, он хотел этого всегда. — Что ты думаешь, Райзен? Кто это был? — Кто-то, кто испортил мне всё настроение, — он говорит, тяжело вздыхая, и отправляется в свою комнату. Эту ночь Райзен проведет без сна, я знаю это наверняка. Так было всегда, когда кто-то из жителей отправлялся на расстрельную стену. Райзен полночи напролет чистил семейное ружье, а оставшиеся полночи нервно курил синие листья и неотрывно глядел в небо. К слову сказать, во многом Райзен по этой причине пытался оказать помощь каждому, быть отзывчивым к чужим бедам, он верил, что иногда даже капелька сопереживания способна убедить человека жить дальше. Однажды, когда я спросил, почему он это делает, почему пытается из кожи вон вылезти, лишь бы всем помочь, он ответил: — Я просто не хочу, чтобы хоть кто-то из них оказался на расстрельной стене. Если хоть капля моей помощи поможет им не оказаться там — я её окажу, — Райзен говорил об этом серьезно, без улыбки, с болью глядя в деревянный пол. Единственное, о чем он говорил с полной серьезностью. И добавлял: — это невыносимо, смотреть в их лица, когда они глядят на тебя с расстрельной стены ТАКИМ взглядом, а ты смотришь в их полные ужаса глаза и понимаешь, что ты сделал недостаточно для того, чтобы они там не оказались. И так каждый раз… каждый раз… каждый раз ты делаешь недостаточно. А чем больше горевал о них мой брат, тем больше я злился на них. И почему из-за того, что они не ценят свои жизни, должен страдать мой брат. Почему он должен жертвовать своей человечностью ради людей, которым не нужна своя собственная жизнь? Это так нечестно. Каждый раз, когда караульщики ловили кого-то у черного леса, я задавался этими вопросами. Снова и снова. И постоянно злился. На них. На «Свободу». На черный лес, который это придумал. На настоятеля Йена и на традиции семьи Нортхайм. Почему именно нам досталась эта участь? — Мне жаль, Райзен, — я обнимаю его, утыкаюсь носом в его шею и шепчу на ухо: — разреши мне сделать это, Райзен? — О чем ты говоришь? — Разреши мне забрать твоё предназначение? — Что? — Разреши. Мне их не жаль. Я справлюсь, просто поверь мне, — я хватаю его ладони, киваю головой и пытаюсь быть убедительным, а Райзен просто уставился на меня скорбными, зелеными глазами и такое ощущение, будто сейчас разрыдается, — пожалуйста, Райзен, — я прикасаюсь к холодному прикладу ружья и крепче сжимаю его в своих руках. Я вижу, как сильно Райзен хочет отдать его мне, но всё равно до последнего держится за него и не сводит с меня глаз. — Сиэн… ты ведь совсем не понимаешь, о чем говоришь… — Ты создан не для этого, взгляни в глаза правде. Отдай мне ружье, Райзен. Подари мне своё предназначение, — я крепче сжимаю холодное ружье, приближаюсь к Райзену плотнее, так, что касаюсь носом его носа, — ты создан очаровывать, Райзен, ты создан влюблять, делать людей счастливыми, что угодно, но не убивать. И мне невыносимо смотреть на то, как ты занимаешься не тем, чем по-настоящему должен. Слышишь? Отдай его мне. Между нами повисает долгая, слишком долгая пауза, слишком тяжелая тишина, словно наполненная угрызениями совести, чувством вины и долга, чувством безысходности, тоски и грусти. Она заполняет собой всё вокруг и кажется такой осязаемой. Дыхание Райзена почти замирает, а взгляд любящих глаз застыл на моих ресницах. Я открываю рот, чтобы вновь подтолкнуть его к выбору, который, видит святой Моэн, он не хочет принимать, но всё-таки Райзен произносит: — Я отдам его при одном условии. Согласен? — Согласен. — Пообещай мне, что не пожалеешь об этом. — Я обещаю тебе, Райзен, — улыбка расплывается на моих устах, а он, наконец, отпускает фамильное ружье. Я ласково касаюсь его губ и шепчу едва слышно: — я хочу видеть тебя счастливым. В ту ночь он отдал мне своё предназначение. А с первыми лучами солнца жители «Свободы» собрались у расстрельной стены. Беглецом оказался отец и глава семьи Нойманн — Оден. У стены в окружении жителей «Свободы» он кричал, что больше не может смотреть на смерти своих детей, что хочет забыть это всё, как страшный сон, что на их семью свалилось слишком много бед, и он всего лишь хочет начать всё с чистого листа, но уже не здесь. Не в «Свободе». А на той стороне. Старший ребенок семьи Нойманн умер от болезни, с которой боролся уже давно. Его звали Гран, и он был нашим пожирателем. Через пару недель ему должно было исполниться двадцать один. Сегодняшней ночью его не стало. Убитый горем Оден сиганул в черный лес, потому что не смог справиться с болью. Гран — не первый ребенок, которого теряет семья Нойманн. Казалось, что беда ходит за ними по пятам. За всеми ними. За то, что они делают. За предназначение, которое черный лес взвалил на их плечи. — Ты знаешь, почему здесь оказался! — как и всегда, говорит настоятель Йен, — и на твоём месте окажется каждый, кто поступит так же! Я ощущаю, как трясутся мои руки, а я всеми силами пытаюсь сдержать эту дрожь, всеми силами пытаюсь успокоиться, показать Райзену, что он не зря подарил мне своё предназначение. На секунду я закрываю глаза и делаю очень глубокий вдох, настолько глубокий, что мои легкие свистят. Мои пальцы мёрзнут от холодного ружья, а в своём кармане я нащупываю латунный патрон. Один единственный. У меня есть лишь один шанс на выстрел. Лишь один. — Приводи в исполнение, Сиэн, — настоятель Йен дает мне добро и, взмахивая рукой, отходит подальше. А я накидываю на себя красный капюшон, пока промозглый ветер с примесью влаги бьется о моё замерзшее лицо. С каждым шагом я делаю еще более глубокий вдох, чем предыдущий и еще более короткий выдох. Это просто выстрел. Оден вернется. Это не последняя его жизнь. Через три рассвета он вернется обновленным и наверняка более счастливым. Сейчас я делаю ему одолжение. Я не убиваю его. Я дарю ему еще один шанс на жизнь. Всего лишь новый шанс. — Я ни у кого ничего не забираю, — едва слышным шепотом я бубню себе под нос и подхожу всё ближе, пока не оказываюсь прямиком перед ним. Я окидываю его взглядом и спрашиваю вопрос, который раз за разом спрашивал у расстрельных мой брат: — теперь ты поступишь иначе? — Я не в силах это изменить, — глава семьи Нойманн скулит и рыдает, его покореженное болью лицо перекосило в какой-то странной гримасе. Я заряжаю ружье, снимаю с предохранителя, медленно поднимаю и приставляю дуло к его лбу. Его покрасневшие от горя глаза глядят на меня с прежней болью, а губы шепчут из раза в раз: — Гран… сынок… сынок… мой сынок… На секунду я ловлю на себе взгляды семьи Нойманн, что стоят поодаль от расстрельной стены, бледная, как полотно мать семейства, трое маленьких сестёр и два несчастных брата, один из которых унаследует предназначение погибшего — станет следующим пожирателем. Я вспоминаю то, как для него прошло вчерашнее прощание и мне становится не по себе. Выдержит ли он сегодняшнее? Я делаю последний вдох и задерживаю дыхание, мой взгляд вновь невольно устремляется на одного из братьев. Его жгучие аквамариновые глаза застыли от ужаса, по щекам текут слезы, а он с силой стискивает зубы, лишь бы не разрыдаться. Прекрати о нём думать. Ещё мгновение и я кладу палец на спусковой крючок. Еще мгновение и раздаётся оглушительный выстрел. Еще мгновение и вся «Свобода» погружается в звенящую тишину, а голова некогда глядящего на меня слезящимися глазами главы семейства Нойманн разлетается на куски. Я ощущаю, как капли его крови осели на моём замёрзшем лице. Я боюсь стирать их руками. Когда звон прекращается, я, наконец, вздыхаю полной грудью, совершенно обескураженный этим новым опытом и странным чувством, похожим на саму жизнь. — Мы дали жизнь ещё одному поселенцу! — настоятель Йен восторженно вздымает руки вверх, словно в благодарности, а я произношу то, что обычно произносит мой брат: — Да потратит же он её с умом. Когда тело беглеца оказывается на прощальном столе, жители «Свободы» обступают его со всех сторон, однако прикасаться к нему не спешат. Пожиратель должен закончить с ним прежде, чем семья Фрэдхейм подаст его к посмертному рауту. — Это его собственный отец… — легкий шепот проносится сквозь ряды толпящегося народу. — Он ведь сам вот-вот сломается… — Совсем ещё ребенок… — сочувственные возгласы развевают нависшую тишину. А еще мгновение спустя к прощальному столу с лежащим на нем телом Одена выходит старший из семейства Нойманн, кажется, его зовут Хольт, но я их постоянно всех путаю, потому что они рыжие и похожие все на одного. Ему всего одиннадцать. Я не знал его возраста, это мне сказал Райзен. Он положил свои теплые руки на мои плечи и прошептал: — Я горжусь тобой. Ты справился, Сиэн. Эта дрожь по телу всё еще бежит, не унимаясь, это ощущение, будто под кожей роится нечто живое, это чувство, переполняющее меня и уносящее ото всего и ото всех, в конце концов, странное сладкое ощущение власти и контроля, которое буквально пронизывает меня до кончиков пальцев. После своего первого выстрела я понял одно — я не пожалею об обещании данном Райзену. Быть расстрельщиком — моё предназначение и ничье больше. — Забери его бремя, Хольт. Трясущимися руками, маленький Хольт разворачивает белый сверток, извлекает из него хлебный мякиш и медленно подходит к мертвому телу своего отца. Его покрасневшие аквамариновые глаза становятся огромными, будто ещё чуть-чуть и они вытекут вместе со всей его болью. Хлебный мякиш пропитывается кровью Одена, как только Хольт прикладывает его к зияющей, открытой ране, что я ему оставил. А затем, задыхаясь и глотая слезы, на выдохе он кладет его себе в рот, зажимая поверх ладонями. Его маленькие, хрупкие плечи содрогаются в рвотном позыве, но борясь с чувством тошноты и отвращения, закатывая глаза, он, наконец, делает то, что должен. — Я забрал твоё бремя. Теперь ты свободен, папочка, — Хольт выдавливает из себя надломано, а затем его голос превращается в плач, скулящий и болезненный. А его лицо, в тот момент его лицо будто отражало всю боль этого мира, настолько он был сломан. Его жуткий вопль проносится сквозь толпу народа, доставая каждого из собравшихся и оставляя после себя лишь молчание, скорбь и странное гнетущее чувство. Остатки семейства Нойманн утешают его, обнимают и уводят отсюда как можно дальше, но он так и не перестает кричать. А я всё ещё думаю. Думаю о том, что произошло и это не выходит у меня из головы. — Что он почувствовал, Райзен? — я оглядываюсь вслед исчезающей за горизонтом семьи Нойманн, а крик Хольта продолжает дребезжать в моей голове. — Это знают лишь Нойманны. Пойдём отсюда. — Ты видел его глаза? Видел, что было в его глазах? — а я всё никак не могу оторвать от них взгляда, даже после того, как они исчезли за горизонтом. — Первые разы всегда самые паршивые. Если он сможет это пережить, он станет нашим новым пожирателем. — Мне кажется, он сломается. — Нойманны сильнее, чем ты думаешь, Сиэн. Лучше расскажи мне, что почувствовал ты? — Я? — я едва задумываюсь, но ответ приходит почти сразу, — силу. — Силу? — Райзен переспрашивает удивленно, но без улыбки. — Да, будто… будто, не знаю, я решаю чужую судьбу… будто я на что-то влияю… будто я даю им второй шанс на жизнь, понимаешь? У тебя было так же? — Нет, Сиэн, у меня было не так… — Райзен мотает головой, взъерошивает мои волосы, а его взгляд вновь становится тоскливым, прямо как прошлой ночью. — Ты хорошо себя показал, Сиэн, — настоятель Йен говорит добродушно, возвышаясь надо мной, — «Свобода» гордится тобой. — Спасибо, настоятель Йен, для меня это так важно слышать, — а я не свожу с него глаз, киваю и благодарю его, как заведенный. Услышать от настоятеля Йена похвалу дорогого стоило. Обычно он не рассыпался в благодарностях, обычно он благодарил лишь за что-то. В тот день это еще больше укрепило мою веру в то, что я делаю. Его похвала наделила моё предназначение смыслом. В тот день я нашел своё место в «Свободе».
