Глава 36
8 января 2025 г., 00:28
«Сиэн»
16 лет
Мой взгляд падает на то, с какой нежностью Райзен подкладывает в тарелку Эир маленький клубничный десерт, как зачерпывает его крошечной ложечкой и с какой любовью отправляет её содержимое ей в рот. Она звонко смеётся, когда Райзен намеренно пачкает её нос взбитыми сливками, а затем наклоняется к её лицу и нежно слизывает, после чего ласково целует её в губы. Я прекрасно понимаю, что Эир его супруга, но отчего-то сейчас, глядя на них, я готов взорваться от ярости. — Хах, Райзен, ну перестань, хах… — Эир смеется и любяще отмахивается от него, а Райзен смотрит лишь на неё, хлопочет вокруг неё, словно она фарфоровая кукла и постоянно спрашивает: — Могу я сделать для тебя что-нибудь ещё, Эир? — О, Райзен, ты и так делаешь слишком много, — улыбчивая Эир улыбается и целует Райзена в ответ, а он, не переставая, смотрит в её глаза и лишь шепчет: — Я тебя люблю, Эир. Слышишь? — Сиэн? — Кая прикасается к моей руке, крепко сжимающей чертову вилку, и спрашивает с тревогой: — ты в порядке, Сиэн? А мне хочется запустить эту проклятую вилку то ли в Эир, то ли в самого Райзена, что, держу пари, намеренно пытается вывести меня из себя, но вместо этого, я натягиваю на себя неловкую улыбку и говорю сдавленно: — Всё в порядке, тебе не о чем беспокоиться. — С моим братом такое бывает, — Райзен говорит с улыбкой, глядя в мои глаза, — так задумается, что порой и не понятно, в каких фантазиях он витает. Да, Сиэн? Райзен спрашивает это так, что в голову мне лезут только те фантазии, которые объединяют нас обоих, и на секунду другую мой взгляд замирает на его лице. А еще спустя мгновение я ощущаю, как под столом его горячая ладонь ползёт вверх по моему бедру, и от неожиданности я вздрагиваю. — Вы уже решили, когда это будет, Сиэн? — Эир спрашивает меня, зачёрпывая маленькой ложечкой ягодный десерт. — О чем ты? — Свадебный ритуал. Когда вы станете настоящей семьёй? — Семьёй… — я перевожу взгляд на свою маленькую улыбающуюся невесту, и мне снова становится так до безумия стыдно перед ней за то, что происходит между нами с Райзеном. Она ведь такая хорошая и совсем не заслужила всего этого. Я заглядываю в её бездонные голубые глаза, и мне хочется, чтобы всё остальное исчезло, но когда я снова ощущаю горячее прикосновение на своём бедре, то почему-то, остаётся лишь Райзен. — Да, семьёй. Как это делают все в «Свободе». Ты ведь не хочешь, чтобы настоятель Йен подобрал тебе другую невесту, да, Сиэн? — Эир спрашивает об этом с каким-то давлением, которое начинает лишь раздражать, но я на него не отвечаю. Мой чертов взгляд снова прикован лишь к Райзену. Он сидит по правую сторону от меня, и я чувствую, как его горячая ладонь через плотную ткань всё крепче сжимает мой член. — Прекрати… — я шепчу едва слышно, не сводя с него глаз, а Эир всё никак не уймётся: — Я бы надела на ваш свадебный ритуал своё красивое, выходное платье. Мы бы танцевали и веселились, ели бы там разные закуски и пели. Ребята, давайте уже быстрее, мне прямо не терпится, хах… — Настоятель Йен сказал, что свадебный ритуал будет проведен через три рассвета. Он говорит, что это наиболее благоприятный день для создания семьи, — Кая поясняет, но я гляжу лишь на приближающееся лицо Райзена. Он склоняется над моим ухом и шепчет, едва касаясь его губами: — Ты хочешь? — Ты в своём вообще уме!? — я говорю это слишком громко и вскакиваю с места. Поедающая свой десерт Эир и удивленная Кая глядят на меня, как на недоумка. — Сиэн, ты точно в порядке? Я начинаю волноваться, — встревоженная Кая прикасается к моему лицу, после чего нежно обнимает. Я прижимаю её к себе, а мой взгляд устремился через её плечо, прямиком на Райзена, сидящего так, будто всё в порядке. — Всё в порядке, давай уберемся отсюда? — Уже? Ты ведь еще даже не попробовал десерт. — К черту десерт. Я не хочу здесь больше оставаться. — Я сделал что-то не так, Сиэн? — Райзен спрашивает томно, покусывая свою нижнюю губу, и, кажется, будто если я буду смотреть на него слишком долго, то мне снова сорвёт крышу. — Увидимся позже, — я беру Каю за руку и веду за собой, туда, куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого гнусного чувства вины, которое жрёт меня всё сильнее, чем ближе я нахожусь к Райзену. С каждым днём находиться с ним рядом становится всё невыносимее. Невыносимо смотреть на то, с какой любовью он говорит все эти нежности своей супруге, невыносимо смотреть на то, как он целует её, как смотрит лишь на неё, как, кажется, будто одержим ею. А чувство вины и ощущение бесконечной ненужности — лишь малое из того, что ты чувствуешь, находясь с ними рядом. Но всякий раз, оставаясь наедине, всё словно кардинально меняется. — Я так скучал по тебе, Сиэн… — Райзен обнимает меня и говорит это с любовью, с той же самой любовью, с какой говорит обычно с Эир, с той же самой любовью, с какой целует обычно её. — Для тебя всё одинаково, так? — а я не спешу сближаться с ним, я гляжу на него с обидой, пока чертова ревность заполняет меня до краёв. — Что ты имеешь в виду? — Тебе без разницы, кто перед тобой, она или я, да ведь? — Это что, ревность? — Райзен улыбается, спрашивая, а затем нежно прикасается к моему лбу, — ты ревнуешь? Меня? — Заткнись, Райзен. — Она моя супруга, Сиэн. Как ты предлагаешь мне к ней относиться? — Э… как? Разве я должен диктовать тебе это? — Судя по всему, тебя не устраивает моё к ней отношение. А я лишь хочу, чтобы всех всё устраивало. — Ты не хочешь, чтобы всех всё устраивало. Ты сам хочешь всех устраивать. Как и всегда. — Разве это плохо? — Райзен спрашивает печально и проводит кончиком носа по моей щеке. Он убирает длинную прядь моих волос за ухо, пока его любящий взгляд блуждает по моему лицу. — Ты всё равно не будешь для всех хорошим, Райзен, — я говорю это, чтобы его уколоть, вроде как маленькая месть за свою ревность, которую он вечно во мне вызывает. — Я постараюсь, — но Райзен всё равно ласково улыбается и спрашивает: — а для тебя, для тебя я хороший? — Может быть… — я говорю, задумываясь, но не отвечаю ничего конкретного, зная, как его это бесит. Райзен сдавленно улыбается, но не требует ответа. Лишь с теплотой прикасается к моим губам, а я с силой прижимаю его к себе. Я впиваюсь в его сладкие губы, а он стягивает с меня остатки одежды. Спустя минуту вся та ревность, что кипела внутри, улетучивается словно дым, и остаётся лишь страсть, любовь и желание, чистое и неутолимое. Я держу его в своих руках и не могу оторваться. Всё, что раздражало меня еще мгновение назад, больше не имеет никакого смысла, когда Райзен так рядом. То, что мы делаем, с каждым новым разом перестаёт быть чем-то безумным. По крайней мере, когда мы остаёмся вдвоем. Я вхожу в него так глубоко, как могу, впиваюсь пальцами в его кожу, я глотаю его запах огромными глотками, тону в его зеленых глазах и кажется, схожу в этот чертов момент с ума. — Я так люблю тебя, Райзен… черт… так люблю… И с каждым разом, хочется, чтобы мы остались в этой проклятой «Свободе» одни. Только мы. И чтобы здесь не было больше никого. — И почему мы не можем быть одной семьей всегда? Вместе жить, трахаться, когда захотим, и не думать о том, что кто-то может это разрушить? Почему «Свобода» так несправедлива, Райзен? — я спрашиваю, лёжа на его груди, а Райзен глубоко затягивается синими листьями и отвечает: — Потому что мы ограничены нашим предназначением. — И что это значит? — «Свобода» умрёт, если каждый будет жить только для себя. Создать свою семью, а потом нарожать тех, кто примет нашу эстафету — наш долг здесь. И мы не можем сойти с этого пути, как бы ни хотели. — Что, если я не хочу этого делать? Что, если я хочу просто провести все свои жизни с тобой в одной постели? Что тогда? — Хах… тогда мы оба будем вынуждены бесконечно бродить по черному лесу. — Если ты будешь рядом, я не против, хах… — я склоняюсь к его лицу, прикасаюсь к губам, и всё начинается по-новому. А ещё через три рассвета наступил день проведения нашего свадебного ритуала. После него мы станем настоящей семьей, как любил говорить настоятель Йен. А затем мы нарожаем тех, кто примет нашу эстафету. И так будет из поколения в поколение. На наш свадебный ритуал собралась вся «Свобода», молодые и старые жители, помощники, караульщики, родители, основные семьи. На главной городской площади собрались все. А мы с Каей стояли в центре. Мы смотрели друг на друга, и всё это казалось, словно не взаправду. Она была облачена в закрытое платье цвета бордо с длинным шлейфом, тянущимся за ней хвостом, а на мне закрытая рубашка с воротником-стойкой, прямиком в тон её платью и черные брюки. Почему именно бордо? Потому что мы связываем наши семьи кровью. Буквально. — Подойдите ближе друг к другу, — командует настоятель Йен, и мы делаем шаг навстречу друг к другу. В моей руке нож. В ее тоже. Его лезвие блестит в свете раннего солнца. Жители «Свободы» обступили нас вокруг. Я сжимаю рукоять крепче и когда мы оказываемся прямиком напротив друг друга, настоятель Йен снова командует: — Подарите другому свою кровь. Я крепче сжимаю рукоять ножа в своей руке, смотрю в глаза Каи, а затем резким движением надрезаю свою ладонь. Острая боль током пробегает по всему моему телу. Я беру маленькую серебряную чашу и выдавливаю туда тонкие кровавые струйки, они стекают, словно сладкий вишневый сироп. Кая делает то же самое, улыбаясь и жмурясь. А закончив, я протягиваю свою чашу ей. А она протягивает свою мне, со словами: — Я дарю тебе свою кровь, чтобы мы стали едины. — Я дарю тебе свою кровь, чтобы мы стали едины, — я повторяю, забираю её чашу, а затем выпиваю содержимое до последней капли. Кая делает то же самое. Я ставлю пустую серебряную чашу на стол и припадаю к её губам окровавленными губами. Я держу её маленькое личико в своей окровавленной ладони и впиваюсь в её солоноватые губы с привкусом металла, а стоящие вокруг нас жители «Свободы» хором скандируют, хлопают в ладоши и выражают радость. — Храните друг друга, и пусть ваша кровь живёт вечно, — настоятель Йен любяще обнимает нас обоих и наш свадебный ритуал можно считать оконченным. После него обычно жители «Свободы» собираются на большое празднование, а для нас с Каей начинается что-то вроде новой главы в нашей и так непонятной жизни. Она переплетает свои пальцы с моими, наклоняется к моему уху и говорит жутко стесняясь: — Сиэн, сегодня мы можем сделать это, — говоря это, она тут же краснеет и утыкается носом в мою грудь, а я нежно обнимаю её, и это тягучее чувство вины снова накрывает меня с головой. Я не должен был трахаться с Райзеном. По крайней мере, не до свадебного ритуала. Что я за ублюдок такой. — Ты боишься? — Немножко… — Кая стесняясь, пожимает плечами и снова краснеет, — а ты? Ты боишься, Сиэн? — Нет, не боюсь… — я мотаю головой и думаю, с чего бы мне бояться. Мне ведь это уже так знакомо. Черт. И зачем я это только сделал. Первая ночь — скорее обязательство, чем выбор. И это обязательство ждало и нас обоих. И вообще всех, кто проходил свадебный ритуал. «Свобода» очень осуждала тех, кто занимался этим вне семьи. Тем самым они грозились нарушить порядок, сформировавшийся в «Свободе». Жители бы перепутали все свои предназначения, и хрупкая система была бы сломана. Таких обычно отправляли на расстрельную стену, а их половинкам подбирали других партнёров. Интересно, мы с Райзеном попадём на расстрельную стену из-за того, что делаем или же это так и останется нашим маленьким секретом? Когда приходит время первой ночи, я начинаю ощущать ещё большую вину, чем прежде. Я не должен был этого делать. Не должен был. Она этого не заслужила. — Я очень люблю тебя… — я шепчу это, держа в руках её лицо и нежно касаясь её губ. Кая была не из тех, кого мне навязал настоятель Йен и «Свобода». Кая была из тех, кто был моим выбором. Исключительно моим выбором и ничьим больше. Я выбрал её сознательно из сотен других, а настоятель Йен лишь согласился с моим выбором. В «Свободе» это не многим было доступно. А мне стало. И тогда я был бесконечно счастлив. Я глядел на свою маленькую, безумно красивую супругу и отчего-то ненавидел Райзена лишь сильнее. За то, что он вклинился туда, куда не следовало. За то, что разжёг во мне это чертово желание. За то, что забрал моё сердце. И за всю ту вину, что преследовала меня всякий раз, когда я смотрел в её глаза. — Что-то мне страшно… хах… — краснея, Кая поднимает на меня глаза, а я тяну за длинную белую ленточку на её ночном платье и то медленно, но верно сползает, открывая обнажённые плечи. — Ты очень красивая, Кая… самая красивая во всей «Свободе», слышишь? — я говорю, прикасаясь губами к её ключице, а она запутывается маленькими тонкими пальчиками в моих светлых волосах. Мне кажется, будто я отсюда слышу, с каким страхом бьётся её сердце. Я обнимаю её, прикладывая голову к её груди, — если хочешь, мы не будем этого делать. — Но мы должны, Сиэн. — Ты точно этого хочешь? — я заглядываю в её встревоженные голубые глаза, а она краснеет и кивает головой. — Да, очень… просто немного боюсь. — Я не сделаю тебе больно, обещаю. Ты мне веришь? — Я тебе верю, Сиэн… Я беру её на руки и несу к нашей общей постели, а когда мы оба туда плюхаемся, Кая начинает нервно хохотать. Но когда мои руки скользят под её белье, она резко замолкает. Ее теплый взгляд устремлен лишь на меня, пока я нежно ласкаю её пальцами. Из нее вырывается этот короткий вскрик, и она тут же пытается закрыть свой рот ладонями. — О, Святой Моэн… Я прикасаюсь губами к её шее, к её груди, к впалому белоснежному животу, спускаясь всё ниже и ниже. Однако, когда мой язык касается её кожи, она невольно хватает меня за запястье и шепчет: — Сиэн… что ты… зачем… — Я не сделаю тебе больно. Только приятно. Ты позволишь мне? — Я думаю, не стоит… это ведь не обязательно, да? — Кая говорит, краснея и задыхаясь, а я не пытаюсь ей сопротивляться. Я и так перед ней жутко виноват. Не хочу приумножать то, с чем и так едва справляюсь. — Хочешь, чтобы я выключил свет? — Да. Пожалуйста. Когда я выключаю свет и прикасаюсь к её телу, в голове тут же всплывает образ Райзена, а я безуспешно пытаюсь выкинуть его из своей головы. Я с нежностью прикасаюсь к её губам, ласково поглаживаю её грудь, и аккуратно, почти не двигаясь, затаив дыхание и боясь причинить хоть малейший дискомфорт, оказываюсь у неё внутри. — Тебе не больно? — Н-нет… — Кая цепляется пальцами за мои плечи и глубоко дышит всякий раз, когда я вхожу в неё снова и снова. Невольно для себя отмечаю, что секс с Каей отличается от секса с Райзеном. Сильно отличается. Очень сильно отличается. С Райзеном можно было не осторожничать, в нём можно было утонуть. С ним можно было утонуть. В общем, этой ночью я так и не уснул, безуспешно продолжая думать о том, что теперь всё изменится. Что теперь всё по-другому. Что теперь и мы другие. Мучаясь от бессонницы почти до самого рассвета, я встаю с постели и иду вниз, теряя всякую надежду на сон. — Тоже не спится? — голос Райзена звучит из темноты и меня окатывает приятная волна. Как же я рад его слышать. — Да уж… уснёшь тут… — я подхожу ближе к гостевому дивану, на котором он сидит, и плюхаюсь рядом, — а ты чего? — Да вот переживаю за тебя. Как ты там, всё ли получилось… — Райзен говорит, усмехаясь и чиркая спичкой. Яркое пламя вспыхивает в его зеленых глазах и тут же гаснет. — Тебе не о чем волноваться. — Это славно… да… славно… — Райзен затягивается, тяжело вздыхая, а я наклоняюсь к нему ближе и кладу свою голову ему на грудь. — Чем-то расстроен? — Как тебе твоя первая ночь? — Всё прошло просто прекрасно, — я говорю, улыбаясь, а Райзен в ответ натягивает такую же натужную улыбку и приобнимает меня. Сам не знаю, зачем в очередной раз я пытаюсь его уколоть. — Я рад за тебя, братишка. Теперь и на тебе висит этот долбаный долг. — Кая — лучшее, что подарила мне «Свобода». Нам не составит труда нести его вместе. — Надеюсь на это, Сиэн… — Райзен говорит и протягивает руку к моему лицу, а когда его ладонь касается моей щеки, кажется, будто я снова в нём растворяюсь, позабыв абсолютно обо всём. Он ласкает моё лицо, а я наклоняюсь к нему всё ближе, словно котенок. А затем, не удержавшись, я вновь прикасаюсь к его губам, к его сладкому запаху, к его теплу. — Ты с ума меня сводишь, Райзен… Ну зачем ты это сделал? — Сделал что именно? — Райзен спрашивает, вполне понимая, о чем я говорю. — Наши отношения такими. — Тебе не нравится? — Нравится. Потому мне и паршиво. Я не должен о тебе думать, не должен делать всё это, не должен поступать с ней так… но… — я окидываю взглядом его светлое лицо, его блестящие зеленые глаза, — когда я тебя вижу, я… — Ты что? — Ты знаешь, что. Нахрена ты это сделал? И почему со мной? — Потому что я хочу тебя. Потому что я тебя люблю. Или тебе нужны какие-то еще причины? — А они есть? Другие причины. — Нет. — Ты ненормальный, Райзен. И то, что ты делаешь — это ненормально. — Я делаю это не один, хах… — Райзен говорит и чмокает меня в губы, а я не сопротивляюсь, лишь сильнее подаваясь вперед. Всеми своими мыслями я с ним, когда мы лишь вдвоем. Всеми своими мыслями я с ним, когда гляжу в глаза своей любимой невесты. Всеми своими мыслями я с ним даже тогда, когда остаюсь совершенно один. И с каждым днём это сводит меня с ума всё больше и больше. Когда я закрываю глаза, я всё ещё вижу его лицо, а когда открываю, то почти не могу не смотреть на него. Днём я ревностно смотрю на то, с какой страстью он её целует, с какой любовью смотрит на неё, как любяще держит за руку, а ночью, когда мы остаёмся одни, всё это становится таким неважным. Таким незначительным, всякий раз, когда я вгрызаюсь в его губы, всякий раз, когда вхожу в него, всякий раз, когда это повторяется вновь. А затем, раз за разом мы приходим к одному и тому же. — Я так не могу, Райзен. — Не можешь чего? — Райзен спрашивает, а его ладонь под столом мягко скользит по моему бедру. — Прекрати это, — я сжимаю его руку, и говорю, глядя ему в глаза: — ты должен остановиться. — Зачем? Нам ведь так хорошо вместе. — Затем, что ты совсем запутался, Райзен. — Я знаю, чего хочу. А ты? — Ты хочешь всего и сразу, а это невозможно. — Кто сказал? — Я тебе говорю, — я вливаю в себя полный бокал и встаю из-за стола, слыша за спиной его шаги. — Сиэн, прошу, давай не будем всё усложнять? — Ты уже усложнил всё настолько, насколько это вообще возможно! — И что ты собираешься делать? — Я серьезно. Давай всё будет так, как прежде? — я прошу, нет, я умоляю. Умоляю, словно это зависит лишь от него. Но ведь это не так. — Ты так сможешь? — Нет, — я мотаю головой и говорю, — но мы должны вернуть всё назад. Мы возвращали всё назад ни один десяток раз. Мы возвращали всё назад, когда чувство стыда накрывало меня с головой. Мы возвращали всё назад, когда мне становилось невыносимо смотреть в глаза своей невесты. Мы возвращали всё назад всякий раз, когда теряли контроль. И сколько бы раз мы не пытались вернуть всё назад, всё так или иначе возвращалось к тому, с чего мы оба начали — со сладкой одержимости, которая была, кажется, даже сильнее нас самих. — У меня для тебя кое-что есть, Хорн, — Райзен нежно треплет маленького Хорна по волосам и достаёт из-за своей спины самодельную погремушку, которую сделал сам накануне. Большие зеленые глаза Хорна светятся от радости, он хлопает в ладоши и весело смеётся. А я невольно наблюдаю за Райзеном, стоя в дверном проёме. Кажется, будто он со всеми способен найти общий язык, даже с самыми несговорчивыми. — Ха-ха… — Тебе нравится, милый? — Нравится! — Папочка сделал это из заячьей шкуры и сухих ягод, правда, здорово? — Райзен широко улыбается Хорну и чмокает его в носик, — малыш Хорн хочет кушать или ещё немного поиграть? — Поиграть! Я хочу поиграть с папочкой! — Ты точно не голоден? — Точно! — Хорн радостно смеётся и вешается Райзену на шею, а Райзен прижимает его к себе с теплотой и постоянно повторяет: — Папочка любит тебя больше всех на свете! А ты любишь папочку, милый? — Больше всего и всех на свете, папочка! — Хорн любяще обнимает Райзена за шею и чмокает в щеку. А я всё никак не могу взять в толк. — Почему он зовёт тебя папочкой? — О, Сиэн, я и не заметил, как ты зашел, — Райзен делает вид, будто не услышал моего вопроса, он машет мне головой, чтобы я зашел внутрь, — проходи, здесь и для тебя местечко найдётся, мой милый братишка. — Так почему? — Что «почему»? — Па-по-чка! — Хорн сидит у Райзена на коленях и тычет маленькими пальчиками в его щеки. — Почему он зовёт тебя папочкой? Ты ведь не его папочка. У него вообще-то уже есть один. — Почему, да почему, вот заладил. Как хочет, так и зовет, ну что в этом такого? — А мамми, почему она его так не любит? Прямо, как тебя, — я окидываю Хорна беглым взглядом, — у вас с Хорном очень много общего, если так подумать. — Да, много. И это не удивительно, ведь в нас течет одна кровь. — Хах, папочка! — Мамми не нравится, когда Хорн тебя так зовёт. — Мамми много чего не нравится. Но это не значит, что всё должно быть так, как она пожелает. — Ты бы хотел своих собственных детей, Райзен? — Когда тебя вынуждают это делать, выбирать не приходится, Сиэн. — Ну, а если бы не принуждали. Ты бы хотел? — Хм… какой странный вопрос… — Райзен улыбается маленькому Хорну и целует его в носик, — может и хотел бы… знаешь, их появление иногда бывает таким внезапным, что для тебя самого это становится полной неожиданностью. — Как думаешь, Хорн был неожиданностью или нет? — я спрашиваю после долгой паузы, а Райзен вскидывает на меня улыбчивый взгляд и добавляет, краснея: — Не знаю, как для других, но для нашей мамочки, думаю, он был полной неожиданностью, хах… — И что это должно значить? — Понятия не имею, хм… — Райзен праздно пожимает плечами и вскидывает брови в наигранном недоумении. — Думаешь, она поэтому Хорна не любит? Потому что не ждала? — Я думаю, у мамочки достаточно и других причин не любить Хорна, помимо того, что он был неожиданностью. Райзен, говоря это, не может сдержать улыбки. Широкая и скользкая, она расползается на его лице, а он не сводит взгляда с маленького Хорна, выставляя ладони вперед, пока малыш Хорн задорно по ним хлопает и весело смеётся. — Каких же например? — Ну, не знаю… спроси у мамочки, Сиэн. Со мной она разговаривать не хочет, сам знаешь, — Райзен говорит протяжно и жалобно и вскидывает на меня нарочито понурый взгляд. Мамми изменилась. После рождения Хорна и возвращения с той стороны она сильно изменилась. Она стала подозрительной и напуганной. После её возвращения она теперь всегда была словно чем-то напугана. Даже её отношение к Райзену изменилось. Если раньше она открыто его ненавидела и не упускала возможности уколоть, то после рождения Хорна и возвращения с той стороны она начала его избегать, бояться, будто подозревать. Она перестала проводить с нами время за общими семейными ужинами, а стоило Райзену появиться в поле её зрения, как она тут же пыталась куда-нибудь убежать. А всякий раз, когда я пытался её успокоить, она говорила: — Держись от этого ублюдка подальше, прошу тебя, Сиэн. Он — чертово зло, — она говорила это, оглядываясь по сторонам, шепотом, придавленным и полным страха, а я бережно обнимал мою милую мамми и старался быть рядом. — Почему ты так говоришь? Ну почему вы постоянно ссоритесь? — Потому что мы никогда не сможем жить в мире, пойми, Сиэн. Этот человек — не член нашей семьи. Слышишь? — мамми глядит на меня покрасневшими, стеклянными глазами и повторяет из раза в раз: — он не часть этой семьи. Его не должно здесь быть. Он несет сюда только зло. — По-моему, ты слишком к нему строга, мамми, правда, ну что он тебе сделал? За что ты с ним так? Это ведь Райзен, наш Райзен, мамми… почему ты так говоришь? Почему мы просто не можем жить в мире? — Ты не понимаешь, о чем говоришь, Сиэн, — мамми отрицательно мотает головой и смотрит на меня так, будто я сказал сущую глупость. — Я не понимаю, почему нельзя иначе. — Почему нельзя иначе!? — её голос превращается в крик, на глаза наворачиваются слёзы, а она не сдержавшись, выпаливает, рыдая: — после того, что он сделал!? — Что сделал Райзен, мамми?
