Эхо Свободы

«Хольт»

15 лет

           Всё началось с подарка. С маленького плетённого кролика, которого я принёс на праздничные гуляния по случаю годовщины свадьбы Сиэна и Каи. На городской площади собралась огромная толпа, взрослые, дети, смеющиеся и озорные, они бегали и веселились. Огромные длинные столы, уставленные разнообразными блюдами из птицы и рыбы, ломились от угощений. Сливовое вино текло рекой. Жители поздравляли молодых, они посвящали им стихи и тосты, добрые слова и теплые улыбки. Без преувеличения, семья Нортхайм имела огромный вес в «Свободе».            — Они устроили такие пышные гуляния, это так странно…            — Отчего же странно? Они молоды и счастливы, давайте же выпьем за них! — житель «Свободы» поднимает стакан и все прочие следуют его примеру.            — Счастья молодым! Ура! — радостный возглас раздается между рядами, затем гремят стаканы, лязгают столовые приборы.            — Минуточку внимания… — счастливый, улыбающийся и весьма пьяный Сиэн выходит во главу стола и начинает вещать: — наверняка, вы заметили, что сегодня наша семья организовала всё с непривычным для нас размахом… дело в том, что хах… сегодня у нас с Каей не только пятилетие совместной жизни, но и…            Сиэн делает длинную, протяжную паузу, а жители сидят с налитыми доверху бокалами. Настоятель Йен сидящий по противоположную сторону стола, не сводит с Сиэна взгляда. А Сиэн, глядя лишь на него, наконец, говорит:            — Скоро Нортхаймов станет больше. Я благодарен Вам за Ваше благословение, настоятель Йен. Скоро «Свобода» увидит ещё одну маленькую жизнь.            — Поздравляем молодых! Ура! — снова смех, снова звон бокалов, снова поздравления.            — Они такие милые, да? — Марна глядит на них с улыбкой, а я смотрю на Сиэна, на то, как он счастлив, на то, как его обнимают жители города, с какой любовью смотрят на него и на мгновение мне хочется стать им.            — Кая беременна? Невероятно… — я гляжу на её вспухший живот и вспоминаю, как совсем недавно они были такими же, как и мы. Время так быстро летит.            Мы с Марной сидим поодаль от большого стола, и наблюдаем за тем, как жители уплетают печеного ягнёнка, как рассказывают глупые истории, как смеются и напиваются. Дети бегают вокруг стола и залезают под него, воруют сладкие закуски и распевают веселые песенки. Бумажные фонари, натянутые над столами, зажигаются с наступлением темноты, и вся городская площадь погружается в этот тёплый, домашний уют.             Мы с Марной едим, пьем и пляшем, как сумасшедшие. Её покрасневшее и хохочущее лицо, кажется, вот-вот лопнет от восторга. В конце концов, она вешается мне на шею и говорит:            — Совсем скоро состоится и наш с тобой свадебный ритуал. Ты ещё не передумал брать меня в жены, Хольт?            — Конечно же, нет. Как ты вообще могла о таком подумать? Хах…            Из танца нас буквально вырывает голос Райзена, разносящийся по всей городской площади, звучный, мелодичный и совершенно сводящий с ума, он проникает в каждый закоулок, в каждый закуток, он льётся по узким улочкам, словно ручеек и объединяет нас всех в одну большую семью. Он обнимает нас и любит, он ласкает и превозносит. А мы, замерев, смотрим лишь на него. Лязг бокалов прекращается, звон посуды стихает. Замолкает даже звонкий детский смех, ведь даже они, остановились и уставились на сцену, когда Райзен взял в руки микрофон. На лицах молодой женской половины «Свободы» я вижу слёзы, я вижу в их глазах зависть, любовь, страсть. Словом, замолкает всё вокруг, кроме него.            — Я люблю тебя, Райзен! — женский крик из толпы звенит, когда Райзен замолкает.            — Я люблю тебя!            — И я тебя люблю! Посмотри на меня, Райзен!            Дамочки помладше и постарше кидают к его ногам надушенные носовые платки, гипюровые дамские перчатки и цветы, они подсвистывают ему и машут, выкрикивают слова любви и глядят ему вслед со слезами на глазах.            В том году произошёл интересный случай. Жену Райзену — Эир едва ли не убила одна из его поклонниц. Она так хотела занять её место, что подмешала в её напиток ядовитых грибов. Бедняжку Эир едва откачали. С тех пор они оба внимательно смотрят за тем, что пьют и постоянно стараются приглядывать друг за другом. А ещё, пожалуй, Эир ненавидела вся добрая женская половина «Свободы» за то, что Райзен выбрал её. Они её ненавидели так же, вероятно, как и меня за то, что я Нойманн.            — Клянусь, Райзен — лучшее, что случалось со «Свободой», — Марна говорит шутливо и провожает его взглядом. После себя Райзен, как и всегда, оставил ощущение блаженности и сладкое, пьянящее послевкусие. А после его выступлений никто никогда и не задавался вопросом, почему именно он был нашим вторым солнцем.            Звуки его голоса сменились звуками варгана, на которых любил играть настоятель Йен, треском костра, страшными историями и глупыми сказками.            Я всё ещё кручу в руках своего плетённого кролика и гляжу на Каю, облаченную в белое. Райзен, стоящий позади, кладёт свою ладонь на мою макушку, взъерошивает мои пламенные волосы и говорит шутливо:            — Думаешь, она его не примет?            — Что?            — Твоего кролика.            — Я не знаю… не знаю, зачем вообще взял его… — я прижимаю к себе плетённого кролика, а Райзен мягко приобнимает меня за плечо.            — Подари его ей. Уверен, ей понравится.            — Что, если нет?            — Но ты ведь его уже принёс.            — Ладно… ты прав… — я делаю шаг вперед и колеблюсь, но когда оборачиваясь, смотрю в лицо Райзена, во мне снова появляется уверенность.            Я подхожу к счастливой Кае и протягиваю ей своего плетённого кролика, улыбаюсь широко-широко и говорю:            — Это тебе, надеюсь, он принесёт тебе счастье. Спасибо вам за праздник.            — О, Хольт, ты такой милый… — Кая, на удивление, реагирует на меня с теплотой. Она берет из моих рук подарок и ласково мне улыбается, — спасибо. Надеюсь, что и у тебя тоже всё будет хорошо.            Кая была одной из очень немногих, кто реагировал на меня спокойно, а внутри меня появилась надежда на то, что однажды, может даже очень не скоро, но Нойманны и Нортхаймы поладят между собой, не только мы с Райзеном, но и с остальными тоже.            — Ну, как прошло? — Райзен подсаживается ко мне ближе, подливает в мой бокал порцию сливового вина.            — Ты пытаешься меня напоить? Хах…            — Ммм, может быть… — Райзен подсмеивается надо мной и глотает порцию залпом, — а ты напьешься, если я попробую это сделать?            — Наверняка, да.            Это было так странно, но это был первый праздник, на котором мы Нойманны не чувствовали себя так, будто нас вышвырнули за борт нашей общей жизни. Мы пили, ели и веселились, а когда я проглотил третий бокал, я даже набрался смелости пригласить Райзена оттанцевать со мной. Шатаясь и едва стоя на ногах, я протягивал ему свою ватную руку и едва ворочал языком:            — Р-райзен… п-потанцуешь со мной?            — Ого, да ты превзошёл даже меня, Хольт…            — Я сейчас рухну, если ты сию же минуту меня не подхватишь, Райзен…            Я закрываю глаза, и, кажется, будто падаю в его руки, но на самом деле Райзен притянул меня к себе, обнял и мы закружились в танце, а может, это просто кружилась моя голова, а мы лишь стояли на месте. Сейчас сложно об этом сказать. Его теплые руки крепко прижимают меня к себе, а когда я открываю глаза, то сталкиваюсь с его лицом. Его блестящие, зеленые глаза смотрят на меня хмельным взглядом, сладкая улыбка расползлась по его лицу, а моё дыхание замирает.            — Я безумно скучаю по тебе, Райзен…            — Я ведь здесь, ты чего, Хольт?            — А я всё равно по тебе скучаю… тебя стало так мало в моей жизни, мне от этого так грустно… — пьяный бред, кажется, полился из меня рекой тогда, — да, я понимаю, у меня появилась Марна, а у тебя жена… и всё это, но… Райзен… твоё место — в нашей семье…            — Что ты такое говоришь?            — Вернись домой, Райзен.            — Что? Хах… Кажется, ты перепил, Хольт…            — Ты должен вернуться, Райзен… — моя голова идёт кругом, а я всё ною, как умалишенный и честно говоря, мне становится от самого себя тошно, — вернись ко мне, Райзен…            — Хольт, ты о чем говоришь?                — Он обо всём знал, а теперь и я знаю… слышишь? Я знаю…            — Что ты знаешь?            — Я видел это его глазами, я видел…            — Что? — Райзен прикасается ладонями к моему лицу, заглядывает в мои глаза, а передо мной всё плывёт: — о чем ты говоришь, Хольт?            — Я теперь… всё-всё-всё… знаю… — меня заволакивает эта пелена, и я проваливаюсь в темноту.            С самого утра по «Свободе» проносится весть о болезни жены Сиэна — Кае. Жители трезвонят кругом и всюду, что юная Кая серьезно заболела. Семья Нортхайм собрала у себя всех лекарей «Свободы», а они все, как один, ставили ей припарки, поили её травяными отварами, да пожимали плечами. На дом Нортхаймов опустилась скорбь.            — Это всё из-за меня.            — Не говори глупостей, Хольт.            — Марна, это всё из-за меня… это я навлёк на неё беду…            — Прекрати! Это не так! Я ведь жива, и я с тобой. Значит, не в беде дело.            — Марна… это был я, а скоро и они это поймут… — я таращусь на неё в ужасе, а моё сердце грохочет от страха. Зачем мы только пошли туда. Я ведь знал, что не стоило. Не стоило соваться к ним на праздник, не стоило с ними говорить, я ведь знал, что так всё и будет. Зачем? Зачем я это сделал?            — Хольт! Прекрати! Ты ни в чем не виноват! Не виноват и никогда не был! Слышишь? — Марна крепко меня обнимает и шепчет на ухо: — ты ни в чем не виноват…            Марне хотелось так думать, но наверняка, в глубине души, она всё понимала.            Спустя несколько часов в дверь нашего дома раздался стук. На пороге стоял Сиэн, бледный и абсолютно разъяренный, он стискивал зубы, сжимал кулаки и смотрел на меня с такой злобой, с какой давно на меня никто не смотрел.            — Это был ты.            — Ч-что?            — Это ты навлёк на неё свою беду! — Сиэн прокричал это, а затем швырнул мне под ноги моего плетённого кролика, что я подарил Кае вчера, — из-за него она заболела, грёбаный Нойманн! Ты пришёл на наш праздник и привёл с собой беду!            — Прости… прости… я не хотел этого… я не хотел всего этого, Сиэн…            — Клянусь, — Сиэн делает шаг вперед, хватает меня за ворот и рычит злобно: — я убью тебя, если она умрёт. Я приду за тобой и вынесу тебе мозги!            После его ухода во мне не осталось ничего, кроме отчаяния. Я верил, что это была моя беда, а значит, рано или поздно, она её убьёт. А затем Сиэн вернется и вряд ли его уже что-то остановит.            В конце концов, днями и ночами мы молили черный лес о милости, о пощаде. Мы выставляли на подоконник красные свечи и молились. Я снова перестал покидать свой дом, чтобы не навлечь беду на кого-нибудь ещё. Кае становилось лишь хуже, со временем она перестала покидать свою спальню, а затем и постель, вскоре она перестала есть, а потом и пить. Ночами она стонала от боли, а днём лежала без сна. Нортхаймы опасались, что она потеряет ребенка, а потому поддерживали в ней жизнь, как могли. Ее последнюю жизнь.            — Это я виноват, Райзен, — я говорю, скуля, и мой голос превращается в плач. Райзен мягко обнимает меня и говорит:            — Это обыкновенная случайность. Такое может случиться с каждым. Ты не виноват, слышишь? — он держит моё лицо в руках, склоняется ближе и касается губами моего носа, — давай скажем это вместе — «Я не виноват»?            — Я не… я так виноват, Райзен…            — Ты всё неправильно повторяешь, Хольт.            — Ну почему мы отвечаем за это… — от отчаяния я снова начинаю сетовать на наше наказание, но я больше не задаюсь вопросом «За что?». Теперь я понимаю, за что.            — Иди ко мне, — Райзен с любовью прижимает меня к себе и целует в макушку, — всё будет в порядке.            Что бы там Райзен не говорил о том, что всё будет в порядке. По факту всё было далеко не в порядке. Через несколько суток по «Свободе» пролетела весть о смерти Каи и её не рожденного ребенка. Моё сердце ушло в пятки, когда я об этом узнал.            Дождь барабанил по крышам, пока вся «Свобода» медленно стекалась к прощальному столу. В этот раз я шёл к нему, словно на казнь. Ещё совсем недавно развеселые и поздравляющие молодых жители «Свободы», теперь стояли с глазами полными слез и приносили свои соболезнования семье Нортхайм, а я глядел на их скорбные, несчастные лица и ощущал себя самым огромным подлецом в городе.            — Сегодня мы провожаем на ту сторону Каю Нортхайм, — настоятель Йен поднимает глаза на столпившихся вокруг людей, после чего останавливает свой взгляд на мне: — забери её бремя, Хольт.            — Этот ублюдок её убил! — охрипший крик Сиэна раздаётся в толпе, болезненный и убитый, он продолжает кричать: — почему он всё ещё жив, а она нет!?            — Закрой свой рот, Сиэн! Суд состоится после посмертного раута! — холодный взгляд настоятеля Йена скользит с Сиэна на меня, а затем он говорит вновь: — а пока забери её бремя, Хольт.            Как и обычно, я выхожу вперед, прикасаюсь хлебной горбушкой к её окровавленным губам, а затем ем всё, чем она страдала за время своих жизней в «Свободе». Её лицо кажется таким умиротворенным, а я, глядя в него, вспоминаю её последнюю улыбку в свой адрес. Тогда, когда я вручил ей этого проклятого плетённого кролика. Зачем я только сделал это. Но ведь я не желал ей зла. У жителей было приняло дарить игрушки и обереги на праздники. Я лишь следовал традициям. Почему для меня всё всегда оборачивается вот так?            — Я забрал твоё бремя. Теперь ты свободна, Кая, — я шепчу у её лица, а моя слеза скатывается по её щеке.            — Я убью тебя! Я убью тебя выродка! — Сиэн кричит мне, когда толпа уносит тело Каи прочь, а я пячусь от него назад, пока не упираюсь о борт прощального стола, — если суд не отправит тебя в черный лес, тебя отправлю туда я!            Что до суда, то он состоялся не медля. На нём присутствовал настоятель Йен, наши семьи, остальные жители «Свободы». Марна пыталась меня успокаивать и говорить, что никакого преступления я не совершал, что судить меня не за что. Я был на празднике со всеми и просто подарил подарок, как и все они. Дарить подарки, говорит она, не преступление. Мне хочется ей верить в очередной раз, но все в «Свободе» знали — Нойманны живут под другими законами.            — Юную Каю охватил страшный недуг, к которому семья Нойманн не имеет никакого отношения. Семья Нойманн не понесёт наказание. Такова моя воля и воля черного леса. Суд окончен.            Настоятель Йен тогда был краток. Он огласил своё решение и тут же покинул зал, а я всё ещё, будто прибитый к земле, смотрел на то место, где он только что стоял и не мог поверить. Я не виновен? Настоятель Йен и черный лес, в самом деле, посчитали меня не виновным? Мне это не снится?            — Я же говорила! — Марна обнимает меня с облегчением, а я до сих пор не могу осознать произошедшее, — всё обошлось, Хольт… ты не виноват… даже черный лес так считает. Пойдём домой?            Однако, до дома мы не дошли. Ведь Сиэн обещал.            — Я убью тебя, я тебя убью, проклятый ты выродок… — Сиэн приближается к нам и кричит, а я хочу бежать, честно, но ноги меня не слушаются. Я стою, как вкопанный, а в моей голове стучит всё от ужаса.            Фигура Сиэна, высокая и разъяренная, всё быстрее приближается ко мне. В его руках ружьё. Я закрываю собой Марну и пячусь назад, пока он не подходит всё ближе.            — Марна, уходи отсюда…            — Сиэн, прекрати! Суд состоялся! Ты слышал настоятеля Йена! — Марна кричит, но кажется, будто это бесполезно. Сиэн нисколько не сбавляет шаг и лишь рычит, громко и устрашающе:            — Ты убил мою жену и моего ребенка, сука! — на ходу Сиэн перезаряжает ружье, а подходя ко мне ближе, направляет дуло прямиком мне в сердце, — ты убил их, блядь! УБИЛ ИХ, ВЫРОДОК!            — Сиэн, пожалуйста, уходи! Иначе будут судить уже тебя! Хольт не виноват!            Я вижу, как руки Сиэна трясутся крупной дрожью. Я ощущаю дуло его ружья упирающегося мне в грудь. Я зажмуриваю глаза, но не чувствую выстрела. Я слышу лишь то, как Сиэн болезненно кричит, как он воет, от боли и злости, от беспомощности, а я хватаю ртом дождливый воздух, и моё тело пробирает до дрожи.                   — Аааа! Бляяяяяядь! Я ненавижу тебя! Я тебя выродка ненавижу! — Сиэн кричит и рыдает, пока дождь хлещет по его лицу, — ты убил мою семью… ты убил их всех…            Его лицо перекашивает гримаса ужаса и скорби, а я смотрю, как дрожит его палец, лежащий на спусковом крючке. Он хочет выстрелить, так хочет, но не может себе этого позволить, ведь он не такой.            — Сиэн, прошу тебя, не делай глупостей… ты слышал настоятеля Йена… ты всё слышал… — Марна пытается вразумить его, но Сиэн её не слышит. Его обуяла злость, ненависть. Он смотрит в мои глаза, и я вижу в них отчаяние.            — Я ненавижу тебя! Аааа! — срываясь на крик, Сиэн крепче сжимает ружье, замахивается и, занося его над головой, с силой бьёт меня прикладом по голове.            Едва я успеваю выставить руки вперед, как перед моими глазами всё темнеет. А затем я чувствую боль, разливающуюся по телу, но эта боль ничто по сравнению с болью, которую я ем каждый раз, когда кто-то умирает. Эта боль терпима.            — Прекрати! Умоляю, прекрати!            — Я тебя убью! Я не могу так… я не могу так…                     Крик Сиэна, крик Марны, шум дождя и хруст, всё, кажется, смешалось и превратилось в боль, в шум, в темноту. Открывая глаза, я вижу кровавую пелену перед собой, а пытаясь встать, тут же падаю на землю. В конце концов, я чувствую своим лицом грязь, а под ладонями холод и сырую землю. Она просачивается сквозь мои пальцы, когда я пытаюсь упереться в неё, чтобы подняться на ноги. Я хриплю вместо того, чтобы кричать и сиплю, вместо того, чтобы глотать воздух. Крик Сиэна становится таким далеким, пока не исчезает вовсе. Я больше его не слышу. Я больше его не вижу. Лишь чувствую, как хрустит моё лицо и как грязь наполняет мой рот.            — Сиэн, хватит!            Марна говорит, что я пришёл в себя лишь через двое суток. Всё это время я лежал без сознания, а когда открыл глаза, она бросилась мне на шею, и я едва не потерял сознание снова. Моё лицо выглядело так, будто мне на голову надели пчелиный улей, я едва мог открыть глаза. Распухшая, синяя физиономия, я предпочитал не смотреть на себя в зеркало до полного выздоровления, потому что эта картина меня порядком пугала.            Моя рука была сломана, челюсть тоже, но я стоял на ногах. Марна не отходила от моей постели и постоянно готовила что-нибудь новенькое и вкусненькое. Она рассказывала мне последние новости «Свободы», свежие сплетни и смешные истории.            — Что с Сиэном?            — Над ним состоялся суд. За то, что он тебя избил.            — Суд? — я повторяю это слово, и какой-то жуткий холодок проносится у меня по спине, — что решил настоятель?            — Его подвергли наказанию трёх жён.            — Он в порядке? — я спрашиваю с опаской.            Мало кто выживает после наказания трех жен. Обычно его применяют в спорных случаях. А когда всё определенно, выход один — расстрельная стена.            — Он сейчас при смерти. Лекари делают неутешительные прогнозы. Вряд ли он выкарабкается. Но знаешь что? Поделом ему. Он сам виноват, что напал на тебя.            — Нет, Марна… мне не стоило приходить туда…            — Чушь собачья. Ты такой же, как и все они и имеешь такие же права. Эту беду они придумали сами, глупцы и сами в неё поверили.            Как бы там ни было, с каждым днём я шёл на поправку, пока Сиэн медленно умирал. В какой-то момент к Нортхаймам даже лекари перестали ходить, говоря, будто есть в «Свободе» и живые люди, которым нужна их помощь. Райзен перестал появляться на пороге нашего дома. А мы вновь начали вести свой затворнический образ жизни, дав жителям возможность немного остыть после недавних событий.            Мысленно мы все готовились к новому посмертному рауту, а я морально готовился к тому, что мне придётся сожрать бремя Сиэна и узнать его тайны. Интересно, как много боли он пережил?            Близилось время нашего свадебного ритуала, поэтому голова Марны была забита лишь этим. Она уже подготавливала своё красивое красное платье, подшивала его, украшала разными камнями. Мама с папой разрабатывали свадебные закуски и горячие блюда, а я смотрел на себя в зеркало и выглядел, как побитый пёс.            Утром следующего дня пронеслась весть, что Сиэн пошёл на поправку. Он буквально вырвал свою жизнь у черного леса, и уходить совершенно не думал. Меня это новость скорее обрадовала, чем нет. Мне бы ужасно не хотелось, чтобы он потерял свою жизнь из-за меня. Хотя Марна так не считала.            А ещё через неделю мы с Марной стали маленькой семьей. Когда настоятель Йен приказал нам поделиться друг с другом своей кровью, она чуть не запищала от восторга. Моя мама от радости плакала и постоянно говорила, что гордится нами. Даже Райзен пришёл к нам на вечерний костер, а мне было до безумия неловко перед ним и стыдно за всё произошедшее накануне.            — Прости меня.            — Ты не виноват… — Райзен убирает прядь моих длинных рыжих волос за ухо, — никто не думал, что Сиэн может так вспылить…            — Мне всё равно ужасно жаль… зря ты меня позвал…            — Он будет жить, разве важно что-то ещё? — Райзен адресует этот вопрос скорее куда-то вовне, чем мне.            — Зато его жена нет… — я шепчу себе под нос, но Райзен не заостряет на этом никакого внимания, лишь спрашивает:            — Ну что, могу я поздравить тебя со вступлением во взрослую жизнь? Ммм?            — Теперь можешь! Хах…            Я широко ему улыбаюсь, а Райзен делает шаг ко мне ближе, берет в руки моё лицо и, склоняясь, медленно прикасается к моим губам. Моё сердце застывает, когда я ощущаю его прикосновение, и отчего-то мне становится так сладко.            — Я тебя поздравляю, Хольт. Береги свою невесту.            — Райзен… ты… ты чего? — я спрашиваю тихонько, а сам, кажется, до сих пор вздохнуть не могу.            Райзен продолжает держать в своих руках моё лицо и не отходит от меня ни на шаг, он приближается ко мне вновь, мягко улыбается и снова касается моих губ, после чего шепчет:            — Скажи-ка мне вот что… помнишь там, на празднике, ты сказал кое-что…            — Что же я сказал? — я спрашиваю, шепча у самых его губ, а Райзен целует меня в нос и продолжает:            — Ты сказал, что знаешь обо всём. Сказал, что он всё знал, а теперь и ты знаешь. Ты говорил о моём возвращении домой… говорил о… о том, что всё видел… — Райзен ласкает кончиками пальцев у меня за ушами, нежно проводит большим пальцем по моим губам, а затем вновь их касается, а меня, кажется, ноги не держат. Я не свожу с него глаз и только киваю головой.            — Так и есть… когда я стал пожирателем, я… я увидел всё, что видел Гран, все его смерти и все его жизни… его память… — я говорю заворожено и добавляю: — все наши тайны…            — Поделись ими со мной, Хольт… — голос Райзена обволакивает меня собой, а сам он припадает к моим губам влажным поцелуем.            — Я… я не могу, Райзен… пожиратели не говорят об этом…            — Я не прошу говорить обо всём. Скажи лишь, какую правду скрывал обо мне Гран? — лицо Райзена плывёт перед моими глазами, я ощущаю его теплые прикосновения, ощущаю его влажный язык на своих губах, и шепот, мягкий, ласковый шепот: — скажи мне. Сейчас, Хольт.            Моя голова идёт кругом, всё вокруг словно танцует и пляшет, его руки, его голос, они обнимают меня, они меня поглощают. Его горячая кожа, его пальцы, я чувствую их так близко. Я пытаюсь заглянуть в его глаза, но только тону в этой зеленой бездне.            — Скажи мне, Хольт.            — Ты должен вернуться домой, Райзен.            — О чем ты говоришь?            — Вернись… — я говорю, будто и не соображая, говорю, словно мои слова мне не принадлежат, а Райзен снова прижимается к моим губам и шепчет:            — Скажи мне сейчас, Хольт.            Его сладкий малиновый аромат смешивается с жаром, с головокружением, он заполняет мою голову, его голос мягко растекается у меня внутри, а мои руки безвольно повисли на его плечах. Я не перестаю смотреть в его глаза и моё сердце, кажется, останавливается, а губы… мои губы шепчут:            — Райзен… ты Нойманн… ты один из нас…