Эхо Свободы

«Хольт»

16 лет

           — Ты мой брат? — шокированный взгляд Райзена уставился на меня, он держит в руках моё лицо, открывает рот, но не произносит ни слова, настолько его огрела эта новость.            — У нас с тобой разные отцы, но мама одна.            — Ты мой брат… — он повторяет, как заведенный, а его взгляд бегает по мне, будто он что-то обдумывает, — подожди, а Сиэн?            — Для меня Сиэн — никто, но для тебя он такой же неполнородный брат, как и я.            — А Гран… мы ведь… — зрачки Райзена расширяются, когда он вспоминает о нём, — черт… он ведь тоже был моим братом?            — Да, Гран был нашим братом.            — Какого хрена… какого хрена он мне ничего не сказал? Он ведь обо всём знал?            — Всегда знал.            — Он не сказал мне ни слова об этом… — Райзен садится, чиркает спичкой, поджигает синие листья и глубоко затягивается, а я стою над ним, и всё вокруг погружается в тревожную тишину, после чего Райзен поднимает на меня глаза и спрашивает снова: — постой, ты сказал, что у нас одна мать…            — Да, мама Хильда…            — А моя мать?            — Тебя она не рожала, если ты об этом, Райзен…            — Получается Хорн не… — Райзен снова замолкает, обдумывает, усмехается и продолжает: — а она ведь была права все эти годы.            — Права в чем?            — Что я не её сын… она чувствовала это с самого начала. Она не спятила, она просто всегда ощущала это… а мы считали, будто она съехала с катушек…            — Думаю, если бы твой отец рассказал ей правду, она бы действительно съехала бы с катушек.            — Как он… как он вообще… когда, черт…            — Твой папа был влюблен в маму ещё с юности. Сам понимаешь, мама и папа создали семью, потому что должны были, а не потому, что были без ума друг от друга. Но у мамы с твоим отцом всё было иначе. Они любили друг друга тогда и любят друг друга сейчас.            — Ты знаешь, что они до сих пор встречаются?            — Теперь знаю.            — Твой отец знал о них?            — Знал, знает… он всё понимает…            — Почему я оказался у Нортхаймов?            — Мама любила тебя, она хотела для тебя лучшего. Она отдала тебя Нортхаймам, чтобы ты не рос среди Нойманнов. Она знала, что это испортит тебе жизнь. Она тебя пожалела, потому что любила.            — А моя мать… она просто приняла чужого ребенка? Она ведь меня ненавидит всей душой.            — Этого я не знаю, Райзен. Спроси у своего отца.            — Хильда моя мама… — Райзен говорит об этом тихо, а я вижу, как по его щекам текут слезы.            — Ты расстроен?            — Я счастлив, — Райзен взъерошивает мои волосы, а затем и вовсе обнимает меня, шмыгая мокрым носом, — у меня появилась мама.            Райзен сказал об это тогда, словно ребенок, словно совсем-совсем маленький, а я обнял его и прижал к себе с теплотой, и сидели мы так до поздней ночи.            — А предназначение… я могу быть пожирателем? — Райзен раз за разом вспоминал о новых нюансах своей жизни и заваливал меня кучей вопросов.            — Можешь, но вряд ли захочешь.            — Расстрельщиком я точно быть не хотел… и теперь понятно, почему…            — Ты поющий, разве есть предназначение лучшего этого? И единственный за всю историю Нойманн, которого все обожают, — о последнем я говорю с завистью, но не со злобой, ведь мы одна семья.            — А ваше наказание… точнее… наше… почему беда не ходит за мной?            — Я не знаю, Райзен… может потому, что мама от тебя отказалась.            — Почему она мне не сказала? Я прихожу в ваш дом почти десять лет. Почему она ни разу не сказала мне об этом? Почему папа молчал?            — Этого я не знаю, — я опираюсь на плечо Райзена и ощущаю, как он запускает свои пальцы в мои волосы, как нежно перебирает их, а я только сейчас понимаю, почему рассказал ему всё это, — я не должен был тебе говорить. Ты выудил из меня информацию, Райзен.            — Прости, но разве я не имел права знать?            — Черный лес тебя накажет.            — Я должен тебе один секрет.            — И что ты хочешь мне рассказать? — я двигаюсь к нему ближе и кладу свой подбородок на его плечо, а Райзен наклоняется ко мне, прикасается к моей шее, запускает руку под ворот рубашки и поглаживает мой рваный шрам, а затем шепчет мне на ухо:            — Этот шрам оставил тебе я. Прости меня, Хольт.            — Ч-что? Как это возможно? Я вышел с ним из черного леса.            — Ты был первым, чью жизнь я забрал у расстрельной стены. Я был слишком юн и слишком напуган… мои руки дрожали и… мой патрон разорвал твоё горло, но не убил тебя.            — Почему я оказался на расстрельной стене? — я спрашиваю, не сводя с него глаз, а Райзен мягко улыбается мне, наклоняется к моему уху, нежно касается его губами и шепчет:            — Поверь, лучше тебе не знать, иначе история повторится.            — Чья история?            — Твоя.            — Райзен, ты пугаешь меня.            — Эй… всё в прошлом. Ты теперь другой Хольт.            — Но я оказался на расстрельной стене… туда попадают не просто так ведь… — я повторяю это вновь, и мне становится не по себе от того, что я вообще мог там оказаться. Что такого я натворил?            — Идём домой, Хольт, уже слишком поздно, — Райзен ласково берет меня за руку и ведет за собой. А я послушно иду следом, больше не пытаясь задавать этот вопрос. Отчего-то мысль о прошлом Хольте меня пугает. Наверняка каждый из них был одинаково несчастен.            Открывая с первым рассветом глаза, я вижу перед собой его лицо. Лицо Райзена, светлое и счастливое. Он глядит на меня с такой теплотой, с какой никто на меня не смотрел, за исключением моей собственной семьи. Мне безумно приятно видеть такой его взгляд, но так непривычно, что я тут же краснею и закрываю ладошками лицо. Райзен ласково прикасается к моим ладоням и, убирая их, целует меня в нос.            — Хольт… родной… я люблю тебя.            — Я точно не сплю? — я шепчу едва слышно, страшась нарушить эту иллюзию.            — Похоже, что нет.            С появлением Райзена, в нашей семье изменилось всё. Он словно и был тем вторым солнцем, каким считали его все прочие жители «Свободы». Казалось, что когда вставал Райзен, над нашим домом всходило солнце. Открытый этому миру, позитивный и лучезарный, он привносил жизнь во всё, что его окружало. С его появлением в нашем доме жизнь казалась счастливее и светлее.            Он из кожи вон пытался вылезти, лишь бы стать всем полезным. Они вместе с папой Оденом трудились в мастерской, вместе с мамой Хильдой хлопотали по дому. Взрослый и не по годам мудрый Райзен стал прекрасным наставником для малышек Линн и Фэй. К слову сказать, они были от него просто без ума. По уик-эндам мы ходили на его выступления в «Острую шпильку», а глядя на него, я всё никак не мог поверить в то, что он вообще может быть частью семьи Нойманн. Он. Райзен — наше второе солнце, светящее лишь нам, греющее собой лишь нас.            По вечерам мы собирались на летней терассе, веселились, смеялись и танцевали, а когда Райзен начинал петь, всё семейство Нойманн замирало от восторга. И я уверен, в душе каждый из Нойманнов неустанно благодарил черный лес за то, что он подарил нам всем возможность быть с Райзеном одной семьей.            — Иди ко мне, Хольт, — улыбчивый Райзен, тянет ко мне руку, а, не дождавшись ответа, хватает меня за запястье и прижимает к себе в танце. Я упираюсь ладонями в его широкую грудь и, поднимая глаза вверх, кружусь вместе с ним, — о чем ты думаешь, Хольт?            — О том… о том, что я счастлив, что ты здесь… кажется, времена в семье Нойманн никогда не были более счастливыми, чем сейчас… с тобой.            — А я… кажется, я никогда не слышал ничего подобного этому.            Я положил голову ему на грудь, а Райзен утопал своими длинными пальцами в моих пламенных волосах и мурашки бежали по всему моему телу. Я вцеплялся в него ещё крепче и думал только о том, чтобы всё это никогда, никогда не кончалось.            Но в один из дней, один из недовольных членов семьи Нортхайм всё-таки подошёл ко мне и спросил:            — Какого черта мой брат делает в вашем доме? — Сиэн глядел на меня со злобой, а я видел, как пульсирует вена у него на лбу. Уверен, он бы разорвал меня прямо сейчас, если бы знал, что настоятель Йен и «Свобода» спустит ему это с рук.            — Что ты имеешь в виду? — я спрашиваю, невольно делая шаг назад. А Сиэн щурит глаза и делает шаг мне навстречу.            — Я, кажется, спросил ясно. Какого хуя мой брат делает в вашем проклятом доме!?            — Почему тебе не спросить у него самого?            — Потому что я спрашиваю у тебя. И ты мне, твою мать, скажешь! Ну!            О том, что Райзен не Нортхайм, а часть семьи Нойманн я сказать ему не могу, ведь тогда, наверняка, всё то, что есть сейчас — рухнет. Кто его знает, как Сиэн отреагирует на эту правду. Кроме того, наверняка Райзен был бы против, чтобы эта тайна всплыла. Я снова делаю шаг назад и мельком оглядываюсь по сторонам, а Сиэн вновь меня окрикивает:            — Что вас двоих связывает!? Что между тобой и Ним может быть общего, блять!? Почему он предпочитает вечера с тобой мне? Я не понимаю. Может, ты меня просветишь?            — Сиэн, я не пытаюсь отобрать у тебя твоего брата…            — Ещё бы ты, выродок, попытался его отобрать! Попробуй лишь подумать об этом и я сверну твою башку и настоятель Йен мне не помешает! — Сиэн делает последний шаг, после чего хватает меня за ворот рубашки и кричит вновь: — почему он приходит в ваш дом!?            Его озлобленные глаза уставились на меня с яростью и нетерпением. Однако, помимо ярости в них есть и страх. Страх потерять его. Я прекрасно понимаю Сиэна, потому что в моей голове есть точно такой же страх. И вспоминая свою жизнь до появления Райзена в нашей семье, мне не хочется возвращаться в те времена. Очень не хочется. Я заглядываю Сиэну в глаза и, выдержав паузу, говорю:            — Я люблю твоего брата. А он любит меня. Остальное додумай сам.            Я знаю, что это ложь в том виде, в каком я её подал. Я знаю, что эта маленькая ложь обратит Сиэна против Райзена, но разве я могу его сейчас потерять, когда только обрёл? Знаю, что поступаю паршиво, внося в их семью раздор, но я должен заботиться о своей семье, ведь мы Нойманны не нужны никому, кроме нас самих. Я не свожу с него глаз, а взгляд Сиэна меняется и становится ещё мрачнее, чем был до этого. Он крепче сжимает ворот моей рубашки, приближается почти вплотную к моему лицу и злобно рычит:            — Ты что, сука, издеваешься?            — Это правда.            Взгляд Сиэна блуждает по моему лицу, проваливается куда-то глубоко-глубоко, выражение его лица становится отрешённым, мрачным, полным злости, но злости направленной не только на меня.            — Как, блять… — Сиэн ослабевает хватку, убирает от меня свои руки, после чего облокачивается о стену и скатывается по ней так, словно его мир рухнул.            — Прости, Сиэн…            — Убирайся отсюда нахуй, пока я тебе ноги не сломал!            Пожалуй, именно в тот момент я запустил то, что уже было нельзя остановить, сам того не зная.            Вечер в семье Нойманн казался всем спокойным, таким же, как и обычно. Мы собирались все под одной крышей, Райзен сумел улизнуть из дома Нортхаймов, прихватив с собой малыша Хорна. Папа Оден и мама Хильда, малышки Линн и Фэй, собрались все. Я окидывал их всех взглядом, и наша семья впервые казалось по-настоящему полноценной.            Мы передавали друг другу хрустящие закуски и маленькие десерты, смеялись, пели, мы жили, мы впервые, кажется, жили, так, как живут все прочие, кто не обременён тяжелым бременем. И хотелось, чтобы этот вечер никогда не заканчивался.            Но разве в «Свободе» бывало что-то вечное?            Беда, была ли это беда Нойманнов или это просто беда, пришла в наш дом глубоко за полночь. И беда эта имела знакомое лицо. Лицо, которое мы все знали. Лицо, желающее нам зла. Впрочем, а разве были среди жителей «Свободы» люди желающие семье Нойманн иного?            Предрассветное небо затянуло густыми тучами, а за занавесками и под простынями потянуло холодом, а может, то было просто предзнаменование чего-то страшного, но оно всё равно заставило меня проснуться. И когда я открыл глаза, моя комната уже под завязку была набита едким дымом и запахом копоти.