Глава 40
8 января 2025 г., 00:28
«Райзен»
23 года
С тех пор, как Хольт открыл мне тайну моего рождения, а Гран секрет Нойманнов, всё будто стало иначе. Моя связь с Нойманнами, мои отношения с моей собственной семьей, с на дух не переносящей меня матерью, с отдаляющимся от меня отцом. Всё больше я сближаюсь с Нойманнами, с Хольтом, с моей родной мамой, с моей любящей меня мамой, которая не смотрит на меня, как на чудовище. Я плаваю между двумя семьями и пытаюсь сохранить тесную связь с ними обоими, лавируя и держа всё в тайне от Нортхаймов. Мама и Сиэн меня не поймут наверняка, но отец… — Как долго ты собираешься скрывать от меня свой маленький секретик, папочка? М? — я сажусь ему на колени, растопырив ноги, и заглядываю в его лицо с улыбкой. Он глядит на меня недоумённым взглядом, но не просит ни о чём другом. — Что ты имеешь в виду, Райзен? — Я о тебе и мамочке Хильде. — Что? — Ну ладно тебе, давай пропустим этот этап, ведь мы оба понимаем о чем идёт речь, и поговорим как взрослые, у которых больше не будет секретиков, хорошо, папочка? — Хм… — папочка окидывает меня этим тревожным взглядом, а я двигаюсь к нему ближе и кладу свои руки ему на плечи, — ладно, хорошо. — Хорошо… я так устал от этих тайн… я думал, что смогу их нести, но я не могу. Я устал делать вид, что Нойманны нам чужие люди. — Что ты хочешь этим сказать? — Хочу сказать, что кое-что знаю… — И что же? — папочка смотрит на меня, не моргая, он облизывает свои пересохшие губы, пока его зрачки бегают по моему лицу. Я наклоняюсь к нему ещё ближе и, озираясь по сторонам, шепчу: — Почему ты не сказал о том, что я Нойманн? — Черт… — папа стискивает зубы и тихонько шепчет: — прости меня… мы не хотели для тебя участи Нойманнов. — Все эти годы я пытался стать сыном женщине, которая не имеет ко мне никакого отношения. — Поверь, это лучше, чем быть Нойманном. Всё, что угодно лучше, чем быть Нойманном. Я тебя защищал. Мы с Хильдой тебя защищали. — Как вы подсунули меня к Нортхаймам? Мама просто взяла и поверила вам? — Райзен… ты помнишь про банки, закопанные под полом нашего дома? — И? — Та старая банка… с дочерью настоятеля Йена… как я уже говорил, мама умерла, рожая её. Когда она ушла на ту сторону, мы поместили её в банку. Следующим днём Хильда родила тебя. Когда мама вернулась из черного леса, ты уже был частью семьи Нортхайм. Ты остался с нами, чтобы не унаследовать проклятое предназначение Нойманнов. Вот и всё. Мы все хотели для тебя лишь блага. — Почему ты был так против того, чтобы я даже близко подходил к Нойманнам? — Я не хотел, чтобы эта тайна всплыла, ясно? Не хотел, чтобы люди осуждали тебя за связь с Нойманнами, я не хотел, чтобы ты пострадал за мои ошибки, вот и всё, — папа касается ладонью моей щеки, нежно поглаживая, — я знаю, что ты встречался с Граном, я знаю о твоём общении с Хольтом. Я знаю, как тебя тянет к ним, но… поверь, с Нортхаймами тебе будет безопаснее. — Почему Хильда уверена, что ты мой отец, а не Оден? — Не в силах справиться со смертью своих детей, в последний год перед твоим рождением, Оден сильно замкнулся. Весь год он не выходил из комнаты, весь год он ни с кем не говорил. В тот период всё и произошло… — Больше никаких тайн, слышишь? — Я обещаю. В отношении своей мамочки я многое совершил напрасно. Я был один и в то же время не был. Я цеплялся за своего отца, за Хольта, за Хорна, за Нойманнов и всё равно тонул. — Как ты себя чувствуешь, Сиэн? — Паршиво… я не хочу никого видеть… не хочу вообще ничего больше видеть. — Я хотел поддержать тебя… всё произошедшее с твоей женой и… мне очень жаль, — я окидываю взглядом её нарисованный портрет, стоящий у его столика, а Сиэн шмыгает влажным носом, глядя на него. Прошло слишком мало времени с тех пор, как её тело съели на посмертном рауте. — Я убью этого ублюдка… клянусь, я убью его… — Ты не тронешь его. — С чего вдруг? Ты мне помешаешь? — Я тебе помешаю. — Что, заделался его личным защитником? — Сиэн, ты же знаешь, что это ничего не изменит, но ты тоже пострадаешь, а я этого не допущу, — я прикасаюсь к его плечу, подходя ближе, а он с силой отталкивает мою руку и начинает кричать: — Не трогай меня! — Сиэн, в чём дело? — я спрашиваю, отшатываясь, пока его глаза глядят на меня с какой-то странной, непонятной для меня злобой, — позволь мне тебе помочь? — Что вас с ним связывает? — Сиэн спрашивает с болью во взгляде. — О чем ты говоришь? — Мама видела вас вместе у полей сорго. Чего ради тебе общаться с Нойманнами? — Мамочка тебе солгала. — Мамми мне не лжёт. Она бы не стала. — Сиэн, прошу… это не имеет никакого смысла, — я делаю шаг ещё ближе, а он смотрит на меня волком, того и гляди вот-вот накинется. — Зачем ты с ним встречался? А? Для чего? — Разве общение с людьми такое уж прегрешение? — я спрашиваю, ласково улыбаясь, но моя улыбка на сей раз, вовсе не сглаживает углы. — Общение с Нойманнами — да. Что тебе от них понадобилось? Что тебе понадобилось от Хольта? — После ухода Грана, Хольт показался мне подавленным. Я всего лишь хотел помочь. — Ах, ну да, я и забыл… ты же наше второе солнце, защитник больных и обездоленных… — Сиэн говорит это с такой интонацией, чтобы уколоть меня посильнее, — скажи мне правду, Райзен. — Я уже это сделал. Сиэн берет с прикроватной тумбочки портрет своей беременной, ушедшей на ту сторону жены, глядит на меня с придавленным, влажным взглядом, а затем ставит портрет обратно, утирает мокрые щеки и вновь обращает на меня этот странный, подозрительный взгляд, от которого мне хочется съежиться. — Почему он оказался на празднике? А? Почему Хольт оказался именно там, почему подарил ей подарок? — Я не понимаю, к чему ты ведёшь, Сиэн. — Неужели? — Сиэн встаёт, подходит ближе и, заглядывая в моё лицо, спрашивает: — перед праздником мама видела вас вместе, а затем он приходит на гуляния и дарит свой грёбаный подарок. Сам бы он туда не пришёл. Нойманнов никто никуда не зовёт. — И что ты хочешь сказать? — Ты сам понимаешь всё, так? — Я хочу, чтобы ты сказал это вслух. — Это ты привёл Нойманна. Ты привёл туда беду. Моя жена и мой ребёнок мертвы из-за того, что ты привёл его на наш праздник, — Сиэн говорит это сдавленно, пока по его лицу текут слёзы, а подбородок дрожит. Его слова отдаются во мне грохотом. Всё, что было между нами до этого момента — рушилось прямо на глазах, а я всё ещё пытался сохранить личину спокойствия, так, будто совсем ничего не произошло, так, будто всё было, как и прежде. — Зачем бы мне это делать? — Затем, что ты не привык ни с кем делиться. Ты эгоистичен и одержим. И все они считают тебя своим вторым солнцем лишь потому, что не знают тебя по-настоящему. Ты готов положить чужие жизни, лишь бы утолить свою пустоту. Разве это не так? — Ты, правда, так считаешь или просто злишься на меня? — я спрашиваю осторожно, а у меня в глотке встаёт огромный, горький ком. Его слова меня буквально душат. Они меня ранят. И окончательно разрушают всё то, что между нами когда-либо было. — Скажи мне правду, Райзен. Это ты его пригласил? Сиэн глядит на меня покрасневшими, замученными глазами, пока его бледные губы сжимаются от подступающих слёз, а я задыхаюсь от этого гнетущего чувства лишь сильнее. Пауза, повисающая между нами, кажется бесконечно звенящей и длинной. Такой длинной, что поворачивать назад становится слишком поздно. — Это был я. Сиэн хотел услышать иное, я знаю. Это видно по его лицу. По надежде в его глазах. Всем своим взглядом он умолял меня о лжи, но я уже устал ему лгать. Он падает на колени, а его плач заполняет маленькую спальню, абсолютно несчастный и сломленный. Он скулит, словно раненный и от отчаяния колотит деревянные половицы. Я возвышаюсь над ним и моё сердце готово выпрыгнуть отсюда. Мне жаль. Мне жаль его, мне жаль нас. — Зачем ты со мной так поступаешь? Зачем? — Сиэн поднимает на меня глаза и, рыдая, спрашивает: — зачем, Райзен? Ты разрушил мою семью… ты убил моего ребенка… ты всё уничтожил… Святой Моэн… ты всё сломал… Я стискиваю зубы и думаю лишь о том, что я должен его вернуть. Я должен вернуть Сиэна. Моего Сиэна. Я знаю, что это не правильно, но я должен. — Прости меня, Сиэн… — Я в жизни тебя никогда не прощу… ты больше мне не брат… ты больше мне никто… слышишь!? ТЫ БОЛЬШЕ МНЕ НИКТО! Его ужасные слова отдаются острой болью у меня в груди. Я, наконец, глотаю чертов ком, а затем, не найдя иного выхода, хватаю Сиэна за волосы, притягиваю к себе, прижимаюсь к нему всем телом и шепчу на ухо, надрывно и слёзно: — Ты простишь мне это, Сиэн... — мой сладкий голос заполняет его голову, а я не перестаю шептать: — ты простишь мне это. Сейчас же. Я прижимаю к себе его содрогающееся тело, глажу Сиэна по спине, прикасаюсь губами к его лицу, после чего ощущаю его руки на своих плечах. Такой мягкий и родной, он любяще обнимает меня, и только глотая слёзы, говорит: — Прости, что наговорил тебе все эти гадости, Райзен. Я так вовсе не считаю, не понимаю, что на меня нашло… прости меня, слышишь? Я не то имел виду… просто… просто я так раздавлен… — Ты ни в чём не виноват, Сиэн, — я нежно убираю прядь его волос за ухо и прикасаюсь губами к вытатуированному на его лбу молодому месяцу. Я нежно ему улыбаюсь, прикасаюсь к его солёным от слёз губам, и всё вновь становится, как и раньше. Мне не хочется думать, будто я заставил его меня простить. Мне хочется думать, будто я избавил его от ненависти к себе и сохранил остатки нашей семьи. В конце концов, только это имеет значение. Однако, к кое-кому Сиэн всё-таки свою ненависть сохранил. С утра по «Свободе» разлетелась новость о том, что Сиэн покалечил маленького Хольта. Он сломал ему несколько костей и едва не убил, прихватив с собой ружьё. Вновь я ощутил себя виноватым, но теперь за боль, причинённую Хольту. А затем всё и вовсе обернулось горестно. Три жены, за содеянное, приговорили Сиэна к наказанию, а несколько дней кряду мы гадали, выживет он или же нет. Мой эгоизм едва не обернулся его смертью. Сиэн был прав, во всём, что говорил. Ради своей пустоты я готов положить жизни всех кого знал. — Как только поправлюсь, я пришибу этого мелкого выродка… — Сиэн встаёт с постели, хватаясь за рёбра, вскрикивает от боли, а затем снова валится обратно. — Ты больше к нему не подойдёшь, Сиэн. — Это что, дружеская просьба? — Можешь считать, что так. — Посмотри, что он со мной сделал… — Сиэн говорит это, окидывая взглядом свои перебинтованные раны. — Сиэн, он ничего с тобой не делал. Ты пострадал от того, что преступил правила, — я говорю, закатывая глаза, и предвкушая то, как он в очередной раз заведётся. — Это что, блять, шутка? Ты на чьей-то стороне вообще? — На твоей, и ты это знаешь. — Да неужели? А похоже на то, что ты выгораживаешь его. Только вот я не пойму, зачем. Он же Нойманн. — Нойманн или нет, какая, в сущности, разница? Три жены приняли такое решение, руководствуясь волей черного леса. Вопрос исчерпан. — Что ещё значит, «какая разница»? Он гребаный Нойманн… эти выродки должны быть благодарны лишь за то, что их не вышвырнули в черный лес или не сотворили с ними чего похуже. Какая разница! Ты в своём уме, Райзен? — Сиэн… черный лес их оправдал… или ты станешь с ним спорить? — Мне всё равно. Это он убил мою семью. И он ответит за это, ясно? — Не терпится отправиться в черный лес? — Сначала я его туда отправлю. — Ты этого не сделаешь. Я тебя не потеряю. А попытаешься — я тебя остановлю. — Ты серьезно? — Сиэн щурится, глядя на меня, пока его взгляд скользит по моему лицу, а затем, немного обдумав, он спрашивает: — почему ты его защищаешь? — Это не так. — Нет, нет… хрень собачья… ты защищаешь его… почему? — Сиэн, не говори глупостей. — Вас что-то связывает? Что именно? — Сиэн, я опасаюсь за тебя и не хочу потерять, а ты делаешь всё, чтобы оказаться на расстрельной стене… я не хочу терять тебя, я не хочу снова стоять у расстрельной стены и выносить тебе мозги. Я не хочу это переживать. А твоя месть ни черта не изменит, — я приближаюсь к нему, нежно обнимаю и кладу свой подбородок на его плечо, — просто останься со мной. Прошу. Сиэн не спорит со мной, он больше не говорит мне вообще ничего, будто обдумывая мои слова, после чего мягко прижимает к себе, а мне кажется, словно всё закончилось. Всё больше времени я провожу у Нойманнов, рядом с Хольтом и своей родной матерью. Малыш Хольт уже давно пошёл на поправку, а его новоиспечённая жена суетится вокруг него с утра до ночи. Мы ей так ничего и не рассказали, а она по-прежнему относится ко мне с трепетом лишь потому, что я прихожу в их дом. Стоит мне переступить порог их дома, как Марна тут же рассыпается в любезностях. Марна не плохая девчонка, но жители «Свободы» её не понимают. У них просто в голове не укладывается, как можно связать свою жизнь с одним из Нойманнов, а едва выходя из дома, ей приходится иметь дело со всеми ними. Но она сильная. Сильнее всех девчонок, что я встречал в «Свободе». Чем дольше я живу под крышами двух разных семей, тем больше начинаю понимать папочку, понимать то, как сложно ему было разорваться между нами двумя, как сложно было сохранить мир и свою тайну. Я больше не злился на него. А редкими вечерами мы собирались моей новой семьей под крышей дома Нойманнов — мама Хильда, моя новая, родная мама, мой отец, мой новый брат, мои маленькие сестры. Я окидывал их взглядом и, пожалуй, впервые за все свои жизни ощущал себя так, как и должно ощущать себя в семье — принятым и любимым. — Не представляешь, как я рада тому, что мне больше не нужно скрывать от тебя правду, — мама Хильда говорит об этом с теплотой и облегчением, она мягко прикасается ладонью к моей щеке и любяще целует меня у самых губ, — я люблю тебя, Райзен. Всегда любила, дорогой. — Не представляешь, как долго я хотел это услышать, мамочка… — я с теплотой обнимаю её и говорю это с любовью. В конце концов, я обрёл то, за чем гнался все свои жизни. Хольт пошёл на поправку. Наши отношения с папочкой стали теплее, чем были до недавнего времени. Летели дни, сезоны, годы, затишье затянулось. Боль Сиэна ушла, а в его жизни появилось нечто светлое — её звали Фрита, и она смотрела лишь на него. Она изменила его, кардинально. Порой даже я не узнавал Сиэна, от него прежнего не осталось и следа. Теперь он был совсем другим, даже одевался иначе. Новый Сиэн зачесывал волосы назад, надевал вязаный свитер и ходил на проповеди, помогал нуждающимся, занимался благотворительностью и старался быть добропорядочным соседом. Казалось, будто он вон из кожи лезет ради того, чтобы его новая жизнь не была похожа на предыдущую. И надо сказать, Фрита прекрасно ему в этом помогала. В какой-то момент затишье наступило даже под крышей дома семейства Нортхайм. И переступая порог дома, его омрачал лишь взгляд моей старой мамочки, всё ещё глядящей на меня, как на монстра. Ее взгляд всё ещё таящий старые обиды. Малыш Хорн рос, становясь моей маленькой копией. Странно было лишь то, что папочка этого совершенно не замечал. А может, замечал, но не предавал этому никакого значения? Это было бы вполне в его духе. — Давай, задуй свечи, милый, — я говорю, любяще обнимая Хорна за хрупкие плечи. Сегодня ему стукнуло семь лет. Эти семь лет, с момента, как он появился, пролетели так быстро, кажется, будто всё это было сном. Но пожимая его маленькие плечики, я понимаю, он реален. Реальнее, чем когда-либо мог мне казаться. Его черные волосы завились и теперь напоминали мне меня в его возрасте. Блестящие зеленые глаза, словно мои собственные смотрели на этот мир с безграничной любовью и неуёмным любопытством. Я глядел в его лицо словно в отражение в зеркале и видел в нём целый мир. Мой маленький мир. — Папочка! Это тебе! — малыш Хорн протягивает мне по-детски упакованный в вощеную бумагу сверток и смущенно улыбается. По правилам, принятым в «Свободе», именно именинник дарит подарки своим родителям, как благодарность за его появление на свет. — Оооу, моя прелесть… — я любяще взъерошиваю его черные волосы, а Сиэн в который раз одёргивает маленького Хорна. — Хорн, Райзен твой брат, а не папочка. Прекрати его так звать. — Папочка! — а Хорн, в который раз не желал его слушать, аргументируя всё это своей детской логикой: — Райзен всегда рядом, значит, он мой папочка! — Свинья… — мамочка выдыхает кольца табачного дыма, стоя в дверном проёме, — может, скажешь им всем правду? — Что? — Сиэн, зависший с огромной салатницей в руках, смотрит сначала на мамочку, потом на меня, потом на сидящую рядом Фриту, — какую правду? — Да, мамочка, о какой правде идет речь? — я спрашиваю, улыбаясь. Не понимаю, что ей в голову взбрело. — Ту самую правду… — мамочка кивает в сторону Хорна, а затем глядит на меня, словно пытаясь уловить мою реакцию. — Ты не хочешь этого говорить, так ведь, мамочка? — я спрашиваю аккуратно, задержав на ней свой взгляд. Её лицо выражает лишь злость, глубокую и давно затаившуюся где-то далеко внутри. Она вновь медленно затягивается, смотрит на маленького Хорна, затем на меня, после чего делает шаг вперед и садится за общий стол. Сиэн по-прежнему стоит с салатницей в руках, словно пришибленный, а Фрита притихла так, будто вот-вот должно было произойти нечто страшное. — Мамми, в чем дело? — Да, мамми, быть может, тебе нездоровится, и ты хочешь пойти к себе? — я осторожно предлагаю, медленно обводя всех собравшихся взглядом. — Скажи им, Райзен, — мамочка вновь затягивается и не сводит с меня этого ожидающего взгляда. — Я совершенно не понимаю, о чем речь, — я говорю улыбчиво, вполне понимая, о чем идёт речь. — Да неужели? — Я что-то не понимаю ничего… — Сиэн блуждает придавленным, непонимающим взглядом по нашим лицам, а наша мамочка снова вскидывает свой взгляд на Хорна и вкрадчиво спрашивает, глядя на меня: — Это ведь ты его отец? Салатница, которую до сих пор держал в руках Сиэн, с грохотом и осколками полетела на пол, усыпая собой паркетный пол. Испуганная Фрита, вскрикнув, вскочила. Маленький Хорн от страха закрыл глаза и, обняв меня за талию, прижался ближе. Мамочка сидела, даже не шелохнувшись. Улыбка с моего лица сползла, я прижал Хорна крепче к себе и, честно говоря, даже и не представлял, что ответить на вопрос, который я ждал от неё порядка семи лет. — Ч-что? Райзен, что происходит? — Сиэн глядит на меня потемневшим взглядом, я вижу в его лице сомнение относительно рассудка нашей мамочки и я уверен, что бы я ни сказал, он бы мне поверил. — Я права? Он твой сын? — Мамми, это твой ребенок, что ты такое говоришь… — Сиэн, кажется, даже не понял, что она имела в виду. — Скажи им, давай… ты только посмотри на него… — мамочка кивает на сидящего на полу малыша Хорна играющего с меховым кроликом, и все её сомнения отходят на второй план, — взгляни на его лицо, он как две капли воды похож на тебя, а ведь ты не мой сын… значит, он — твой. — Мамми, ты что… как тебе это в голову пришло? — Сиэн хлопочет с разбитой салатницей, собирает крупные осколки нашего общего семейного праздника, а может, и нашей семьи. Он ей не верит. А кто бы в здравом уме ей поверил? Большие зеленые глаза Хорна, точь-в-точь, как у меня, глядят на Сиэна с озорством, а он словно отмахивается от этой мысли, продолжая возиться с осколками битого стекла. Хорн широко улыбается, глядя на Сиэна, и маленькие ямочки на его щеках выдают мои черты лица. Наверняка, он считает, будто ему всё кажется, что это всего лишь на всего последствия маминой паранойи, а мамочка никак не унимается, тыча в сторону Хорна пальцем и говоря: — Посмотри в его глаза… посмотри в них, и ты всё поймёшь, Сиэн. Скажи ему, Райзен. Он не может не быть твоим продолжением. Это ведь так? Он твой? — мамочка не сводит с меня глаз и, кажется, будто её зрачки дрожат. Болезненный взгляд утопает в слезах. Фрита подсаживается ближе и гладит её по плечу. Сиэн по-прежнему делает вид, будто сказанное так и не осталось услышанным. Я беру малыша Хорна на руки, любяще его обнимаю, а затянувшаяся пауза кажется вечностью. — Райзен? — Сиэн смотрит на меня с ожиданием, а его взгляд постепенно меняется, — почему ты молчишь? — О, нет… — понявшая всё без лишних слов мамочка, закрывает руками лицо и начинает надрывно рыдать, лицо Сиэна краснеет с каждой секундой, он открывает рот, но сказать ничего не может, а я, вскинув на него взгляд, наконец, говорю: — Хорн мой сын. Звенящая тишина, повисшая после сказанной мною фразы, казалась бесконечно длинной. Их лица, их взгляды, это стоило видеть. В тот самый момент, пожалуй, между нами всё рухнуло. Сиэн смотрел на меня стеклянным взглядом, а я видел, как в этот момент наш с ним хрупкий мир умирал. Мамочка давно догадывалась, это стоило было ожидать. Она только и ходила за Хорном попятам, да сравнивала нас издалека. Черные волосы, зеленые глаза, маленькие ямочки, наше сходство стало видно невооруженным взглядом и этот вопрос, он давно должен был быть озвучен. Странно лишь то, что у неё ушло на это так много времени, ведь наверняка, она знала обо всём уже очень и очень давно. — Райзен? Почему ты с Хорном? Что-то случилось? — встревоженный Хольт смотрит на меня, за мою спину, после чего пускает меня войти внутрь дома Нойманнов. — Я всё сломал. С Нортхаймами всё получилось ужасно печально, и не найдя иного выхода, я шел туда, где меня любили, туда, где меня принимали любым — к Нойманнам. К моей настоящей родной семье. Я стискивал Хольта в своих объятиях, съедаемый жгучим чувством вины, изводимый ощущением, будто всё могло быть иначе. Я припадал к его волосам, втягивал носом его любимый запах и представлял, будто у меня ещё есть второй шанс на семью. — Ты так и не рассказал, что произошло, Райзен… — Нойманнов стало ещё больше… — я шепчу и с теплотой целую Хольта в шею. Он смотрит на Хорна, но больше ни о чем меня не спрашивает, лишь крепче обнимает меня и любяще шепчет: — Это прекрасно. Следующим утром вся «Свобода» проснулась под детские крики и запах пали, едва наступил рассвет. А когда я едва открыл глаза, всё вокруг уже было охвачено огнём.
