Эхо Свободы

«Райзен»

23 года

           В ужасе я продираюсь сквозь плотную завесу тяжелого дыма, отмахиваясь от него руками и растирая разъедающие гарью глаза. Их крики доносятся до меня с первого этажа, из спален, кажется, отовсюду. Треск досок и гул деревянных каркасов кажется таким громким, будто здесь вот-вот всё рухнет.            — Хольт! Хорн! — я вдыхаю палёный воздух, и мои легкие жжет от удушья.            — Райзен! Помоги! — сдавленный, болезненный крик доносится из спальни наверху. Не мешкая, я лечу туда, щуря глаза, пока языки пламени мягко облизывают мои руки.            — Хольт!            — Я здесь! — он кричит, закашливаясь, а я, не медля ни секунды, выламываю увесистую дверь. Его спальня набита гарью и дымом, страхом, его криком.            — Хватайся за руку! — я протягиваю руку вперед и от боли зажмуриваю глаза. Здесь так жарко, что, кажется, будто весь кислород выгорел, и внутри не осталось ничего, кроме жуткого пекла и смерти.            — Мы должны их вытащить! — голос Хольта звучит надрывно и перепугано. Он хватает меня за руку, а когда мы вылетаем из спальни, огромная часть крыши падает на догорающий коридор, перекрывая путь, — окно!            — Я должен вытащить отсюда Хорна! Уходи!            — Я не уйду без тебя, Райзен! — Хольт мертвой хваткой вцепился в мою руку, а его бешеные глаза бегают по моему лицу, по разгорающемуся дому.            — Уходи отсюда, блять! — я толкаю его к окну, продолжая двигаться в сторону спальни Хорна, но чем ближе я подбираюсь, тем тише в ней становится. Я не слышу его крика, я не слышу ничего, кроме треска горящего дерева и чертов стук крови в ушах начинает набирать обороты, — Хорн! Хорн!            Я мечусь по затхлым спальням в поисках Хорна, но там нет ничего кроме пламени и гари. Задыхаясь, я выламываю горящие двери, я обжигаю руки и кричу, я зову его до последнего, но в ответ не слышу ничего.            — Хорн! — я вижу его маленький силуэт, и, не теряя времени, хватаю его в охапку и выволакиваю из охваченного огнем дома Нойманнов. Выжженные лестницы хрустят под моими ногами, а я прижимаю его к себе всё крепче, боясь, что огонь вот-вот до него доберётся. Но я ему не позволю.            Свет впереди. Я вижу свет впереди. Осталось ещё немножко. В моих лёгких не осталось кислорода. Я с болью вдыхаю углекислый газ, и всё вокруг идёт кругом. Но я должен его вытащить.            — Райзен, сюда! — голос господина Одена, вслепую я иду на него, потому что мои глаза уже ничего не видят.            За моей спиной что-то гулко трещит и рушится, а я продолжаю идти на голос, крепко прижимая к себе Хорна.            — Райзен! Как же я перепугался! — голос Хольта и его руки. Я чувствую, как они обнимают меня, а я шумно втягиваю свежий воздух, и мои легкие свистят.            — На помощь! Ей нужна помощь! — голос господина Одена кажется таким напуганным, таким безнадёжным.            — Вот, возьми.            Вода. Когда я промываю глаза и озираюсь по сторонам, я вижу смерть. Первое, что мне бросается в глаза, это обгоревшее тело мамы Хильды, выгоревшая, почерневшая одежда, прилипающая к сожжённой коже, сгоревшие волосы, вздутое от волдырей тело. Она стонет от боли, а её лицо кажется умирающим. Маленькие Линн и Фэй, перепачканные и перепуганные до смерти, они жмутся друг к дружке и рыдают. Господин Оден вместе с Хольтом пытаются помочь маме Хильде, но она больше не стонет. А опустив взгляд ниже, я сталкиваюсь взглядом с Хорном.            — Хорн… ты в порядке? Хорн… Хорн? — я прикасаюсь к его обожжённому лицу в надежде, но она рассыпается, когда я вижу его белёсые, выжженные огнём глаза. Они устремлены ввысь, а эта гримаса ужаса навсегда застыла на его лице. Даже и не помню, как я оказался на земле, но чертова почва ушла у меня из-под ног, когда я увидел его таким. Моего Хорна. Моего маленького Хорна.            — Помогите же нам! Пожалуйста! — крик Хольта, умоляющий, рыдающий, зовущий. Он звал на помощь до последнего, но никто из жителей «Свободы» нам не помог. Они просто стояли поодаль и глазели на то, как огонь доедает наш дом, они просто праздно таращились на то, как пламя доедает нашу семью. Мою семью.            — Хильда, милая! Хильда! За что… Святой Моэн…            — Она умерла? — Хольт смотрел на тело своей матери с болью.             Мы цеплялись за их жизни, мы пытались их звать, мы им кричали, но нас уже никто не слышал. Мама Хильда погибла, сгорев в этом пожаре. Маленький Хорн умер от удушья. Тело Хольта порядком обгорело. Малышки Линн и Фэй не пострадали. Жители сторонились Нойманнов, думая, будто их беда перекинется на кого-нибудь ещё. В свалившемся несчастье мы остались одни. А когда пожар потух, мы принялись собирать всё, что могло уцелеть в огне, мы готовились к посмертному рауту, мы уносили тела своих родных и уже мысленно с ними прощались.             Они вернутся, я знаю. Но будут ли они прежними?             — Мне жаль, иди ко мне, — я обнимаю Хольта с теплотой, а его тело всё ещё колотит от ужаса.             — Мама умерла… Райзен…             — Мама вернётся, слышишь? Через три рассвета… Хорн вернётся… а когда мы восстановим дом, всё будет, как раньше, поверь.             — Как так получилось? Я проснулся, а всё вокруг… всё горело…             — У нас всё ещё будет хорошо, Хольт… — я прикасаюсь губами к его макушке, а его волосы пахнут дымом, нашим сгоревшим домом, нашей пострадавшей семьей. Поджигателя поймали в тот же день. Он держался смело и говорил, что ни о чём не жалеет, говорил, что чертовы Нойманны должны быть мертвы, что им не место в «Свободе», что они несут для всех нас лишь смерть и боль. Он кричал, что каждый из Нойманнов должен страдать, каждый. И каждый из них должен прочувствовать, каково это, когда причиняют боль их близким.             Никто из жителей «Свободы» поджигателя не осуждал, но правила были для всех неумолимы. Он должен был оказаться на расстрельной стене. И он там оказался. Люди ходили и глазели на него, но никто ему и слова дурного не сказал за то, что тот сделал. А кто-то из них даже поблагодарил его. Поджигатель не был преступником в глазах жителей «Свободы». Поджигатель просто сделал то, о чем все втайне мечтали, но у кого не хватало на это духу. Увидев его, я едва сдержал крик. Я глядел на него сверху вниз, а по моим щекам текли слёзы.             — Сиэн? Зачем ты это сделал?             — Ты предал нас, — Сиэн поднимал на меня глаза и, глядя исподлобья, говорил: — ты предал нашу семью. Ты причинил боль маме. А то, что я сделал, это меньшее из того, чем я могу тебе отплатить за это. Меньшее, блять!             — Ты сжёг Хорна, Сиэн… ты сжёг его… разве он это заслужил? — я спрашиваю, а перед моими глазами вновь встают его выжженные, белые глаза.             — Спроси у себя, заслужил ли он это! Ты ушел к чертовым Нойманнам! Я видел тебя с Хольтом! Я видел тебя в их доме! Эти люди прокляты! И даст Святой Моэн, ты тоже будешь проклят!             — Ты сжёг мою мать…             — Какую мать!? Ты спятил! — Сиэн кричит на меня, дергая цепью, а его глаза налиты злостью, обидой, болью. Я падаю перед ним на колени, а моя чертова голова идёт кругом. Снова. Задыхаясь, я болезненно втягиваю свежий воздух, а его взгляд на меня не меняется.             — Ты ведь ни черта не знаешь, Сиэн…             — Я должен знать, почему ты подверг нашу семью опасности и ушёл к чертовым Нойманнам!? Что я должен знать!? Из-за этих гребаных выродков мертва моя беременная жена! Из-за этих выродков моя семья разрушена! А ты, мой ёбаный брат, изнасиловал нашу мать и ушёл к ним. Что ещё я должен узнать, Райзен!? Ты такой же выродок, как и все они! Ты не достоин ни одной из своих жизней!             — Я не Нортхайм.             — Что?             — Я Нойманн. Они — моя семья, моя родная семья. Я ушел к ним не потому, что предал вас, а потому, что там мне место.            Сиэн смотрит на меня, но не говорит ничего. Кажется, будто эта новость его огрела. Он пытается осознать, уложить её в своей голове, но у него ничего не выходит.            — Что за хуйню ты несёшь?            — Это правда. Все Нойманны это знают. Наш отец знает. Наша мать… хоть и не знала, но всегда это чувствовала. Она не ошибалась на мой счёт.            — Даже если она не твоя мать, тебя это никак не оправдывает.            — Я не ищу оправданий. Мне жаль, что всё так вышло. Правда, жаль.            Сиэн больше не смотрит на меня. Он молча переваривает мною сказанное, пока его зрачки бегают из стороны в сторону. Через час я вынесу ему мозги и это мой последний час с прежним Сиэном. От этого становится ужасно тоскливо. Внутри всё словно сдавливает от удушья и скорби, от жалости. Я не перестаю смотреть в его лицо, в его напуганные, озлобленные глаза, запоминать черты его лица так, будто больше их никогда не увижу, но ведь это не так. Я протягиваю руку к его лицу и, касаясь его щеки, говорю:            — Скоро всё это закончится и всё будет, как прежде.            — Хоть ты этого и не достоин.            — Я знаю, что я чудовище, но я не хотел им быть.            — Знаешь, на что я всем сердцем надеюсь, Райзен?            — На что же? — я поднимаю на него глаза, а Сиэн окидывает моё лицо с пренебрежением и цинично говорит:            — На то, что когда я вернусь с той стороны, я тебя не вспомню. Я надеюсь, что ничего из того, что нас с тобой связывало, я больше не вспомню. А если и вспомню, то очень надеюсь, что сохраню к тебе свою ненависть, потому что иного ты не заслужил.            — Ты забрал жизнь моей матери и моего сына. Считаешь, я недостаточно расплатился? — когда я спрашиваю об этом, Сиэн стыдливо опускает взгляд. Он не говорит мне ничего, вероятно, где-то в глубине души ощущая свою вину. Но я не спешу его обвинять, ведь я виноват не меньше.            — Почему ты думаешь, что ты Нойманн?            — Отец всё рассказал. У него с фру Хильдой были отношения. Я родился в семье Нойманн, родился одним из них. Отец забрал меня к Нортхаймам, чтобы я не нёс их бремя.            — Это в голове не укладывается… — Сиэн пытается осмыслить сказанное, но видно, что он не очень-то и хочет в это верить, — давно ты об этом знаешь?            — Недавно.            — Получается… Хольт твой брат?            — Да, всё так.            — Ты поэтому таскался за Хольтом по пятам? Постоянно его выгораживал, защищал его… поэтому?            — Ну конечно, поэтому. Других причин у меня не было, Сиэн. Он ведь мой брат. Они — моя родная семья.            — Когда ты собирался мне об этом рассказать?            — Если на чистоту, то не собирался.            — Ты пытался стать частью двух семей, но у тебя ничего не вышло.            — Похоже на то, — я с сожалением киваю, а перед моими глазами снова встаёт сожжённое лицо моей матери и мутные выгоревшие глаза моего сына.            — Тебе стоило рассказать мне правду.            — Тогда бы ты ненавидел меня меньше?            — Я бы ненавидел тебя так же, но хотя бы не считал предателем.            — Как ты мог подумать о том, что я могу тебя предать, Сиэн… — я убираю прядь его светлых волос за ухо и нежно улыбаюсь, — ты ведь мой любимый брат. Не смотря на всё это.            Тишина, повисающая между нами, становится звенящей. Ветер сушит его мокрые щеки, а в моей голове мысленно тикают часы, отделяющие нас от последнего выстрела. Я больше никогда не увижу его таким. Как бы он меня ненавидел, я не хочу прощаться с его образом. Даже после всего того, что сделал. Не хочу, чтобы теперь всё было иначе. Правду о Нойманнах и моём рождении он заберет с собой, а вернувшись, ничего не вспомнит. Будь это иначе, я бы не сказал ему сейчас ни слова.            Ветер, пропахший смоковницей и сухой листвой, колышет его светлые волосы, жители «Свободы» где-то вдалеке продолжают жить своей жизнью, так, словно ничего и не произошло. А я гляжу в его лицо, пытаясь запомнить его выражение, пытаясь разделить с ним наше общее горе.            — Зачем ты сделал это с мамой?            — Я хотел быть ближе. Её отверждение меня разозлило.            — Ты сделал это до того, как узнал, что она не твоя мать или после?            — Я сделал это До, — говоря это, я отворачиваюсь в сторону. До боли не хочу видеть в его лице осуждение, хоть я его и заслужил.            — Как ты блять мог, у меня в голове не укладывается… черт… — голос Сиэна звучит надрывно, с сожалением, — она всю жизнь ненавидела Хорна, теперь я понимаю, почему… она будто чувствовала, хоть и не знала всей правды.            — Да… мама всегда была в своём уме, что бы ни говорили окружающие.            — Скажи, ты хоть чуть-чуть сожалеешь об этом? — Сиэн спрашивает со слезами на глазах.            — Каждый день, Сиэн. Каждый день.            Сиэн влажно шмыгает носом, пока по его щекам бежит новая порция слёз. Я протягиваю руку, чтобы вытереть их ладонью, но Сиэн отводит голову в сторону. Он смотрит на меня с ненавистью, а в его глазах стоит боль.            — Пообещай мне кое-что, Райзен.            — Что угодно.            — Не говори следующему Сиэну ни о чём из того, что произошло. Не говори ему о Нойманнах, о своём рождении, не говори о том, что сделал с мамой, не говори ему о поджоге. Не говори ему ничего. Он не должен чувствовать то же, что и я. Позволь ему создать свою семью, не делай его частью себя, как сделал меня. Дай ему жить самостоятельно. Он должен вернуться к Фрите, ведь она его любит и ждёт. Не забирай его у неё. Пообещай мне. Пообещай мне, что не прикоснёшься к нему?            — Я обещаю.            — Спасибо.            К полудню жители «Свободы» собрались у помоста расстрельной стены, а отец вложил в мои руки фамильное ружьё. Мои пальцы дрожали, не готовые сделать выстрел, а в голове грохотало так, что казалось, она вот-вот лопнет. Жители «Свободы» плотнее подтянулись к помосту, настоятель Йен вышел в центр, вскинул руки и произнёс:            — Ты знаешь, почему оказался здесь, Сиэн. И на твоём месте окажется каждый, кто поступит так же.            «Свобода» любила Сиэна, его уважали и взрослые и дети, а потому никаких презрительных возгласов, никаких грязных ругательств и никаких выкриков осуждения сегодня не услышал никто из собравшихся. Лица жителей отчетливо выражали сожаление, скорбь и надежду на лучшее. А я крепче сжимал в руках холодное ружье и сильнее втягивал грудью воздух, почти задыхаясь.            — Приводи в исполнение, Райзен.            Я подхожу к Сиэну ближе и, стискивая от ужаса зубы, спрашиваю:            — Теперь ты поступишь иначе?            — Да. Теперь всё будет иначе.            — Ты хочешь сказать что-нибудь напоследок, Сиэн? — я спрашиваю, а сам едва могу сдержать крик. Огромный ком, вставший посреди глотки, душит меня собой, а Сиэн не сводит с меня мокрых, покрасневших глаз. Он кивает головой и говорит сдавленно:            — Будь Нортхаймом для следующего Сиэна. Ты ему нужен.            — Я исполню твою просьбу, — я вскидываю ружье и направляю дуло прямиком ему в голову. Блестящие, зеленые глаза, полные слез, глядят на меня без прежней злости. Позади и вокруг меня всё замирает. Даже ветер. А стук моего сердца, кажется, сейчас могут услышать все собравшиеся. Я снимаю с предохранителя. Щелчок и моё сердце замирает. Кажется, будто я произношу одними губами: — увидимся во второй жизни, Сиэн.            Не моргая, Сиэн не сводит с меня глаз, а я не моргая, не свожу взгляда с него. Палец на спусковом крючке немеет от ужаса. Сердце грохочет. Моя кожа кажется холодной. Его зрачки становятся всё шире. Усилием воли я нажимаю на спусковой крючок, а затем гремит оглушительный выстрел.            Крик матери это первое, что я слышу, это и криком-то назвать нельзя. Это вой, это лай, это боль. На моем лице оседает его теплая кровь, а мои ноги перестают меня держать. Я падаю перед ним на колени и поднимаю глаза на зияющую в его голове дыру. Кажется, будто сквозь нее я вижу наш дом, расположенный за холмом, и по моим щекам текут слёзы.            — Мы дали жизнь еще одному поселенцу!