Эхо Свободы

«Райзен»

Настоящее.

           Наверняка странно смотреть на настоящее теперь, после того, что известно о прошлом? Странно смотреть на меня и воспринимать иначе? Именно по этой причине мы не говорим о прошлом. По этой причине черный лес запретил говорить об иных жизнях, о пережитой боли. Чтобы мы не относились друг к другу предвзято, чтобы мы были друг для друга чистым листом, вернувшись с той стороны. Чтобы нас не обременяли тайны прошлого. Черный лес заботлив. Был с нами заботлив.            Ты ведь никому не разболтаешь мои тайны?            — Райзен, блять, что всё это значит? — Сиэн дергает меня за плечи, в его глазах застыл ужас.            — А? — я просыпаюсь, будто ото сна. Кажется, будто перед моими глазами пронеслась вся моя жизнь после того, что я произнёс это вслух, перед тем, как осознал, что «Свобода» умирает.            — Что значит «Мы передохнем здесь с голоду»? В смысле «Свобода» умирает? В смысле, блять?            — Это правда, — я растираю ладонями влажные щеки и вновь глядя в окно, вижу чертовы сугробы, — Алиетт всё видел.            — Видел? Он слеп, как крот. Ты в конец спятил?            — Ты не понимаешь, Сиэн. Черный лес забрал у него зрение, но дал видение и он видел чертово будущее. Он всё видел. Он знает наперед, что с нами будет. Думаешь, почему последние месяцы мы впахивали как проклятые, готовились? Мы готовились к ЭТОМУ. Будущее уже предопределено. Алиетт лишь хотел дать нам возможность пожить ещё чуть-чуть. Вот что мы сейчас делаем. Мы доживаем свои последние дни. И это предопределено.             — Почему настоятель молчит об этом?            — Ты хоть представляешь, какая паника начнётся, если он скажет? Люди, не видя иного выхода, толпами побегут в черный лес. Они потеряют надежду. И тогда «Свобода» станет ещё ближе к своему концу.            — Я не верю, блять… Как… Как это вообще возможно?            — Давай просто жить, ладно? — я с теплотой прикасаюсь к его щеке, а по моим собственным всё ещё текут горячие слёзы.            — Я не верю, Райзен… — Сиэн мотает головой, хотя в его глазах стоит ужас, — «Свобода» не может умереть, она ведь одна такая. Другого дома у нас нет. Она не может… это всё не правда.            — Я и сам не верил, пока не наступила зима, — я растираю покрасневшие глаза, — но Алиетт никогда не лжёт.            — Нет, нет, нет, ты не заставишь меня в это поверить. Неа, в жопу это всё. В жопу эту правду. Я не верю, — Сиэн пытается натянуть на себя эту вымученную беспечную улыбку, но я ведь вижу, что страх уже засел у него в голове.            — Послушай, Сиэн… не говори никому то, что сказал тебе я. Никому. Иначе начнётся паника.            Ничего мне не отвечая, Сиэн накидывает на голову плед и потерянно выходит из комнаты. Зря я ему всё рассказал. Я не должен был забирать у него надежду.            Затемно улизнув из-под крыши дома Нортхаймов, сквозь высокие сугробы, мороз и озноб я плетусь к Нойманнам — моей второй семье, моей родной семье. Такой же в равной степени родной, как и Нортхаймы. Новый Сиэн не обременён этой правдой, таким ведь было моё ему обещание? Однако не проходит и дня, чтобы я не думал о том, как бы его нарушить. Просто на зло. Ведь…            — Ты меня так и не вспомнила, мамочка? — я спрашиваю с надеждой, глядя в глаза Хильды Нойманн, а она приветливо смотрит в моё лицо, мотает головой и говорит то же, что и всегда, то же, что и каждый день, с тех пор, как вернулась:            — Райзен, я не помню тебя. Прошу, не называй меня так.            Мама больше не помнила меня. С тех пор, как вернулась с той стороны. Каждый день на протяжении последнего года я спрашиваю у неё один и тот же вопрос и слышу до боли знакомый ответ — «Я не твоя мама», «Не называй меня так», «Ты не мой сын». Словно иного я был не достоин. Словно иное мне было просто недоступно. Отвержение, от которого я всю жизнь бежал, преследовало меня даже сейчас. Черный лес всё ещё наказывал меня? За то, что я сделал? За то, каким был?             — Неужели ты совсем не помнишь? — я продолжаю с надеждой заглядывать в её глаза, а внутри мне хочется кричать.             — Райзен, мои дети Линн и Фэй, Хален и Хольт… но тебя… тебя я не помню. Тебя среди них не было. Прости, — мама Хильда хоть и не помнит меня, но всё равно ко мне очень добра, — проходи в дом, ни то простудишься.             — О, Райзен! — малышка Линн, едва завидев меня, бежит мне навстречу с распахнутыми объятиями, — Райзен пришёл! Ха-ха…             — Мы так скучали по тебе, Райзен! — маленькая Фэй тоже вешается мне на шею, едва увидев. Хален приветливо машет мне рукой, закутавшись с носом в огромный плед из овечьей шерсти.             — Это правда? — Хольт стоит в дверях гостиной, окидывая меня каким-то другим взглядом.             — О чем ты?             — О том, что ты мой брат. Мне Линн и Фэй рассказали. Хален ничего не помнит с тех пор, как вернулся. Я тоже. Это правда или они просто выдумывают?             — Это правда, Хольт.             — Хах… вот как… — Хольт выдыхает с явным облегчением, а на его лице расползается эта улыбка, — поверить не могу… ты мой… хах… о, черт, охренеть можно!             — Когда-то об этом рассказал мне прошлый Хольт, и моя реакция была примерной той же, но я был рад. Прямо, как ты сейчас.             — Я был уверен, что мелкие засранки просто хотят выдать желаемое за действительное, ведь… черт, в конце концов, все в «Свободе» хотят, чтобы ты был их частью… но чтобы это было правдой… быть не может. Как так вышло? — Хольт смотрит на меня так, словно я долбанное привидение, не меньше, медленно подходит ко мне, прикасается к моим рукам, заглядывает в глаза, — почему я тебя не помню?             — Редко удаётся сохранить память на той стороне, сам знаешь.             — Выходит, мама Хильда…             — И моя мама тоже.             — Жаль, что она этого не помнит… А Нортхаймы? А Сиэн?             — Сиэн ничего не знает. Пусть всё так и остаётся, хорошо, Хольт?             — Почему ты ему не скажешь?             — Потому что тогда мне придётся рассказывать ему много всего остального, а я боюсь, что он к этому не готов.             — Остального? Чего, например?             — Боюсь, Хольт, что ты тоже к этому не готов, — я тоскливо улыбаюсь ему, нежно поглаживая его щеку, — давай оставим всё, как есть? Хольт смотрит на меня с тревогой, но не говорит ничего, словно понимая, что жить в неизвестности лучше. В душе каждый из живущих в «Свободе» это понимает.             — К слову о Сиэне… ты знаешь, Хольт… лучше бы вам держаться друг от друга подальше.             — Из-за беды Нойманнов?             — Нет, вовсе не из-за неё.             — Тогда почему? Кажется, Сиэну я очень дорог.             — Сиэн вернулся с той стороны другим. И я боюсь, что он может тебе навредить. А я бы этого не хотел, Хольт, потому что… — я с любовью заглядываю в его глаза, — потому что ты мне тоже бесконечно дорог и едва ли я себя прощу, если с тобой что-то случится.             — А прошлый Хольт… вы были близки?             Я вспоминаю прошлого Хольта, и мне становится до боли тоскливо. Один мой брат стал причиной смерти моего второго брата. Сложно солгать, будто я не ненавидел Сиэна за это. И будь я проклят, если позволю случиться этому снова.             — Да, мы были близки. После каждой смерти мы были близки. После каждого ухода для нас ничего не менялось. Надеюсь, не изменится и сейчас.             — О, Райзен, я так рад это слышать, — Хольт с блестящими от счастья глазами, с теплотой обнимает меня, прижимаясь крепко-крепко, а я обнимаю его в ответ и любяще говорю:             — Я больше не потеряю тебя.             Я уже и не вспомню, когда Хольт стал этой маленькой частью чего-то важного в моей жизни. Случилось ли это в тот вечер, когда я только увидел его десять лет назад или это случилось уже после того, как я узнал, что он часть моей семьи. В любом случае, я был намерен его сберечь, даже в это паршивое время.             — Ты ведь не уйдёшь? — Хольт поднимает свою голову высоко-высоко вверх, чтобы заглянуть в мои глаза, а я смотрю в его лицо и понимаю, что совсем скоро его не станет. Как не станет и меня. Как не станет всех нас. Не станет «Свободы» и нашей прошлой жизни. Когда думаю об этом, мне снова хочется кричать, беспомощно и бесконечно, но вместо этого я прикасаюсь губами ко лбу Хольта и шепчу:             — Я буду рядом.             Алиетт. Пожалуй, Алиетт единственный во всей «Свободе» сейчас, кто остался по-настоящему один в пустом, холодном доме. Наедине с темнотой и безысходностью, наедине с тяжелым будущим, которое знает лишь он один. От этой чертовой правды даже мне до безумия тошно. Могу лишь представить, как тошно сейчас ему.             Трижды стучась, я прохожу внутрь пустого, мрачного дома Алиетта. Здесь абсолютно темно, окна задёрнуты плотными шторами, камин не горит. Одинокая гостиная и пустые коридоры выглядят безжизненно. Дощатый пол жалобно скрипит под моими ботинками, а выдыхая, у меня изо рта валит пар. Я потираю замёрзшие руки и пытаюсь согреть их своим горячим дыханием. Окидываю взглядом высокие потолки и ступаю вперёд, оглядываясь по сторонам.            — Настоятель! Вы здесь? — я зову его снова и снова, но ответа не слышу. Где же он может быть, если не здесь? — настоятель! Алиетт, прошу, ответьте мне!            Я брожу по дому, втягивая носом пыль и холод, зову его, но в ответ слышу лишь скрип досок, да грустное эхо своего собственного голоса. Его спальня пустует, а заправленная постель говорит о том, что он в ней не спал. По крайней мере, последнюю ночь. Задёрнутые кругом шторы создают ощущение, скорее, склепа, чем полноценного дома. Впрочем, темнота для Алиетта была привычной.            — Настоятель! Алиетт! — мой голос звучит громогласно в его пустом, мрачном доме с жутко высокими потолками, но ответа по-прежнему нет.            Однако, когда я спускаюсь вниз и возвращаюсь обратно в гостиную, то вижу его свернувшимся в груде вещей на старом гостином диване, стоящем неподалеку от незажженного камина. На нём лишь красный плащ, какие носят все в «Свободе», и ничего более.            — Настоятель? — подходя ближе, я склоняюсь над ним и пытаюсь разбудить, но отчего-то он не реагирует, — настоятель!? Вы слышите? Алиетт!            Я прикасаюсь к его плечам и трясу, сначала чуть-чуть, а затем сильнее, но он не просыпается. Я снова зову его, снова трясу за плечи, снова пытаюсь разбудить, но он будто выключился, как лампочка и не реагирует ни на что вообще.            — Алиетт! Прошу, проснитесь! Алиетт! Настоятель! — я хлопаю его по щеке, вновь трясу, а во мне подымается такой страх, что сердце начинает колотиться, как ненормальное. Он же не умер от холода? Он же не умер?            Я касаюсь его ледяных рук, бледного лица, прислоняю ухо к его рту, пытаясь услышать дыхание, но его нет. Расстегивая красный плащ, я припадаю ухом к его груди. Сердце. Я его не слышу. Ни единого стука. Но это ведь невозможно. Черный лес не может забрать его у нас. Только не сейчас.            — Алиетт, настоятель, прошу, проснитесь! — я повторяю, склонившись над его лицом, а в моей голове, раз за разом, проносятся эти гнусные мысли о том, что мы остались совсем одни. Мысли о том, что теперь будет с нами и «Свободой». Мысли о том, что теперь будет со мной. Со всеми нами. Без него. И крик, который давно просился наружу, наконец, вырывается из меня и, кажется, оглушает собой. Беспомощный, горький и оглушительный он звенит под сводами дома Алиетта и бьётся об углы, как загнанная птица. А моё отчаяние… моё отчаяние кажется безграничным, бесконечным.            — Ааа! — буквально вырывая из затхлого, ледяного дома кислород, Алиетт открывает мутные, молочные глаза и, хрипя, пытается отдышаться.            — Настоятель? О, Святой Моэн… вы живы! — от радости, я хватаю его в охапку и обнимаю с теплотой. Его тело дрожит крупной дрожью, а он, кажется, и не верит, будто очнулся, — сейчас я Вас чем-нибудь укрою. Наверняка Вы околели до смерти.            Впопыхах, я укрываю его теплыми вещами, укутываю в мягкий плед, накидывая на обнажённые плечи, растираю замёрзшие руки, пытаясь их согреть своим дыханием. Алиетт окидывает слепым взглядом окружающее пространство, останавливая взгляд на моем лице, но смотрит он словно сквозь меня.            — Райзен?            — Да, я здесь, настоятель. Я рядом, — я двигаюсь к нему ближе, крепче сжимая его замёрзшие руки в своих руках, а Алиетт встряхивает головой, словно пытаясь проснуться окончательно и тяжело вздыхая, говорит:            — Я будто вернулся обратно в кошмар.            — Что это было? Я не мог Вас разбудить. Я думал, Вы… черт, мне даже страшно думать об этом…            — Я просто уснул. Просто уснул, Райзен. Что ты здесь делаешь?            — Не хотел, чтобы Вы были одни. Вы разрешите мне остаться с Вами, настоятель? Я разожгу камин и что-нибудь сготовлю. Хотите?            — Звучит славно… — на лице настоятеля мелькает теплая улыбка, он сильнее укутывается в одежды и добавляет: — останься со мной до утра, Райзена.            Я подкидываю в камин буковые поленья, и небольшая гостиная наполняется теплом и мягким светом от колышущегося огня. Настоятель Алиетт встаёт с дивана и двигается ближе к огню, вытягивая замёрзшие руки вперёд. Аромат горящего бука расползается по пространству первого этажа, маленькие искорки взмывают вверх, крошечный огонёк отражается в его больших белых глазах.            — Я чувствую, что творится у тебя внутри, Райзен… — настоятель говорит об этом, прикасаясь к моей груди своей холодной ладонью.            — С тех пор, как я узнал о будущем, я не нахожу себе места. Могу лишь представить, что чувствуете Вы сами, настоятель… — я осторожно прикасаюсь к его руке и спрашиваю: — Вам страшно?            — Мне страшно лишь за вас. За всех вас.            — За себя Вы не боитесь, выходит?            — За себя — нет.            — А я боюсь за Вас. Что с нами станет, если не станет Вас?            — Я буду с вами до конца. Тебе не о чем беспокоиться, Райзен.            — Обещаете? — я спрашиваю с улыбкой. А настоятель Алиетт с улыбкой отвечает:            — Обещаю.            — Ну всё, теперь я спокоен, хах… — я вытягиваю свои руки вперед, к огню, искоса поглядывая на настоятеля, будто всё ещё не веря в то, что он пришёл в себя. Его лицо сейчас кажется таким умиротворенным, взгляд спокойным, будто впереди нас не ждёт смерть, голод и ужас, — настоятель, можно задать вопрос?            — Спрашивай.            — Это про Хольта… — я вспоминаю, и у меня всё никак в голове не укладывается, — когда Хольт в третий раз ушёл на ту сторону, его возвращение мало кто ждал, но он вернулся. Вернулся с четвертой жизнью. Почему?            — Это был я.            — Что?            — Я отдал ему одну из своих жизней.            — Ч-что Вы сделали? — я таращусь на него с открытым ртом. Так вообще можно?            — Я сделал это, потому что иначе мы бы лишились всего семейства Нойманн, а они нужны «Свободе», они нужны вам всем. Его родители и сестры не готовы были взять его предназначение. Уход Халена был предопределён. Выбора не оставалось. «Свобода» не могла лишиться пожирателя.            — Но ведь… я тоже Нойманн… я мог встать на его место, разве нет?            — Я не дам тебе встать на его место, Райзен, — Алиетт с теплотой прикасается к моей щеке, — занимайся тем, чем должен.            Настоятель Алиетт кладёт свою голову мне на колени, вытягивает ноги и, поднимая на меня слепые, мутные глаза, говорит:            — Я хочу слышать твой голос. Спой для меня, Райзен.            — С радостью, настоятель, хах…            Я кладу одну руку ему на грудь, а пальцами второй запутываюсь в его длинных платиновых волосах, а когда я открываю рот, всё вокруг погружается в сладкую, осязаемую негу, теплую, словно воск и мягкую, словно бархат. Мой голос уносит нас из этого мрачного, холодного места и, закрывая глаза, я оказываюсь там, где тепло, там, где так зелено. Я будто возвращаюсь в «Свободу» в её лучшие дни, утаскивая за собой Алиетта, смеющегося и беззаботного, счастливого и абсолютно блаженного. Нотки моего голоса подобно кончикам пальцев касаются его лица, ласкают его кожу, оседают на его губах. Моя рука медленно ползёт вверх и останавливается в паре дюймов от его лица. Внутри я вновь борюсь с этим жгучим желанием его коснуться. Но разве он уже не у меня в руках?            — Вам нравится, настоятель? — я спрашиваю тихонько, почти шепотом, у самых его губ. А в ответ моё лицо обжигает его горячее дыхание и почти такой же едва слышный ответ на грани шепота:            — Очень, Райзен…            Его матовое белоснежное лицо в свете горящего огня кажется фарфоровым, идеальным, безупречным. Длинные угольно-черные ресницы подрагивают от каждой крошечной нотки моего голоса. Из приоткрытых губ вырывается это тяжелое, томное дыхание. Я знаю, что он сейчас чувствует. То же самое чувствую и я.            Я приближаюсь к его лицу и останавливаюсь лишь в дюйме от него. Мой нос едва не соприкасается с его носом, а мои губы… мои губы едва не соприкасаются с его губами. Я не перестаю мягко петь, вкладывая в свой голос всё своё желание, всё своё тепло, с нежностью перебирая длинными пальцами его белоснежные волосы, с любовью прикасаясь кончиками пальцев к его фарфоровому лицу.            Моё сердце с грохотом замирает, когда я оказываюсь у самых его губ, мой голос затихает, комната наполняется лишь треском буковых поленьев и дыханием настоятеля, жарким, влажным, тяжелым. В животе всё стягивает, а это желание кажется невыносимым. Не делай этого, Райзен. Не нужно.            — Простите, настоятель… — я шепчу почти ему в рот, а затем, медленно наклоняюсь ниже и касаюсь его губ, горячих и мягких, как шёлк.            Когда я отрываюсь от него, остатки моего голоса, до сих пор витающие в воздухе над нами, исчезают. Вокруг остаётся лишь жар, треск камина и возбуждение, до боли стягивающее живот. Белёсые глаза настоятеля Алиетта глядят прямиком на меня, а затем в воздухе звучит вопрос:            — Это был ты или твой голос, Райзен?            Мне так хочется солгать ему, но я знаю, что Алиетт не приемлет ложь.            — Это был я. Простите, я не…            — Ты «не» что? Не хотел?            — Не хотел? Хотел… так сильно хотел, что, черт… простите… я больше не… — я закусываю свою губу, а его рука тянется к моему затылку, а затем я ощущаю, как Алиетт хватает меня за волосы и с силой притягивает к себе. А потом… потом всё словно плывёт в тумане. Мы сталкиваемся губами, языками, переплетаемся пальцами, а эта боль в животе кажется мне невыносимой. Мои ладони елозят по его горячему телу, его губы обжигают мою кожу, а я не могу сомкнуть глаз, глядя на его лицо и не веря, что это происходит на самом деле. Он, в самом деле, позволяет мне это?            Я боюсь отрываться от его губ, ведь, кажется, едва я сделаю это, и всё закончится. Будто созданная нами обоими иллюзия, рухнет, едва мы отпустим друг друга. А потому я крепче вцепляюсь в его пальцы, сильнее впиваюсь в его мягкие губы, втягиваю носом его запах и постоянно открываю глаза, будто проверяя, не сплю ли сейчас.            Но это не сон.            Передо мною по-прежнему его фарфоровое лицо, его слепые мутно-молочные глаза, в которых всё ещё отражается огонь и его влажные губы, которые неотрывно целуют меня. Его ладони трогают моё лицо, мои уши, залезают мне под одежду, касаются выступающих ключиц, а я жадно подаюсь вперёд, пока Алиетт не отрывается от моих губ и не говорит мне:            — Ты это начал. Раздевайся, Райзен.            — Хах… я мечтал это услышать…            Остатки одежды, что я с себя скидываю, летят на пол — тяжелые ботинки, брюки, красный плащ. Я встряхиваю свои черные волосы, прикасаюсь к рукам Алиетта и кладу их себе на грудь. Его тонкие длинные пальцы ласкают мою кожу, а мягкая улыбка расплывается на матовом лице. Он нежно проводит ладонью по моим ключицам, по груди, по впалому животу, касается моих плеч, шеи, моих рук, запястий, словно изучая меня на ощупь. Он касается моих длинных волос, наматывает их на палец, и игриво прикусывая губу, говорит:            — Я не представляю, как ты выглядишь, но ты мне нравишься на ощупь, Райзен.            — А Вы мне нравитесь не только на ощупь, настоятель, — я касаюсь воротника его красного плаща и, медленно оголяя белоснежные плечи, скидываю его на пол. На нём не остаётся ничего, а окидывая его взглядом, мой живот снова тянет от возбуждения. Я прикасаюсь губами к его плечам, к его шее, пока его руки нежно ласкают мою спину. Я касаюсь его груди, вырисовываю влажные круги языком на его животе, опускаясь ниже и ниже.            — Вы уже делали это раньше, настоятель?            — Нет. Ты мне покажешь?            — Ооо, я Вам всё покажу, настоятель, — высовывая язык, я прикасаюсь им к его члену, мягко, влажно, проводя по всей длине, а его охрипший сладкий стон расползается по всему залу. Поднимая глаза вверх, я вижу его лицо, полное удовольствия, полное возбуждения и мысль о том, что ему хорошо со мной, сводит меня с ума.            Вытягивая руки вперед и касаясь моей шеи, Алиетт валит меня на пол, проскальзывая между моими ногами, приближаясь ко мне так же близко, как мы были совсем недавно. Перед своими глазами я вижу его лицо, едва покрасневшие щеки, влажные губы. Он облизывает их и целует меня с теплотой, пока его рука скользит где-то внизу, мягко нащупывая меня, пока я обвиваю его ногами, пока мы не становимся в какой-то момент чем-то цельным, единым, и наш общий стон не смешивается, наполняя собой пустой, одинокий дом.