Эхо Свободы

«Сиэн»

           Каждую ночь я вскакиваю от кошмаров, в ужасе бегу к окну, смотрю наружу и понимаю — я до сих пор в нём. Кошмар не приснился мне. Кошмар и есть моя жизнь. И зачем Райзен только сказал мне обо всём этом. Кто ублюдка просил это делать?            Я потираю замёрзшие руки, поёживаюсь, глядя на снежные сугробы, а моё сердце неустанно колотится. Разве может это быть правдой? Черт возьми, и где сам Райзен? Где его постоянно носит?            Мысленно я всё ещё ищу причины, по которым черный лес с нами так поступил. Было ли это из-за беглецов или у его гнева была более объемлющая причина. Так или иначе, думаю об этом не только я. Окидывая взглядом соседнюю улицу, можно увидеть зажженные красные свечи на подоконниках. Это жители «Свободы» просят прощения у черного леса, в надежде получить его милость. На всякий случай я тоже зажигаю красную свечу и ставлю её на подоконник нашей гостиной.            — Думаешь, поможет? — появившийся в дверях Райзен, выглядит куда менее раздавлено, чем несколько дней назад.            — Где тебя носило!? Разве ты не должен быть со своей семьей в это долбанное время?            — Каждый по-своему справляется с неизбежным… — Райзен говорит об этом с натянутой улыбкой, проходит внутрь и плюхается со мной рядом.            — И как же ты справляешься?            — Ты в порядке? — Райзен игнорирует мой вопрос, как и всегда, когда ему не охота отвечать.            — Ты был мне нужен.            — Ну вот, я здесь, — Райзен протягивает руку к моему затылку, притягивает к себе ближе и бегло чмокает в губы, — ты счастлив?            — Теперь да, — я сажусь ему на колени, обнимаю за шею и прижимаюсь к его теплым губам. Когда Райзен так близко, мне становится так спокойно, будто он и был спокойствием, будто с ним рядом всё прочее казалось не существенным.            — Сиэн, мама и Эйр на кухне. Не думаю, что им понравится то, что они увидят, если зайдут сюда, м? — он отрывается от моих губ, кивая головой в сторону кухни. А я склоняюсь над его ухом и шепчу, уже достаточно войдя во вкус:            — Тогда… может, поднимемся ко мне?            — Что у тебя произошло, Сиэн?            — Сегодня утром приходила Фрита.            — Твоя невеста?            — Заткнись, она не моя невеста, Райзен.            — Чего она хотела?            — Она… — я даже не знаю, как об этом сказать, потому что эта сучка меня самого огорошила, — она блять беременна. Притащилась сюда со своим животом и… черт, какого хрена вообще?            — Ооо, хах… ты будешь папочкой? — улыбка на губах Райзена расползается такая, что, кажется, будто его лицо вот-вот треснет. Черт, что вообще за реакция?            — Ты что, спятил? Какой нахуй папочка? Ты посмотри на меня!            — Это ведь здорово, так?            — Ты издеваешься?            — Что не так, Сиэн?            — Мне не нужен этот ребенок. Ты посмотри за окно! Какой к чертям ребенок!? Мы все скоро передохнем, какой, блять, ребенок!? Как она вообще смогла…            — Разве это не ты с ней трахался?            — Ч-что? Ты что? Ты на чьей стороне!?            — Я пытаюсь быть рациональным, а тебе стоит немного успокоиться, не находишь?            — Зачем она его оставила?            — Она ведь хотела тебя вернуть. Что ей ещё оставалось?            — Черт… — я скручиваю синие листья, поджигаю, затягиваюсь, — родители вне себя от радости. Мамми уже вовсю принялась вязать чепчики из овечьей шерсти. Фрита, сучка… я пришибу эту дуру.            — Не смей даже думать об этом.            — А то что? Мы все умрём? Как страшно.            — Знаешь… я думаю, и так думаю не только я, но тебе стоит с ней…            — Заткнись, Райзен! Закрой свой рот и даже не продолжай, я не хочу это слышать. Этого не будет. Я к ней не вернусь. Мы все подыхаем, в этом уже нет никакого смысла. Уже ни в чём нет никакого смысла.            — Зря я тебе это рассказал.            — И вовсе нет. Настоятель сказал что-нибудь ещё?            — Нет, — Райзен отвечает, вскидывая брови, а затем праздно отводит взгляд в сторону.            — Ты лжёшь мне.            — И с чего ты это взял?            — Ты постоянно так делаешь, когда пиздишь мне, вот так глаза отводишь.            — Не придумывай, Сиэн… — Райзен мягко улыбается мне, ласково касается моей щеки, а затем убирает прядь моих светлых волос за ухо. Невольно мой взгляд падает на его шею, на красные отметины на ключицах, а внутри меня передёргивает от ревности.            — Откуда это? — я касаюсь их пальцами, а Райзен убирает мои руки и задёргивает красный воротник.            — О, Сиэн, я ведь сказал, каждый справляется с неизбежностью, как может.            — Да ну? И кто же помогает с ней справляться тебе?            — Тебе так обязательно знать всё обо всём? — Райзен ласково смотрит на меня, говоря это, а затем мягко целует меня в нос, а на его устах снова мелькает эта улыбка, которая доводит меня до бешенства.            — Ты с Хольтом трахаешься?            — Ха-ха… нет… а ты хочешь, чтобы я с ним это делал? — Райзен спрашивает, издевательски прикусывая губу.            — Если ты подберёшься к нему так близко, Райзен, я тебе шею сверну. Я серьезно.            — Ты, правда, со мной так поступишь? — Райзен спрашивает с нарочито грустным видом, но я знаю, ему не грустно. Он любит ломать комедию.            — Скажи, какого черта тебе от него нужно?            Райзен наклоняется ко мне ближе, заглядывает в моё лицо, а эта дурацкая улыбка, наконец, сходит с его уст. Выжидая эту тошнотворно длинную паузу, он берёт меня за подбородок и говорит:            — Когда по твоей милости Хольт лишился своей последней жизни, Алиетт отдал ему одну из своих, чтобы вернуть обратно. Хольт необходим «Свободе», как бы все прочие к нему не относились. Без дара Нойманнов мы не сможем нормально вернуться с той стороны. Всё, чего я хочу, это уберечь его от тебя, потому что для него ты опасен. И если для того, чтобы он был в безопасности, нужно будет привязать его к себе тем способом, о котором ты говоришь — я сделаю это.            — Чего блять? — я таращусь на него, как прибитый и не могу никак взять в толк, — настоятель отдал ему свою жизнь? О чем ты говоришь?            — Думаешь, почему он вернулся в четвертый раз? Алиетт сделал это, потому что понимал, что он важен.            — С чего ты взял, что я для него опасен? Я ведь его всей душой… люблю…            — Потому что ты всегда был для него опасен и то, что он лишился из-за тебя жизни — прямое тому подтверждение.            — О чем ты? Всегда? Что это ещё значит?            — Сиэн… — Райзен раздумывает, между нами снова повисает эта тяжелая пауза, а затем он договаривает: — вас никогда не связывало ничего, кроме злобы и ненависти. Ничего больше. Только это. Все ваши жизни. Прекрати это, Сиэн. Не было у вас никогда никакого светлого прошлого, за которое ты так отчаянно пытаешься цепляться. Оставь его в покое. Он заслужил это.            Однажды, прошлый Хольт спросил у меня «Неужели ты не помнишь, как ненавидел меня?». Я счёл тогда это за его способ избавиться от меня, не придал этому особого значения. А сейчас… сейчас всё звучало иначе.            — За что? За что я его ненавидел?            — Мы не говорим о прошлом. Я уже и так сказал достаточно лишнего. Просто поверь мне… Оставь его, ради себя и ради него, оставь его.            Райзен ожидающе смотрит на меня, кажется, не моргая, а я наклоняюсь ещё ближе к его лицу и говорю, серьезно и уверенно:            — Ни за что.            — Сиэн, пожалуйста…            — Он нужен мне. Я его не оставлю. А то, что ты сказал… к черту, я не верю во всё это, — я отмахиваюсь от Райзена, и выбираю свою излюбленную тактику — закрыть глаза на всё и продолжать проламывать башкой стену.            Не люблю правду. Правда почти никогда не бывает приятной. К черту это всё. «Свобода» движется к своей гибели, какое теперь вообще значение имеет хоть какое-то прошлое? К черту прошлое. К черту Райзена.            В следующий раз, когда я вернулся в посмертный зал, где мы обычно встречались с Хольтом, его там не оказалось. Холодный, промозглый и одинокий, с опустевшими длинными столами, с ледяными скамьями, с высокими потолками и витающей в них пыли, он кажется таким безжизненным. Место, в котором обычно, провожая смерти, кипела жизнь.            Почему он не пришел? Потому что Райзен уже наговорил ему всякой хрени? Казалось, будто всё уходит у меня из-под контроля и это раздражало больше всего. Я его ненавидел. За что я мог его ненавидеть? Это ведь Хольт, мой маленький лисёнок, как я мог за что-то его ненавидеть?            Я выдыхаю тяжелый синий дым и всё думаю о будущем, о Хольте, о словах, сказанных Райзеном, о нескончаемых холодах и надежде, которая тает с каждым днём. Как долго нам осталось? И что вообще сейчас может быть важно? В этот момент. Время с близкими или желания? Ради чего стоит жить свои последние дни? Ради того, что должен или ради того, что хочешь? К черту всё.            — Сиэн? Тебе нельзя здесь быть, — Хольт, стоя в дверях дома Нойманн, окидывает меня взглядом, потирает друг об друга босые ноги и озирается по сторонам так, словно мы замыслили что-то страшное. Из его дома раздаются голоса его семьи, запах печёной тыквы и ягодного пунша.            — Я в курсе.            — Но зачем ты... — не успевает Хольт договорить, как я хватаю его за талию и, прижимая к себе, уношу прочь. Я ступаю по высоким сугробам, сжимая в руках Хольта, пока он кричит и машет руками. — Сиэн, опусти! Что ты делаешь! Сиэн!            — Я тебя больше не отпущу.            — Сиэн, прошу! Мне холодно! Ты что, не в себе!?            — Прекрати верещать!            — Ты не можешь меня забрать! Прекрати это! Отпусти! — Хольт тянет руки к своему дому, оставшемуся позади, пока я иду по заснеженной тропинке, ведущей к посмертному залу, пока прижимаю его к себе ещё крепче. Я чувствую, как он колотит меня по спине и не перестаёт кричать, — мне холодно, Сиэн! Прекрати это всё сейчас же, прошу! Отнеси меня обратно!            Дом Нойманнов остаётся лишь крошечным огоньком в далёкой темноте где-то у меня за спиной. Крик Хольта стихает. Он цепляется замёрзшими пальцами за мою спину и от холода прижимается ко мне сильнее. Снег хрустит у меня под ногами. В окнах домов зажглись огни. Ледяной ветер гуляет в волосах.            Мрачный посмертный зал для раутов наполняется тусклым газовым светом. Хольт озирается по сторонам, а затем снова пытается вырываться. В конце концов, я кладу его на один из посмертных столов, а он смотрит на меня этим озверевшим от гнева взглядом и снова начинает верещать, как сумасшедший.            — Ты совсем с катушек слетел, Сиэн!? Что ты сделал!? Ты хочешь, чтобы я здесь околел до смерти!? Зачем ты это, блять, делаешь!?            — Я по тебе так соскучился, знаешь… — я игриво чмокаю его в холодный носик, а Хольт от злости бьёт меня по лицу. Звонкий шлепок раздаётся по всему посмертному залу, а моя щека горит от жара.            — Пожалуй, я это заслужил, хах…            — Какого черта всё это значит?            — Я же сказал, я скучал по тебе, лисёнок.            — Да? Для тебя это стало поводом вытащить меня без одежды на мороз!?            — Хольт… — я снимаю с себя красный тёплый плащ и укутываю его. Хольт поджимает под себя замёрзшие босые ноги, а из-под плаща на меня пялится лишь пара его разгневанных глаз, — я лишь хотел увидеть тебя, но вот досада, я пришёл, а здесь никого… мне стало так грустненько, но я решил, что, во что бы то ни стало, я должен тебя сегодня увидеть. А то, знаешь, совсем не усну.            — Увидел? — Хольт спрашивает с явным раздражением.            — Увидел, — я говорю с улыбкой.            — Теперь отнеси меня обратно домой.            — Не так быстро, лисёнок, — я убираю за ухо рыжую прядь его волос, пока Хольт смотрит на меня напуганно-придавленным взглядом. Тем знакомым взглядом, каким смотрел на меня прошлый Хольт.            — Чего ты хочешь?            — Хочу побыть с тобой рядом, — я мягко прикасаюсь к его холодным щекам, нежно поглаживаю их большими пальцами, а Хольт шмыгает носом не переставая смотреть на меня этим раздражительно-тоскливым взглядом.             В иное время он бы уже давно отхватил по морде за этот взгляд, но сейчас я смотрю в его лицо с тоской. С такой тотальной тоской, что, кажется, она поглощает меня с каждой секундой всё сильнее. Вокруг и внутри лишь тоска и предчувствие смерти. Совсем скоро я больше не увижу эти глаза. Я больше не прикоснусь к его губам. Я больше не увижу его лица. Я больше ничего уже не увижу. И чем дольше я смотрю в его глаза, тем болезненнее сжимается моё чертово сердце. Неужели это конец?             — Сиэн? — Хольт протягивает замерзшую руку и проводит по моей щеке, размазывая холодные слёзы, — что с тобой?             — Он сказал тебе? — я спрашиваю почти шепотом, едва нарушая ледяную тишину.             — Кто и о чём?             — Райзен… он сказал тебе о «Свободе»?             — Что он должен был мне сказать? Я тебя не понимаю, — Хольт непонимающе мотает головой, а его взгляд становится испуганным, когда он видит меня таким. Честно говоря, мне самому страшно видеть себя таким.             — Не сказал, значит? Хм… — я облизываю свои солёные губы, киваю головой и кажется, впервые всё понимаю, — он и правда тебя любит больше, чем меня.             — Что?             — Черт… не оставляй меня с этим…             — Я не понимаю, Сиэн. Что с тобой происходит? О чем ты говоришь? — Хольт испуганно заглядывает в моё лицо, а я, будто видя его в последний раз, заключаю его в свои объятия. Я утыкаюсь носом в его шею, пока огромный горький ком, вставший поперёк глотки, душит меня собой.            Руки Хольта обнимают меня за спину, пока я задыхаюсь от мыслей о будущем. Я с силой зажмуриваюсь, чтобы отвлечься, но когда закрываю глаза, то вижу ещё больший ужас в своём воображении.            — Я хочу смотреть в твои глаза… хочу смотреть в них вечно, слышишь, лисёнок? — я держу в своих руках его лицо и, глядя в его аквамариновые глаза, по моим щекам снова текут слёзы. Я целую его солёными губами, и кажется, всё внутри меня разбивается вдребезги.            — Сиэн, ты пугаешь меня… — Хольт прикасается к моим губам, с теплотой обнимает и шепчет на ухо: — я рядом, ладно? Я здесь. Я никуда не уйду.            — Обещаешь?            — Обещаю, — хрупкое и едва слышное обещание срывается с его губ, нарушая промозглую тишину, а я обнимаю Хольта до хруста, до удушья, и лишь когда я держу его в своих руках, я ощущаю это едва уловимое спокойствие.            В свете неминуемой гибели каждый прожитый мною день кажется чудом. Небо кажется ярче, когда выходишь из дома. А лица близких любимее, когда смотришь в их глаза. Когда я заглядываю в лицо мамми, мне хочется рыдать. Моя любимая мамми, ты тоже всё это увидишь. Даже отец, к которому я не питал никаких чувств, больше не вызывает во мне ненависти, той прежней ненависти, до того, как я узнал о предстоящей смерти «Свободы». Теперь я даже могу находиться с ним в одной комнате и не испытывать чувство, будто он мне что-то задолжал. Хорн, который был для меня чужим, вызывает во мне огромную долю жалости, ведь этот мелкий глупый засранец совсем не успел толком пожить. Впрочем, обо всех нас можно сказать то же самое. Люди окружающие меня, не вызывавшие во мне ничего, теперь вызывают лишь сожаление. Не о том, что я не был с ними близок. А потому, что они так же, как и я, столкнутся с неизбежным. Странно это всё до безумия. Казалось бы, привычный мир изменился до неузнаваемости в моих глазах из-за такой мелочи, как правда.            Райзен выглядит так, словно ничего не произошло, словно для нас ничего не изменилось. Будто жизнь продолжает идти своим чередом, не смотря ни на что, будто мора не существует.            Он стоит перед огромным зеркалом, растирает блестящую пудру по своим нежным, тонким ключицам, облизывает свои сочные, сладкие губы, встряхивает длинные черные волосы и улыбается своему отражению в зеркале так, будто сейчас его трахнет. Типичный Райзен в своей типичной обстановке. Почему его ничего не волнует?            — Зря ты мне обо всём рассказал, Райзен, — я прохожу в его спальню, плюхаясь на его постель. Я окидываю взглядом его обнажённую спину, крутящуюся у зеркала фигуру, и мне становится тошно.            — О чем ты? — не глядя на меня, Райзен собирает свои волосы в небрежный пучок, скручивая их черной лентой.            — О «Свободе» блять. Я теперь места себе не нахожу… с тех пор, как узнал.            — Прости.            — Прости? И всё?            — А что ещё ты хочешь услышать? Мне жаль.            — Святой Моэн, ты такой козлина, Райзен. Ни о чем ты не сожалеешь. Ты вообще на это не способен, — я говорю это, а мой взгляд цепляется за его обнажённое тело, за крепкую спину, за выступающие позвонки, а я ловлю себя на мысли, что ненавижу его тем сильнее, чем недоступнее он для меня. И в каком-то смысле это созвучно с желанием уничтожить то, что не можешь заполучить.            — Я заслужил твою ненависть, отрицать не стану.            Райзен снимает с себя последний элемент одежды. Тот падает на пол, обнажая всё, что ниже. Невольно я облизываю пересохшие губы, глядя на него. В отражении зеркала он видит мой взгляд и на его лице мелькает эта странная улыбка. Не спеша, он берёт один из бутыльков, стоящих на столе, выливает на свою ладонь васильковое масло, а затем растирает по своим ключицам, по груди, по впалому животу, нежными движениями он растирает его по своей коже, а его взгляд не перестаёт возвращаться ко мне.            — Ты только пришёл или собираешься уходить?            — Я пришёл, Сиэн. Я остаюсь дома.            — Ты так редко здесь бываешь, что я не понимаю, ты приходишь или уходишь… черт… тебе так претит находиться под одной крышей со своей семьёй? Я не понимаю.            — Не говори глупостей. Я люблю вас.            — Если бы любил, был бы с нами. А ты… где тебя вообще черти носят?            — С Алиеттом, ты же знаешь.            — С Алиеттом… ага, точно… чего ты от него хочешь? Чего ты добиваешься?            — О, Сиэн, снова твои подозрения. Тебя самого они ещё не утомили?            — Я… не понимаю… что можно делать с ним целыми днями… ночами… целыми ночами… — я прикидываю, додумываю, но всё равно не понимаю, — что можно делать с ним ночи напролёт? Что можно делать?            — Тебя заклинило? Сиэн, может, хватит?            — Тебя что-нибудь волнует, Райзен?            — О чем ты говоришь?            — Да обо всём… обо всём этом… о «Свободе», о семье, обо всех нас… тебя хоть что-нибудь волнует? Тебе будто на всё насрать. Ты смирился?            — Да, я смирился. Это так плохо?            — А я никак не могу… — мой взгляд блуждает по его обнажённому телу, по его рукам, растирающим васильковое масло, по его нежному силуэту, утончённому и стройному, — мне страшно, Райзен… мне до усрачки страшно. И самое паршивое, что кажется, будто страшно лишь мне одному.            — Это не так… — Райзен откладывает, наконец, пузырёк с маслом, отходит от зеркала и, приближаясь ко мне, любяще заглядывает в мое лицо. Он мягко касается моего подбородка своими пальцами и говорит: — мне тоже страшно. До безумия страшно. Просто я умею это не показывать.            — Тебе не плевать? На всех нас.            — Ну, конечно же, нет. Я люблю вас, Сиэн. Я люблю тебя, — говоря это, Райзен с теплотой прикасается к моей щеке и улыбается так, словно пытается меня успокоить.            — Любишь меня? — спрашиваю шепотом.            — Очень, Сиэн.            Между нами стоит васильковый запах его кожи, тепло, пахнущее буковыми поленьями, возбуждение и страх, который, кажется, можно схватить рукой.            — Покажешь мне, как? — я спрашиваю тихонько.            — М-хах… — Райзен широко улыбается мне игривой улыбкой, после чего мягко касается моих губ. Я смыкаю свои руки у него за спиной и не хочу его отпускать. Он сказал, что останется, но я знаю его, ему только дай повод улизнуть, этому Райзену.            Я притягиваю его к себе, сильнее впиваясь в его губы, а он садится на меня сверху, придавливая к постели. Мои руки скользят по его бархатной, васильковой коже, опускаясь ниже, пока он держит меня за лицо и неотрывно целует. Страх, который наполнял меня буквально секунду назад, сменяется сладким возбуждением, накрывающим с головой.            Зная, как скоро Райзен исчезнет, я пытаюсь насладиться им вдоволь, каждым его прикосновением, каждым его касанием. Я хватаю его за затылок и жадно впиваюсь в его губы, так, словно он сейчас растворится, как дым. Но этого не происходит. Вместо этого, я чувствую, как его рука ползёт вниз, как касается меня, как сладко сжимает. Мне хочется задать ему вопрос, но я знаю, что как только открою рот, тут же всё исчезнет.            Не издавая ни звука, я глубже погружаю в него свой язык, крепче обнимаю его, сильнее вгрызаюсь в его губы. Я ощущаю, как он достаёт мой член, как прикасается к нему своим, как горячо держат их в своей руке, а я, задыхаясь, не свожу с него взгляда, так, будто закрой я их и всё окажется сном.            — Мы сделаем это? — не выдержав, чертов вопрос срывается с моих губ.            — А ты хочешь?            — Что? — я даже не сразу понял, что он спросил, — очень.            Райзен продолжительно смотрит в моё лицо, будто что-то вспоминая. Его взгляд блуждает по моим влажным губам, по моему единственному глазу, глядящему на него с желанием. Он склоняется к моим губам, и едва слышно шепчет:            — Прости.            А затем я снова растворяюсь в нём, в его аромате, в его бархатной коже, в его тепле. Райзен впивается в мои губы, наспех стягивает с меня одежду и вновь садится сверху, но теперь я своей кожей ощущаю его тело, горячее и возбужденное. Я поднимаюсь на локтях, когда Райзен берёт в рот мой член. Это выглядит так странно, но так возбуждает, что я запускаю свои пальцы в его волосы и подаюсь вперёд. Невольно я зажмуриваюсь, снова открываю глаз, и не могу поверить в то, что мы это делаем.            — Тебе нравится, когда я делаю так? — Райзен спрашивает с игривой улыбкой и снова погружает себе в рот мой член.            — Ты не представляешь как…            Делая это, он не сводит с меня глаз. А я не свожу взгляда с него, и, кажется, будто я влюбляюсь в него с каждой секундой всё больше. Влюбляюсь в него заново.            Отрываясь, он прикасается к моим губам, а я хватаю его за волосы и разворачиваю к себе спиной. Райзен нежно усмехается, оборачиваясь на меня, а я завожу за спину его руки и, стягивая черную ленту с его волос, перевязываю его запястья. Он упирается лицом в стену, выпячивает назад бёдра и дразнит меня, продолжая игриво усмехаться.            — Покажешь мне, как тебе нравится, Сиэн?