Глава 44
8 января 2025 г., 00:28
«Хольт»
Шёпот. Их осуждающий шёпот преследует меня всякий раз, когда я выхожу из дома. Всякий раз, когда я переступаю порог зала для посмертных раутов. Всякий раз, когда я поднимаю глаза. Они глядят на меня взглядами, полными раздражения, недоумения и страха, и шепчутся, шепчутся, шепчутся. Они проходят мимо, озираются, и я вновь слышу их шёпот, приглушённый, словно притаившийся. Они думают, что во всём виновато моё возвращение. — Это началось из-за него, не иначе. — Вы так думаете? — Он же Нойманн. Единственный, который вернулся с четвертой жизнью. Он привёл из черного леса беду. Опуская голову, я прохожу мимо, ступая по брусчатой дорожке, а этот шепот кажется таким осязаемым, таким болезненным. — Где это видано, чтобы Нойманны возвращались? — Не иначе, он вернулся из черного леса не один. — Он привёл с собой тьму. — Чертов Нойманн! — кто-то кричит мне в спину, а я пытаюсь стиснуть зубы, лишь бы не наломать дров, лишь бы не выйти из себя. А его крик становится всё громче, всё раздражительнее, всё яростнее, — из-за тебя наши амбары пустеют! Из-за тебя пришли холода! — Густав прав! Снег выпал сразу после возвращения Нойманна! — Да! Морозы пришли сразу после того, как он вернулся из черного леса! — Ты навлёк на нас беду, как и всегда, сучье отродье! — после сказанной фразы, я получаю глухой удар в спину. Едва устояв на ногах, я оборачиваюсь, а стискивая кулаки, с размаху заезжаю ему по лицу. От неожиданности он пошатывается, вытирает окровавленную губу, смотрит на свою кровь, затем на меня, будто не веря, а затем снова кричит на всю площадь: — Сучье отродье осмелилось поднять на меня руку! — Вы это видели? — охающий народ толпится вокруг, галдит и подначивает его вступить в бой, — его надо проучить! Ублюдка надо проучить! — Да! Из-за него мы голодаем и мёрзнем! Из-за него началось всё это! — Ты привёл в «Свободу» беду, поганое отродье! — Ты не достоин четвертой жизни! — Сукин сын! Тебе не место среди нас! — сначала я слышу её крик, а затем в меня летит глиняная чашка. Сначала лишь чашка, а затем и другие предметы утвари, жестяные банки, ботинки, мусор. Отмахиваясь руками, я хватаю кого-то из толпы и яростно вколачиваю в него удар. Под костяшками моих пальцев что-то звучно хлюпает, пока кто-то колотит меня сзади. Сначала один, затем к нему присоединяются другие. Поначалу мне удаётся отбиваться, даже кому-то дать по роже, но затем я ощущаю лишь то, как колотят меня самого. Десятки рук и ног, они опускают на меня свои свистящие удары, а всё, что мне остаётся, лишь закрывать руками голову и визжать от боли, как собака. Это так унизительно. — Проучите его, как следует! — Ты уже давно напрашивался! — Сука, посмотри, что ты сделал с нашей «Свободой»! — Выродок! Бей его! Моим визгливым криком наполняется городская площадь, капли моей крови падают на заснеженную брусчатку. Кажется, будто я ей дышу, я ей кашляю, я ею кричу. Сладкая, металлическая, она застревает у меня в глотке, она стучит у меня в ушах, а эта проклятая паника заволакивает собой всё. Все эти ублюдки сгорали от зависти и ненависти после того, как я вернулся с четвертой жизнью. Ведь никто и никогда до меня не возвращался. Четвертая жизнь — настоящий подарок судьбы, доставшийся тому, кого ненавидит весь город. Люди слетели с катушек. А я иной раз, слыша их выкрики, тоже порой задавался этим вопросом — то, что происходило сейчас со «Свободой» происходило по моей вине или у всего этого была иная причина? — Тварь! Возвращайся туда, откуда вылез! — удар его тяжелого ботинка выбирает меня из равновесия. Мои руки немеют от боли, а кровь сама собой вытекает из меня так, будто я дал трещину. Я еложу замерзшими, отбитыми пальцами по заснеженной брусчатке, пока разъяренные жители «Свободы» отбивают мои рёбра. Я пытаюсь выползти из-под их ударов, но кто-то хватает меня за шиворот и возвращает обратно, а затем я снова чувствую обрушивающиеся на меня удары, острые, болезненные и горячие. — Так ему! Бей его! — Убей его к чертям! Может, тогда морозы закончатся! — Ну что, ублюдок? Как тебе такая жизнь? — один из них, подходит ко мне ближе, пинает в бок, переворачивая на спину, а после наступает ногой на горло. В его руках горит факел, а моё сердце отчего-то замирает. — К-когда… когда ты… — я пытаюсь сказать одними губами, но мне не хватает кислорода. На секунду он ослабляет хватку и переспрашивает: — Что ты там бормочешь, Нойманн? — Когда ты сдохнешь, я не заберу твоё бремя, свинья, — я проговариваю сдавленно и сплёвываю кровью на его ботинок. В его глазах разгорается этот жгучий гнев, а я всё ещё думаю, почему я вернулся с четвертой жизнью, почему вернулся я, а ни кто-либо иной. — Что ты сказал? Я тебе бошку… — не успевает он договорить, как по всей городской площади раздаётся выстрел. А затем его челюсть разлетается в щепки, её ошмётки падают на моё лицо, его кровь оседает на моих губах. Ублюдок пытается схватиться за своё покалеченное лицо, но когда понимает, что от его нижней челюсти ни черта не осталось, его глаза наполняются ужасом. Обступившие меня жители «Свободы» от шока и неожиданности расступаются от меня подальше, вероятно, думая, будто это моя очередная беда. Но на сей раз я не причём. — Отошли от него, блять! Я кому сказал, ты, свинья!? Пошёл вон! — знакомый голос Сиэна звучит, как ласковая трель, хотя сейчас он так зол. От облегчения я роняю голову наземь, а сам, наконец, втягиваю полную грудь ледяного воздуха, пока крик Сиэна не разверзает городскую площадь. — Выродки ёбаные, я вас сейчас перестреляю, как собак! — крик, затем выстрел, затем снова крик, снова выстрел. Люди мельтешат и убегают, кто куда. Выстрелы не перестают звучать, крик Сиэна становится истерическим. Моё сердце заходится от пережитого, а кровь стучит в ушах почти оглушительно. Поворачивая голову, я вижу, с какой яростью Сиэн вколачивает удар в одного из жителей, кажется, будто отсюда слышу, как хрустит его лицо. Заснеженная площадь окрашивается в красный. Придурок с отстрелянной челюстью стоит посреди площади и визжит, что есть мочи. Его кровь залила его красный плащ, его руки дрожат крупной дрожью. — Не смейте к нему приближаться, сукины дети, иначе я перебью всех вас и ваших ебаных детей! Моё лицо горит от боли, тело тоже. Я не чувствую пальцев. Их то ли отбили, то ли я их отморозил. Серое небо, кажется, сейчас упадёт на меня. Я таращусь в него и не могу надышаться. Люди давно разбежались кто куда, Сиэн всё ещё продолжает кричать им вдогонку, что в следующий раз поубивает их ко всем чертям, а я, наконец, понимаю, простой моя четвертая жизнь явно не будет. — Лисёнок, ты цел? — Они хотели меня убить… — Чертово стадо нерадивых свиней, пусть только попробуют, — Сиэн с осторожностью берет меня на руки, а я утыкаюсь ему в шею распухшим лицом. — Они… они думают, будто зима пришла из-за меня. — Что? — Якобы я не должен был возвращаться, но вернулся и черный лес разгневался. — Хрень собачья, такова была воля настоятеля Алиетта и черного леса. — О чем ты говоришь? — Думаешь, ты вернулся сам по себе? — А разве нет? — Хольт… это настоятель тебя вернул. — Ч-что ты имеешь в виду? — Ты нужен «Свободе». — Я не понимаю… тогда из-за чего же всё началось? — Из-за таких, как они, — Сиэн тычет пальцем в сторону впереди идущих людей, — черному лесу настопиздело терпеть их всех. Только посмотри на них, чертовы животные, копошатся, суетятся, топчут улицы, на которые не должна ступать их нога. И черный лес это тоже понимает, вот и решил их выкосить ко всем чертям. Поделом ублюдкам. Вряд ли черный лес поступил с нами так, потому что счёл жителей «Свободы» свиньями. У Сиэна внутри было слишком много своей к ним ненависти, которую вряд ли бы черный лес разделил. Так мне думалось. Семья Нойманн впервые, увидев Сиэна на своём пороге, не встретила его с ненавистью. Отчего-то у Нойманнов Сиэн вызывал не самые светлые чувства. Было ли это связано с прошлым или Сиэн просто не нравился им, как и всем, я не знал. — Что произошло? О, Хольт… милый… — Стадо этих кретинов постаралось. Может, перестанете уже жрать их бремя, и пусть они навсегда останутся в черном лесу, а? — О, Сиэн, разве тебе можно здесь быть? — маленькая Фэй окидывает Сиэна таким взглядом, будто он прокаженный. — А тебе можно? — Я же Нойманн. — А я Нортхайм. Мне вообще всё можно, поняла, засранка? — Сиэн отстрелил ему к чертям челюсть. Ты бы это видела, хах… — я рассказываю с воодушевлением, размахивая отбитыми руками. — Что? — мама смотрит на Сиэна так, будто он нагадил в нашей гостиной, не меньше, — тебя теперь будут судить. — Да ладно тебе, Хильда, смотришь так, будто тебе не отрадно это слышать. — Зря ты так, Сиэн… я благодарна, что ты помог Хольту. — Да ну? Теперь ты не будешь закрывать дверь перед моим носом? После того дня семья Нойманн и правда открыла перед Сиэном свои двери. Сиэн стал частым гостей под крышей дома Нойманн, он поддерживал меня в выздоровлении, мы проводили вместе вечера, а когда никто не видел, держались за руки, Сиэн шептал мне на ушко всякие нежности, и наша общая тайна казалась в эти короткие мгновения такой сладкой. — Хочешь остаться? — я спрашиваю тихонько, пока Сиэн накидывает на плечи свой красный плащ. — Думаешь, это хорошая идея? Я ведь не сдержусь и начну приставать к тебе, ты будешь визжать, Хильда проснётся, посмотрит на всё это, а потом снова скажет мне проваливать отсюда ко всем чертям. — Мхах… ну, вообще-то я рассчитываю на это… то есть, не на то, что она тебя выгонит как побитого пса, а… на всё остальное… — Хм… — недолго думая, Сиэн скидывает красный плащ, поворачивает дверную щеколду и плюхается ко мне в постель. Его пальцы скользят сквозь мои, его губы горячо касаются моих губ, а я, закрывая глаза, пытаюсь выудить из своей памяти хоть что-нибудь, что нас когда-либо связывало. Хален говорит, что Сиэн опасен, что однажды я уже потерял из-за него свою жизнь и если хочу сохранить эту, то мне стоит держаться от него подальше. Я не совсем понимаю, о чем говорят все они, но отчего-то меня к нему тянет. Тянет не в привычном понимании этого слова, а тянет, словно мотылька на огонь. Будто где-то внутри я понимаю, что он опасен, будто где-то внутри знаю, что он может стать причиной моего очередного ухода в черный лес. И, возможно, мне страшно себе в этом признаться, но я этого желаю. Так сильно желаю, что с силой впиваюсь в его губы, сильнее стискиваю его в своих объятиях, крепче прижимаюсь к нему всем свои телом. Я хочу, чтобы он меня поглотил, пожалуй, больше, чем всё остальное. Я хочу, чтобы он отвёл меня туда… чтобы перевёл на ту сторону. Снова. Поворачивая голову в сторону огромного зеркала, я окидываю взглядом то, как Сиэн меня целует, как касается моей кожи своими губами, как его нежные руки скользят по моему телу. Я смотрю на то, как он стягивает с меня одежду, как стягивает её с себя. Моя маленькая спальня залита теплым газовым светом, он так славно играет на его белоснежной коже. Я окидываю взглядом его отражение в зеркале, его длинные белокурые волосы, красную повязку на единственном глазу. Говорят, он лишился его после того, как сломал ноги прошлому Хольту. Интересно, как это было, и почему он вообще это сделал. Так много вопросов, но отчего-то они меня совершенно не волнуют. — Ааа… — я вскрикиваю и крепче стискиваю плечи Сиэна, когда он оказывается у меня внутри. Его взгляд кажется таким влюблённым, таким окрылённым, что невольно вызывает у меня улыбку. — Блять, я не верю в то, что это происходит, Хольт… наверняка я сейчас сплю, а во сне пускаю слюни, как свинья, не иначе… — Это не сон, Сиэн… — я с теплотой улыбаюсь ему, притягивая к себе ближе и ласково касаясь его губ. — Я люблю тебя, лисёнок… так сильно люблю, представить себе не можешь, честно… хах… Я молча гляжу в его лицо и лишь улыбаюсь, продолжая ощущать его в себе всё глубже. Наше общее дыхание становится единым, а я невольно снова смотрю на отражение в зеркале, на то, как Сиэн двигается, на то, как я лежу под ним, на то, как всё это выглядит. И мне кажется это таким странным, таким необычным, абсолютно новым. Мне нравится, как Сиэн выглядит в такие моменты. Таким влюбленным и беззащитным, таким… не похожим на самого себя. — О, черт… Сиэн… — мой крик едва вырывается, как Сиэн крепко придавливает свою ладонь к моему рту. — Закрой рот, лисёнок, иначе Хильда будет вне себя от гнева, хах… — Мгм… м… — задыхаясь, я ощущаю волну раскалённого, сладкого удовольствия, которое, буквально, разливается у меня под кожей. Я кричу ему в ладонь, а Сиэн прижимает меня к постели так сильно, что я почти задыхаюсь. — Не издавай ни звука, блять, кому сказано? Когда я замолкаю, Сиэн отпускает руку, убирает прядь моих пламенных волос и убирает их за ухо, а я всё ещё пытаюсь отдышаться. — Ты меня едва не прикончил, Сиэн… — я прикасаюсь к его губам, — повторим как-нибудь ещё? Но в следующий раз… не отпускай руку, хорошо? — Хах… что? Совсем скоро под крышей дома семьи Нойманн разразилась буря. Но не та, которую приносит погода, а немного другая. В один из вечеров, в нашем доме раздался стук. Знакомый стук, который я узнал бы их тысячи других. Звук, говорящий о том, что на пороге свои. — Я открою, не утруждайся, Хильда, — Сиэн ехидно скалится ей и подходит к двери, а затем выражение его лица резко меняется, — какого хрена ты здесь делаешь? — Я мог бы задать тебе тот же вопрос, братишка. — Тот же вопрос? Я вообще-то к Хольту пришёл, а ты какого черта здесь забыл, Райзен? — О, Райзен пришёл! — маленькая Фэй радостно машет ему рукой, я подхожу ближе, чтобы сгладить углы, но, всё выходит с точностью, да наоборот. — Вот же совпадение, и я к нему пришёл, — Райзен широко улыбается, делает шаг вперёд, хватает меня за руку и, притягивая к себе, с нежностью касается моих губ, — я скучал по тебе. Сиэн, до сих пор стоявший у порога, кажется, вообще потерял дар речи. Он таращился на Райзена с открытым ртом и кажется, первые секунды даже и сообразить не мог, какого черта это вообще было. Маленькая Фэй прикрыла ладошками глаза, мама хлопотала на кухне, оттуда до нас доносился лишь лязг посуды. Зал пропах буковыми поленьями и ароматом травяного чая. Недолго думая, Сиэн, с размаху бьёт Райзена по лицу, а я, кажется, отсюда, слышу, как лопнули его губы. Капли его крови капают на паркетный пол, а Сиэн не медля, заносит кулак вверх и снова адресует ему очередной удар. — Я тебя предупреждал, что снесу тебе башку, если подойдёшь к нему!? Предупреждал, блять!? Какого хера ты делаешь!? — Сиэн, прошу, успокойся… не надо этого делать, слышишь? — я пытаюсь цепляться за его руки, но вместо этого тоже получаю по морде. — Ты лживый кусок дерьма! Ты солгал мне! — Сиэн тычет в Райзена пальцем, а затем снова машет кулаками. Снова кричит. Малышка Фэй убежала из гостиной. Ощущение теплоты от поцелуя Райзена осело на моих губах, а я кручу в своей голове этот момент и не могу понять, на кой черт он это сделал. — Нет уж, братишка, это я тебя предупреждал. Почему ты меня никогда не слушаешь, м? — Райзен спрашивает с улыбкой, а затем хватает Сиэна за шею, притягивает к себе, но Сиэн снова заезжает ему по лицу, вырывается и в гневе хватается за фамильное ружье, висящее за спиной. — Не подходи ближе! — Что, убьешь меня? — Объясни мне, блять, что это было? — Сиэн спрашивает, наведя на Райзена ружье, а Райзен выдерживает чересчур длинную паузу, после чего окидывает меня теплым взглядом и говорит с легкой улыбкой: — Я боюсь, ты не поверишь, Сиэн… — Объясни мне! — Хольт мой брат. — Ты что, в конец спятил, Райзен? Какого хрена ты несешь!? Сиэн смотрит сначала на Райзена, потом на меня, затем снова на Райзена, мотает головой, крепче сжимает в руках ружье и видно, что он совсем ничего не понимает. — Это правда, Сиэн… — я договариваю, опуская взгляд. — Что? О чем вы говорите? — Сиэн, я — Нойманн, — когда Райзен произнёс это, ружье, что ещё секунду назад держал в руках Сиэн, с грохотом упало на пол, а он беспомощно, кажется, потеряв всякий смысл, смотрел на Райзена с горечью, с болью, с утратой. — Мы с тобой не родные? — Сиэн произнёс это так сдавленно, так, словно у него земля уходила из-под ног, так, будто его жизнь кончилась. — Родные, вот только мать у меня другая… — Райзен кивает в сторону кухни и добавляет: — Хильда. — Черт… — Сиэн садится туда, где только что стоял, облокотившись спиной о стену, — я тебя едва не прикончил… Как это вообще так вышло? Наш отец трахался с Хильдой Нойманн? Вот же козлина несчастный… а мамми? Она знает? — Она не знает. И будет лучше, если всё так и останется. — А Хольт? Если он твой брат, то кто он мне? — Вы никак не связаны… — Райзен кладёт свою ладонь на плечо Сиэна и добавляет: — никак не связаны во всех смыслах этого слова. — Что ты имеешь в виду? — Сиэн… если ты причинишь зло моему брату, я тебя… — Ты можешь не повторяться. Я всё понимаю, — Сиэн говорит, кивая, — тебе не о чем беспокоиться, Райзен. — Я рассчитываю на это. — У меня в голове нихера не укладывается… — Сиэн трёт виски и всё ещё пытается осмыслить сказанное. — Хильда меня не помнит, так что будет лучше, если ей ты тоже лишний раз не будешь об этом напоминать. — В каком смысле, она тебя не помнит? Она же твоя мать. — Год назад она ушла на ту сторону, а когда вернулась — меня она уже не помнила, — Райзен говорит об этом с тоской и раздражением, а затем отворачивается, глядя куда угодно, но не на Сиэна. — Как она ушла на ту сторону? — Сиэн поднимает голову, спрашивая, но Райзен не говорит ему ни слова, — Райзен? — Поверь на слово, ты не хочешь об этом знать, Сиэн. — Что ты имеешь в виду? — О, Райзен, ты здесь, проходи, не стойте на пороге, — мама улыбается всякий раз, когда видит его, хоть и не помнит. Райзену в нашем доме были рады все. Вечер выдался странным. Райзену было известно что-то, чего не было известно никому из нас и это ощущение буквально висело в воздухе весь вечер до того, как все не разошлись. Сиэн то и дело спрашивал о нашем с Райзеном родстве, словно его воодушевлял сам факт того, что тем или иным образом, но я был связан с Нортхаймами, как и Нортхаймы были связаны с Нойманнами. Будто этим вечером мы стали одной семьей. — Хильда, какого черта? Как это произошло? Ты что, трахнула моего папашу? — Сиэн усмехается, спрашивая это, — что ты в нём нашла? — Мы с твоим отцом всегда были очень близки… — Но он же… такой… — Сиэн пытается подобрать подходящее слово, но у него ничего не выходит, — козел, которому на всё насрать. — Может, ему плевать только на тебя? — Райзен, порядком захмелев, спрашивает с улыбкой. — Ну, разумеется. Тебя-то он боготворит! Любимый первенец, единственное хорошее и светлое, что случалось с ним в жизни. Ни то, что я. Держу пари, он даже не помнит того дня, когда я родился. — Я уверен, что ты преувеличиваешь. — Я вам серьезно говорю, без шуток, всякий раз, когда я спрашиваю о своём рождении, он знаешь, что мне говорит? — И что же? — «Не сейчас, Сиэн». Не сейчас, блять, как-будто этот чертов ответ требует от него слишком многого! Какого хрена вообще? Не сейчас, говорит. А когда, если не сейчас? — Сиэн, размахивая руками, тычет пальцем в Райзена и добавляет: — у него постоянно находятся всякие ёбнутые причины, чтобы не начинать со мной этот разговор. Интересно, почему? — Сиэн, не выражайся, — мама отпускает замечание, но Сиэн благополучно его игнорирует. — Может, у него на то есть свои причины, как считаешь? — Может, он просто что-то скрывает и не хочет мне ничего говорить? — от раздражения Сиэн стучит по столу кулаком и добавляет: — твою мать, я же не про свою смерть его спрашиваю, в самом деле. Я спрашиваю его о своём рождении, а это, между прочим, нихрена не запрещено в «Свободе», но и тут он пытается увильнуть, как это делал всегда. — Ты слишком строг к нему, Сиэн… — Кончай его выгораживать, Райзен! — Сиэн толкает Райзена в плечо, — по-моему, у тебя какая-то нездоровая тяга к нему, не находишь? — Он мой отец, чего ты от меня хочешь? — Почему он молчит о моем рождении, по-твоему? — Сиэн, это знает лишь он. Почему бы тебе не спросить об этом у своей любимой мамочки? — Ладно, а ты что-нибудь помнишь о моём рождении? — О, я пас. Я, знаешь ли, однажды умер. — А ты, Хильда? Ты что-нибудь помнишь о моём рождении? — Я вернулась с той стороны год назад, прости, Сиэн. — Черт… у всех какие-то отмазки вечно находятся… — Прошлое здесь не играет никакой роли, Сиэн. Это «Свобода», живи настоящим, живи собой, — Райзен говорит, широко улыбаясь, за что получает очередной мрачный взгляд Сиэна. — Это тебя твой любимый настоятель Алиетт научил? — Ты ведь знаешь, Алиетт не ошибается. — А тебе не кажется… ммм… — Сиэн поджимает губы, обдумывая, а затем добавляет: — тебе не кажется, что вы с настоятелем Алиеттом проводите слишком много времени в его мрачном, пустом доме, в который, кстати сказать, никому не дозволено заходить, м? — Алиетт слеп, ему нужна моя помощь. Не говори глупостей, Сиэн. — Да ну? И какие его маленькие нужды ты удовлетворяешь? — Сиэн, ради Святого Моэна, прекрати это, — мама вновь бросает на Сиэна возмущенный взгляд, а он лишь пожимает плечами, переводя тему: — А что такого? Ты его видела? Ты бы его не трахнула, Хильда? — Сиэн, не перегибай… — Ах-ха-ха, по глазам вижу, трахнула бы… — Сиэн подсмеивается, глубоко затягиваясь синими листьями, — тебе только повод дай. Как тебе удалось снюхаться с нашим папашей? — Мы были близки ещё до твоего рождения. Когда были совсем юны. Он был единственным из всей «Свободы», кто не боялся подойти к Нойманнам, даже не смотря на взгляды всех прочих. — Ты помнишь это? Помнишь его прежним? — Разве его можно забыть? — мама спрашивает с улыбкой. — Ты сказала, что вернулась с той стороны, ничего не помня. Ты мне напиздела, Хильда. — Я только его и помню… его и своих детей… — говоря это, мама виновато смотрит на Райзена. — Ты была самым близким человеком в его жизни и наверняка знала все его маленькие секретики, — Сиэн приближается к её лицу, медленно выдыхает синий дым и спрашивает: — ведь так, Хильда? — Сиэн, если тебя что-то беспокоит, тебе стоит… — Ещё как беспокоит… Скажи мне, за что он меня так ненавидит? Он всегда меня так ненавидел? — Сиэн, это не так, отец никогда не… — Райзен пытается влезть между ними, но Сиэн заводится всё сильнее. — А ты закрой свой рот, я не с тобой говорю, Райзен! — даже не взглянув в сторону Райзена, Сиэн продолжает заглядывать моей матери в глаза и спрашивать один и тот же вопрос: — за что он меня ненавидит, Хильда? — Сиэн… — Скажи мне. — Спроси у него сам. — Я у тебя спрашиваю, блять. — И всё же задай этот вопрос ему. — Если бы я мог услышать внятный ответ на свой вопрос, я бы не задавал его тебе, мать твою, Хильда! Не будь сучкой. — Я всё сказала. Кажется, тебе пора, Сиэн. Я знаю, мама умалчивала о многом. Даже вернувшись с той стороны, она по-прежнему всё помнила, тех, кто был ей дорог, секреты, которые она думала, что зарыла поглубже, прошлое, которое осталось в прошлом, а теперь вновь выглядывало наружу. Это видно было по её взгляду. По тому, как она смотрела на Сиэна в тот момент. И было очевидно, Сиэн был прав — мама что-то скрывала.
