Эхо Свободы

«Райзен»

!ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ!

Глава может содержать неприятные сцены.

Совет от автора: Если Вы решили в данный момент перекусить — отложите.

                       Тебе никогда не приходило в голову, сколько человек ты сможешь накормить собой?            Кости весят двадцать два фунта у человека средней весовой категории. Мышцы — семьдесят фунтов. Органы — двадцать фунтов. Кровь — сто семьдесят унций. Кожа и подкожная клетчатка — одиннадцать фунтов.            Чтобы приготовить похлёбку на пять порций, понадобится два фунта свежего мяса и четыре жидких унции воды, немного овощей, ведь в них полно полезной клетчатки, горсть сухой зелени, потому что тебе нужны витамины, и немного специй, чтобы морально не было так горько, когда запихнёшь всё это себе в рот.            Один среднестатистический человек равняется почти ста фунтам мяса и субпродуктов. Это в среднем пятьдесят мясных похлёбок равных пяти порциям, что способны накормить примерно двести пятьдесят человек в день, учитывая, что это единственный приём пищи.            Нас в «Свободе» почти тысяча человек. Чтобы прокормиться, мы должны съедать в среднем по четыре человека в сутки. По началу, ведь люди, имеющие в запасе жизни, будут возвращаться и доедать слабых и умирающих. Потом, когда жизни будут кончаться, нас станет меньше, ведь наше число будет уменьшаться с геометрической прогрессией. А сколько из них ещё попытаются убежать в черный лес, сгинув в нём безвозвратно. Это потерянный ресурс. Никто не хочет стать кормом для других, многие выберут этот вариант.            В конце концов, оставшийся из нас доест последнего жителя «Свободы» и встретит свой конец. Таков наш путь и иного у нас нет.            — Дневная норма потребления мяса для женщин — пять унций в день. Для мужчин — семь унций в день, для детей — три унции в день. Лишь один приём пищи, ведь еду нужно строго экономить, иначе «Свобода» не выстоит, — настоятель Алиетт озвучил это лишь раз. Жители смотрели на него и друг на друга с ужасом, но никто не сказал ему и слова, ведь все понимали, что иного выбора у нас нет. Ни у кого из нас его больше нет.            Сегодня наши запасы подошли к концу. Погреба, хлева, амбары, всё было пусто. Мы съели наших поросят, овец и домашнюю птицу. Мы съели даже наших лошадей. Не осталось никого. Голодный, столпившийся у городской площади, народ безмолвно взирал в лица своих соседей, в отчаянные лица своих родных, кажется, впервые по-настоящему осознающий всю величину свалившейся на нас напасти. Люди, привыкшие к изобилию, впервые за долгое время взглянули в глаза настоящему страху.            — В связи со скоропалительной смертью фру Илвы, семье Фрэдхейм понадобится помощь в разделке тел. Если есть желающие помочь — будет славно. Если же нет, то таковых я выберу сам, — настоятель Алиетт говорит твёрдо, окидывая толпу решительным взглядом белёсых глаз.            — Я помогу, настоятель, — я тяну руку, а Сиэн, стоящий рядом, нервно тычет меня локтём в бок, а затем злобно шипит:            — Срань какая, на кой хуй оно тебе надо, Райзен?            — Славно, Райзен. Семья Фрэдхейм будет тебе благодарна. И я тоже. Возьми в помощь своего брата.            — К-какого хера… — Сиэн цедит сквозь зубы и снова пихает меня в бок, — спасибо, блять.            — Когда всё это закончится, настоятель? — люди задавали настоятелю один и тот же вопрос, в надежде услышать какой-то иной ответ, который бы их устроил. Но настоятель Алиетт изо дня в день говорил им всё то же самое, что и всегда:            — Это кончится раньше, если все вы будете выполнять то, что я говорю. Верьте своему настоятелю и выстоите.            — Но с каждым днём становится лишь хуже! — напуганные люди глядят на него глазами, полными потухшей надежды и видно, что они хотят верить, но у них это совершенно не получается.            — Вы все полны сомнений, вот в чём дело. Вы должны дорожить своими жизнями хотя бы вполовину так же, как дорожу ими я. Для меня нет ничего важнее, и я сделаю всё, чтобы их сохранить. И ото всех вас мне в это время нужна помощь. Помогите мне вас спасти.            Жители «Свободы», простые по своей натуре, добродушные и доверчивые, верили настоятелю Алиетту, потому что альтернативы у них не осталось. Многие с ужасом посматривали в черный лес. Но объединяло нас одно — никто не хотел умирать. По крайней мере, сейчас.            — Запасы еды, что остались в ваших домах, пожалуйста, экономьте. Это единственное, что у вас осталось из еды. Распределите её разумно, — настоятель Алиетт говорит об этом с сожалением, но в его лице сожаления нет. Лишь решимость. Такая, словно ещё можно что-то изменить.            — Началось, да? — Сиэн спрашивает, обращаясь ко мне, а в его взгляде стоит ужас, — мор пришёл?            — Мор пришёл… да…            — И что теперь будет?            — Нам всем конец, Сиэн, — я обнимаю его, прижимая к себе крепче, и своей кожей ощущаю, как от страха стучит его сердце, — мы справимся.            — С чем? С неизбежностью?            — Мы постараемся, ладно?            — Райзен… — Сиэн лишь мотает головой и не сводит с меня глаз, — нам всем пиздец.            — Пойдём отсюда…            Весь последующий день Сиэн занимается выплавкой патронов, да чисткой фамильного ружья. Когда я спрашиваю «зачем», он объясняет это просто:            — Когда у них в домах закончится еда, они пойдут грабить других. И будь я проклят, если позволю войти в наш дом хоть кому-нибудь из этих свиней.            — Огнестрел есть не только у нас, Сиэн.            — Знаю. Зато я лучше всех умею им пользоваться. Этим свиньям придётся проверить это на своей шкуре прежде, чем они залезут в наш погреб.            С каждым днём со дня опустения амбаров обстановка накаляется. Доедающие свои последние запасы жители «Свободы» собираются вечерами в своих домах, в кругу семьи и детей и все разговоры ведутся лишь о будущем, о страшном и голодном будущем, которого не миновать. Так делаем и мы. Всё семейство Нортхайм собирается под одной крышей — отец, мать, Сиэн, я, Хорн, Эйр. Мама выносит к столу лишь травяной чай и луковые лепешки. Их немного. Хватит по одной на человека. Она стыдливо смотрит на блюдо с лепешками и так же стыдливо говорит, тяжело вздыхая:            — Простите, сегодня только это. Еду нужно экономить.            — Тебе не за что стыдиться, Нэльма. Сейчас так везде, не только у нас, — папа сочувственно поджимает губы и гладит маму по плечу. Кажется, что они никогда не были так сплочены.            — Держи, тебе нужно расти, дружок, — я отламываю часть своей лепешки и кладу в тарелку Хорна. Он смотрит на меня благодарными глазами и подливает в мой стакан полчашки своего чая. Смотреть на него с каждым днём становится всё больнее.            — Когда же это всё закончится… — мама причитает, прихлёбывая горячий травяной чай. Сиэн смотрит на неё с печалью, а после отводит слезящийся взгляд. Сиэн знает, что скоро потеряет её, поэтому не может на неё насмотреться. Он старается быть к ней ближе, не упускать ни единой возможности побыть с ней рядом. А она в такие моменты ласково обнимает его за плечи и не устаёт повторять: «Ты мой самый любимый мальчик на всём свете, Сиэн».            Я больше не злюсь на неё, когда слышу это. Я ей никто, она это знает, я это знаю, и чего-то иного ожидать от неё было бы странно.            — За что черный лес с нами так поступает? — мама всё никак не может взять в толк, — чем мы провинились? Мы делали всё, как он нам велел. Почему он на нас так зол? За что?            — Мамми, посмотри на всех этих жителей «Свободы», только взгляни на это стадо беспомощных, наглых, ни за что не благодарных свиней. Разве на месте черного леса ты бы поступила с ними иначе? — Сиэн спрашивает её с улыбкой, будто это что-то само собой разумеющееся, — вот и черный лес проявил, наконец, свой гнев. Разве его нельзя понять? Это они во всём виноваты.            — Мне так страшно. Что будет, когда они вломятся в наш дом?            — Тебе не о чем волноваться, мамми. Ни один из этих ублюдков не переступит порог нашего дома. Я позабочусь об этом, слышишь? Я не дам им тебе навредить, — Сиэн мягко целует её в лоб и прижимает к себе, а мама смотрит на него с любовью и обнимает с теплотой.            Она так напугана, что у неё нет сил и желания обвинять меня во всех бедах. Честно говоря, стоя на пороге смерти, наша семья в кои-то веке стала единой. Теперь мы искренне заботились друг о друге. Мама и Сиэн заботились друг о друге. Папа заботился обо мне, а я заботился об Эйр и Хорне. И всё шло своим чередом.            С утра по «Свободе» пронеслась новость о первых грабежах. Люди, у которых не осталось еды, начали вламываться в чужие сараи и разграблять погреба. Из-за нехватки человеческого ресурса, настоятель Алиетт запретил расстрелы. Люди по своему обычаю подумали, будто раз расстрелов нет, то и наказания тоже. Однако, наказание последовало незамедлительно.            Воров вытащили на расстрельную площадь, толпа собралась вокруг помоста, Сиэн вышел вперёд с ружьём наперевес, а затем вышел настоятель Алиетт. Он протянул Сиэну мясницкий топор и был краток:            — Ворам руки ни к чему. Забери их. Исполни мою волю, Сиэн.            — Как пожелаете, настоятель, — Сиэн, не мешкая, берёт у него из рук топор и подходит к этим троим. Как и все прочие, они начинают кричать от страха и умолять его не делать этого, но разве Сиэна можно было переубедить?            — Закрой свою пасть и подумай над тем, что сделал, свинья. Занося за спину топор, со свистом и размахом он опускает его на одно из запястий. Отсечённая кисть летит на деревянный помост, а вой воришки заполняет собой расстрельную площадь. Сиэн хватается за раскалённую чугунную сковороду и прижигает ему место сруба. Его крик, визжащий и завывающий, снова раздается по всей площади. Люди с ужасом глядящие на Сиэна от изумления закрывают глаза и уши. Я смотрю в лицо Сиэна и оно кажется мне таким воодушевлённым. В моем брате нет ни капли жалости. И почему он стал таким? — Ты следующий, кончай дергаться! — Сиэн тычет носком ботинка в следующего воришку, а того начинает пробирать крупная дрожь. — Настоятель, простите! Прошу! Молю! Я больше ни за что не… — очередной размашистый удар, произведённый Сиэном, отсекает ему руку, прервав бессмысленный поток сожалений. Настоятеля бесполезно было умолять, ведь его воля — это воля черного леса и он не может поступить иначе.            Шипение свежей раны, прижженной раскалённым чугуном, визгливый крик на грани агонии, вздохи волнующейся толпы, грохот крови в ушах. А ещё этот звук, шмякающихся на деревянный помост кистей. Сиэн складывает их в одну большую плетённую корзину. Одну, вторую, третью, следующую, следующую, следующую. Они пропитали своей кровью плетённое дно корзины и теперь она вытекает из дырки снаружи.            Сиэн вытирает кровавые брызги со своего лица, окончательно размазывая по нему их кровь, сплёвывает себе под ноги и, вколачивая тяжелый топор в деревянный помост, склоняет голову перед настоятелем Алиеттом.            — Я исполнил Вашу волю, настоятель.            — Я благодарен тебе, Сиэн, — настоятель Алиетт касается пальцами его окровавленных губ, размазывая по ним кровь, и одаривает его мягкой благодарной улыбкой.            В крови здесь всё, буквально. К чугунной сковороде прилипли остатки их кожи. Каиса забирает большую корзину с кистями и уносит в разделочную. Сегодня она подаст их к столу. Ни одна часть тела не должна пропасть впустую в это непростое время.            В первую очередь начали умирать самые ослабленные и старые. Мы были вынуждены проститься со стариком Бо и его соседкой старухой Агатой. Это их последние жизни. Старик Бо уже умирал при моей жизни и насколько я помню, был отвратителен на вкус. Впрочем, сейчас нам было не выбирать. В «Свободе» старик Бо и старуха Агата держали персиковый сад. Они круглый год снабжали жителей «Свободы» сочными персиками, которые свозили на рыночную площадь. А старуха Агата делала лучшие персиковые пироги во всей «Свободе». Мне будет их не хватать. Они были не плохими людьми.            — Держи, это секач. Он необходим для рубки крупных костей и сухожилий. Ты сильный, Сиэн, поэтому прекрасно с ним управишься, — Каиса протягивает Сиэну один из своих мясницких инструментов.            — Ого… гляди, чё, Райзен… — Сиэн показывает мне острое лезвие воодушевленно скалясь, а затем размахивается им и бьёт по сухой шее старухи Агаты. Её старые кости лопаются с хрустом, а Сиэн начинает заливисто смеяться, — всегда мечтал это сделал. Мне никогда не нравилась эта сука.            — О, Святой Моэн, так не делается, Сиэн! — Каиса отбирает у него секач и начинает недовольно верещать, — сначала её нужно вымыть, что ты творишь! Мы ведь это будем в пищу употреблять. Теперь здесь всё в крови, только посмотри, что ты наделал.            — Ну, хватит. Я не удержался.            — Райзен, прошу, возьмите воду и средства, нужно её хорошенько вымыть. Вы же не хотите умереть от дизентерии?            Мы вооружаемся большими вёдрами, средствами для обработки тел на основе трав, берёмся за тряпки и начищаем её до блеска. Вымываем её руки, ноги, Каиса наголо состригает волосы с отсечённой головы, удаляет брови, ресницы, волосяной покров кожи удаляет опаляя её тело газовой горелкой. В воздухе стоит палёный запах волос и меня начинает подташнивать.            — Держи, надень это, — Каиса протягивает нам респираторные маски из кожи и длинные кожаные перчатки, — это чтобы не порезаться, а то мало ли что. Температура всё выжжет, но пока мы её разделываем, нужно быть осторожными.            Я окидываю взглядом её опалённое от волос тело, на чистый сруб головы, на облысевший череп, сглатываю, пытаюсь не сильно втягивать носом запах разделочной и мы снова принимаемся за работу.            — Держи, Райзен, это ножовка для мяса, — Каиса протягивает мне что-то похожее скорее на пилу, — пилишь вдоль суставов, Сиэн рубит кости. Понятно?            — Понятно… — я окидываю взглядом ножовку, затем тело бедняги Агаты, внутри меня подташнивает.            — Большие части тела кладёшь на колоду. Когда вы управитесь, я займусь разделкой и нарезкой мяса.            — Звучит не сложно, — Сиэн пожимает плечами и кивает мне, — ну? Погнали?            Я подхожу ближе к телу старухи Агаты, беру её за бедро, прикасаюсь холодным металлом к её синюшной коже, глубоко вдыхаю и начинаю пилить, а перед моими глазами всё ещё стоит её живое лицо. Её живой образ. Светлый и дружелюбный. Однажды она пришла к нам в гости со своим лучшим персиковым пирогом, а мама выставила её за дверь, потому что была не в себе. Мама всегда была не в себе. Мне тогда перед ней было так неловко. Она ведь так старалась подружиться с нами. Агата со всеми пыталась быть дружелюбной.            Зубцы ножовки периодически застревают под её кожей, и приходится приложить усилия, чтобы её порвать. Пожелтевшая прослойка подкожного жира тонким шматом елозит по срубу, а затем брякается мне на ботинок. Подавляя позыв к рвоте, я быстрым движением стряхиваю его и втягиваю носом тяжелый затхлый запах разделочной, от которого меня тошнит ещё больше.            — Тебе нравится, Райзен? — Сиэн спрашивает с воодушевлением, глядя на то, как я распиливаю её ноги.            — Нет, мне не нравится.            — На кой тогда ты вызвался?            На кой я вызвался? Теперь ты знаешь меня. И наверняка знаешь, что вызвался я не просто так.            — Каисе нужна была наша помощь.            — О, Райзен… даже стоя на краю гибели, ты по-прежнему из кожи вон лезешь, чтобы всем понравиться. Это так мило и так странно. Не находишь? — Сиэн спрашивает об этом ехидно и подсмеивается, после чего наклоняется ко мне через тело Агаты и ласково чмокает в губы, — успокойся, Райзен, ты мне нравишься. Я люблю тебя любым, разве тебе этого не достаточно?            — Мальчики, прошу, нужно поспешить. Нам ещё старика Бо разделывать. К полудню всё уже должно быть готово. Люди голодны. Сиэн, возьми филейный нож, необходимо снять с неё кожу.            — Ооо, самое интересное!            — О, черт… — воображая это, я сглатываю огромный тошнотворный ком, вставший у меня поперек глотки.            — Райзен, когда будешь извлекать из неё органы, не забудь опорожнить её кишечник и желудок.            — Ч-что сделать? — я спрашиваю, сглатывая. От одной мысли об этом мне хочется проблеваться и убежать, как можно дальше.            — Я говорю, кишечник ей опорожни. Его необходимо хорошенько вычистить перед готовкой. Он, как и все остальные субпродукты, тоже пойдёт на похлёбку. Ничего пропасть не должно.            Сиэн с силой вгоняет филейный нож в грудь старухи Агаты и ведёт лезвие вниз. Увидевшая это Каиса снова начинает кричать, отбирает у него нож и тычет в него рукояткой.            — Ты что, спятил, Сиэн!? Ну кто так снимает кожу? Гляди, как надо, — Каиса делает аккуратный надрез на её коже, поверхностный, не глубокий, а затем медленно ведёт кончик филейного ножа вверх, придёрживая её кожу снизу. Сухая, посеревшая кожа рвётся, словно ткань, — вот так надо. Ты же не свинью режешь.            — Разве?            — После того как мы сделали прямой разрез, мы делаем боковой разрез, начиная от края и ведём его поперёк её тела. Получается прямой угол. Затем переворачиваем её на живот и продолжаем вести нож до тех пор, пока не доведём его до изначального разреза. То же самое проделываем с нижним краем, помогите мне, — Каиса разрезает её кожу, пока мы с Сиэном ворочаем сухое тело старухи Агаты, — вот видите, когда разрезы встретились, края можно раскрыть, во-от так…            Каиса залезает пальцами ей под кожу и, поддевая филейным ножом, отдирает её от тела. Сиэн продолжает её ворочать и смотреть на это с восторгом. Его глаза так горят, что мне становится жутко.            — Только посмотри на это, Райзен, с ума сойти можно! — Сиэн говорит об этом с таким восторгом, будто мы сейчас не сдираем кожу с бедняги Агаты.            — Предпочту не смотреть, — я отворачиваюсь в сторону, отвожу взгляд куда угодно, лишь бы не смотреть на это. Я чувствую, как край её влажной кожи шлёпнулся о мою руку, когда мы её перевернули на живот.            Один содранный шмат кожи за другим отправляются в корзину, стоящую у нас под ногами, за ним второй, третий. Они шлёпаются друг о друга, а меня тошнит буквально от каждого звука, который раздаётся в этом чертовой разделочной Фрэдхеймов. Ну и предназначение. Оно и раньше казалось мне отвратительным, но сейчас всё выглядит в разы хуже.            Когда я поворачиваюсь и окидываю взглядом старуху Агату, она похожа на окровавленный сгусток чего-то старого и не совсем понятного. Она и не похожа на старуху, если говорить на чистоту. Она не похожа на саму себя. Старуху Агату больше не узнать после того, что мы с ней сделали.            — Со мной вы делали всё то же самое, Каиса? — глядя на старуху Агату, я почему-то мысленно представляю себя. Когда-то Каиса сделала то же самое и со мной тоже. С моим братом. Со всеми теми, кто был до нас. Я, как и она сейчас, лежал на её разделочном столе, с отрубленными конечностями, содранной кожей и выпущенными внутренностями. От мысли об этом, голова идёт кругом.            — Да, семья Фрэдхейм занимается этим много поколений. Порядок всегда один и тот же. Однако, каждое поколение Фрэдхейм вносит некоторые изменения в рецептуру. Мои отец и мать любят добавлять много разной зелени и овощей, предыдущее поколение Фрэдхейм больше ратовало за естественный вкус, хоть многие это и не разделяли. До них чаще использовали коренья вместо овощей. Другие варили похлёбку с добавлением мучных клёцок. Экспериментировали так же и со вкусами, кисло-сладкие, острые, пряные. Чем старше мясо, тем больше специй. Вкус молодого мяса Фрэдхеймы стараются подчеркнуть. В семье Фрэдхейм хранится большая поваренная книга рецептов, и она пополняется каждое новое поколение. Там мы изображаем структуру блюд и делаем разные зарисовки. Вы не поверите, но существуют десятки, а то и сотни разнообразных блюд с использованием естественного мяса. И это не только похлёбки. Так уж повелось, что похлёбки стали посмертным блюдом на наших общих раутах, однако готовить можно много-много и других вещей.            Каиса рассказывает об этом с воодушевлением. Она искренне любит своё предназначение и всецело его принимает. Каиса знает, что делает правильное дело и ей не за что себя судить. Кроме того, Каиса прекрасно готовит и с удовольствием кормит всех собравшихся, стараясь максимально раскрыть вкус.            — С чем подала меня семья Фрэдхейм, Каиса? — я спрашиваю неуверенно, сам до конца не понимая, хочу я это слышать или же нет, но любящая говорить о своём предназначении Каиса, всё-таки мне отвечает:            — Мама подала тебя с голубой солью и вересковыми цветами. Нежно-сиреневые маленькие цветы и россыпь мелкой голубой соли украшали широкие поля тарелок, и это смотрелось так невинно и нежно, — Каиса говорит об этом с любовью и гордостью.            — Какая прелесть, да, Райзен? — Сиэн тычет меня локтём в бок, улыбаясь, — с цветами, говорит.            — Мы все связаны и это не плохо, Сиэн. Мы живы, но в нас живёт часть всех тех, кто уже давно ушёл на ту сторону. Нет ничего плохого в том, что мы их поглощаем. Это делает нас единым целым, это делает нас связанными друг с другом, со всеми кто был до нас и всеми, кто будет после. Даже после того, как мы все уйдём на ту сторону, часть нас будет жива в тех, кто будет продолжать жизнь в «Свободе». И это просто удивительно. В это верит моя семья. В это верили все Фрэдхеймы до нас. Поверьте и вы мальчики, — Каиса любяще обнимает нас обоих, — мы будем жить вечно.            Всё утро мы пилили, рубили и резали. Перепачканные в их крови, жире и запахе, мы делали то, что должны были. Каиса затирала их кровь, вымывала её из каждого уголка разделочной, начисто натирала инструменты, пока Сиэн фасовал части тела по корзинам. Корзина с мясом и субпродуктами пойдёт на похлёбку. Кожа пойдёт на зажарку, Каиса нарежет её мелкими полосками и обжарит с луком и овощами, после чего закинет в общий котёл. Подкожный жир мы собрали в стеклянные банки на растопку, чтобы похлёбка была жирнее и калорийнее.            — Несите всё это на кухню, сейчас будем всё это нарезать. Райзен, захвати пару ножей для мяса, — Каиса говорит, сдувая выпадающую прядь волос назад, и берет корзины с овощами. Сиэн хватает оставшиеся корзины с мясом и потрохами и несёт всё к кухне. Я беру ножи и иду следом.            — Как мы это будем варить?            — На кухне есть два пищеварочных котла. Необходимо залить туда примерно по сорок галлонов воды. Один для старухи Агаты, другой для старика Бо. Смешивать их нельзя. Сиэн, займись, пожалуйста. Райзен на тебе розжиг огня.            — Годится, — я с облегчением выдыхаю, в душе радуясь тому, что Каиса не запрягла меня какой-нибудь жуткой хренью, потому что, кажется, аппетит мой утерян навсегда.            — Охренеть, это всё до черта тяжело. Как вы справлялись, Каиса? — Сиэн закидывает резиновый шланг в огромный котел, откручивает вентиль.            — В четыре руки было проще, да и папа помогал, пока не слёг. А после смерти мамы стало совсем тяжело. Не представляете, как я вам обоим благодарна, ребята. Не знаю, как бы я справилась со всем этим сама.            — Настоятель не оставит тебя с твоим предназначением наедине, уж поверь. Всё образуется, Каиса, — сгребая в охапку дрова для розжига, я дарю ей несбыточные обещания. Пусть хотя бы сейчас ей будет спокойно.            Каиса вооружается двумя широкими ножами и нарезает кожу старухи Агаты на длинные полоски, в свободный котёл она закидывает жир из банки, пока я разжигаю огонь. Каиса говорит, что на этой стадии огонь должен быть максимально большим, чтобы вытопить весь запах и хорошенько обжарить полоски кожи.            — Неси это туда, закидывай в топленый жир, — Каиса вручает мне корзину с нарезанными кроваво-красными полосками кожи, с виднеющимися желтыми, жировыми прослойками и я снова ощущаю этот чертов позыв к рвоте.            Я вываливаю всё содержимое корзины в котёл с кипящим жиром, и он тут же начинает задорно шкварчать. Каиса закидывает туда стакан соли и стакан сухого перца, мешает всё это большой деревянной, длинной ложкой. Аромат старых, заскорузлых полосок кожи старухи Агаты ползёт высоко вверх, заполняя собой всё пространство кухни.            Каиса скидывает нарезанное мясо и субпродукты в другую корзину. Кости старухи Агаты она бросает в подсоленную воду. Говорит, что самое долгое в приготовлении это бульон. Кости нужно вываривать несколько часов, чтобы бульон получился наваристым.             Я принимаюсь нарезать стручковую фасоль и картофель. Они пойдут в котёл последними, когда мясо уже будет почти готово.            Второй котёл уже наполнен водой и костями старика Бо. Каиса говорит, что старик долгое время болел, поэтому необходимо вытапливать его мясо гораздо дольше, чем обычно, чтобы наверняка выварить из него всю болезнь. Полоски его кожи мы так же обжаривает в раскалённом жире, пока его кости варятся в другом котле. Остаётся лишь убрать кухню, да ждать готовности. Запах мясного бульона ползёт по всей кухне, но во мне он почему-то не вызывает аппетита, хотя я со вчера ничего не ел.            — Когда бульон будет готов, мы закинем туда мясо и субпродукты, поварим ещё немного, потом закинем овощи и сухую зелень. И хотя бы сегодня «Свобода» будет сыта, хотя бы чуть-чуть.            За сегодня мы сможем съесть четыре унции мяса и пять жидких унций бульона. Этого недостаточно даже на один приём пищи, а эта порция будет нашей единственной сегодня.            — Что же будет с нами завтра? — Сиэн спрашивает, глядя в котёл на булькающие кости старика Бо.            — Сегодняшней ночью наверняка кто-нибудь умрёт, а завтра мы будем делать всё то же самое, разделывать, подавать, кормить людей. И надеяться. Надеяться на то, что этого хватит, — Каиса говорит об этом с тоской и гладит нас обоих по спине. Мы с Сиэном, зная правду о будущем «Свободы», с безнадёгой переглядываемся, понимая, что надеяться уже давно не на что, и ждём. Ждём, когда вцепимся зубами в разваренное мясо, чтобы хотя бы на сегодня утолить голод.            До чего это всё тоскливо. Поедать себе подобных не для того, чтобы с ними проститься, а для того, чтобы выжить. Это так унизительно.            Собравшиеся за общим столом в посмертном зале жители «Свободы» глядят голодными глазами на свои крошечные порции похлёбки, и всё ещё пытаются делать вид, будто они собрались здесь для того, чтобы проститься со старухой Агатой и стариком Бо. Будто мы, как обычно, собрались здесь по случаю их смерти, а не из-за голода, который вынудил нас на это.            — Они были славными людьми.            — А какие пироги пекла Агата, ммм!            — Прекрати, Айка! Хватит про пироги, нам и так всем тяжело! Люди голодны!            — Простите… но она была такой хорошей женщиной.            — А Бо… старый Бо… богаче урожая, чем у него не было ни у кого во всей округе.            Люди переглядывались голодными взглядами, напуганные, но всё ещё надеющиеся, они с грустью смотрели в свои крошечные мисочки, вылавливали серое мясо и изо всех сил пытались сделать это собрание актом памяти жизни этих двоих, а не празднеством смерти нашей надежды.            Я гляжу через стол на подавленного от съеденной боли Хольта, а он старается мне непринужденно улыбнуться. Пожалуй, впервые мне за него так страшно. Никогда ещё мне не было за него так страшно, как сейчас. Он ведь пожиратель. Никто не смеет его трогать. Никто не хочет уходить на ту сторону с прежней болью. Хольт им нужен. Хольт нужен всем нам. И пока это так — он в безопасности. Скорее я пытаюсь убедить в этом самого себя, ведь всё, что мне нужно — это знать, что ему ничего не угрожает. Моему маленькому, любимому брату.            — Просто выслушай меня, Сиэн, прошу…            — Ты снова начинаешь? — Сиэн шипит на подсевшую к нему беременную Фриту, а она не отрывает от него глаз, пытаясь хоть как-то к нему подобраться.            — Послушай, этот ребенок…            — Мне насрать на этого ребенка, ты ещё не поняла? — Сиэн говорит это чуть громче, чем ожидалось и некоторые сидящие с ним рядом, оглядываются на него, так, будто для них новость, что она беременна от него.            — Как ты можешь так говорить? Это ведь наш с тобой ребенок, только подумай, Сиэн… — Фрита не притронулась к своей миске, она безнадёжно пытается вталдычить Сиэну то, что между ними было раньше всё еще важно.            — Посмотри, что происходит вокруг, дура, — Сиэн окидывает взглядом посмертный зал, набитый под завязку голодными жителями, — ни твой ребенок, ни ты сама, ни уж тем более наше прошлое… уже ни черта не важно. Ты ещё не поняла этого?            — Но наш ребенок… Сиэн… — Фрита плачет, поглаживая свой живот, а Сиэн наклоняется к ней ближе и говорит что-то, чего уже никто из нас не слышит, но шокированная Фрита вскакивает со своего места и кричит на него, громко и задыхаясь слезами:            — Ты чудовище!            Кто бы сомневался. Фрита выбежала из зала, даже не притронувшись к своей порции. Сиэн взял её миску, отдал её Хорну и сказал:            — На что уставился? Ешь давай.            — Какого чёрта ты ей сказал?            — Это секретик, — Сиэн скалится без капли сожаления и отпивает глоток сливового вина.            После обеда жители разбредаются в поисках хоть каких-нибудь остатков еды, в лавках, в амбарах, на базаре. Они вооружаются большими корзинами и идут искать, кто что может. Морозы давно спали, те лютые морозы, когда невозможно было высунуть нос наружу. Теперь всё было едва припорошено снегом и покрыто ледяной коркой, но поля по-прежнему нельзя было засеивать из-за слишком низких температур. Мы собирали сухие ягоды и побитые морозом яблоки, корнеплоды и пожухлый картофель. Люди делали запасы, кто из чего мог.            — Как считаете, настоятель, сколько мы протянем? — я спрашиваю у Алиетта, лёжа у него на коленях. Его длинные пальцы нежно перебирают мои волосы, а его слепые, молочные глаза устремлены на меня, кажется, с любовью и тоской.            — Недолго.            — Вы видели, чем всё закончится?            — Нет… я не знаю…            — Но Вы знаете, что мор не кончится?            — Мор больше не закончится, Райзен.            — Значит, и вправду, осталось нам не долго… — я смотрю в его фарфоровое, матовое лицо и пытаюсь запомнить его до малейших деталей. Единственное, что мне сейчас хочется видеть. Моя улыбка сама растягивается, когда я смотрю на него, а прикасаясь кончиками пальцев к ямочкам на моих щеках, Алиетт спрашивает:            — Ты улыбаешься?            — Да, хах… это странно?            — Почему ты улыбаешься, Райзен? Разве тебе не страшно?            — Я улыбаюсь, глядя на Вас, настоятель. Ничего не могу с собой поделать.            Я прикасаюсь губами к его ладони, нежно целую её, касаюсь губами его пальцев, после чего мягко, влажно погружаю себе их в рот, посасывая. Теперь я вижу улыбку и на его лице тоже. Я вынимаю его пальцы у себя изо рта и погружаю их туда вновь. Колышущийся огонёк от камина в его глазах, кажется, разгорается сильнее, а я слышу его дыхание, вижу, как Алиетт возбужденно облизывает свои губы.            — Хотите, чтобы я пососал Вам не только пальцы, настоятель?            — Очень.            Эту ночь, как и многие другие, я провожу вместе с Алиеттом. Никто из жителей не знает про наш маленький секретик, но иногда мне становится интересно, как бы они отреагировали, узнай о нём, узнай о нас. Впрочем, сейчас это абсолютно неважно.            Алиетт не отрывает рук от моего лица, его пальцы нежно ласкают мою кожу, мягкое дыхание согревает собой. Он смотрит на меня белёсыми ничего не видящими глазами, словно представляя мой образ, а его взгляд кажется таким печальным. В слезящихся глазах мелькает знакомая безнадёга, я бы даже сказал, скорбь.            — Настоятель? С Вами всё в порядке?            Алиетт нежно прикасается к моим губам, продолжительно целуя, и весь остальной мир словно замирает. А отрываясь, он вновь устремляет на меня взгляд, полный знакомой скорби и едва-едва слышно, шепчет, так тихо, что почти не разобрать:            — Как бы я хотел забрать тебя туда с собой.