Эхо Свободы

«Сиэн»

           Совсем скоро опустели и дома. Запасы еды подошли к концу. Напуганные и оголодавшие жители «Свободы» теперь могли рассчитывать лишь на то, что выходило из-под ножа семейства Фрэдхейм и на то, что с рассветом хоть кто-нибудь умрёт, дав другим крошечный шанс на один новый день.            Мы лазали по кухонным шкафчикам, проверяя, не остались в них чего, хотя бы маленькой горбушки хлеба, хотя бы старой завалявшейся консервной банки.            — Здесь пусто, и тут тоже… — мамми отчаянно выгребает пустые банки, смотрит на пустующие полки, которые до недавнего времени были забиты едой и отчаянно причитает: — не осталось ни крохи. Что же это такое…            — Там точно ничего нет? — Эир спрашивает с надеждой и тоже сует свой нос в пустой ящик, — совсем ничего? Как же так, матушка?            — Нужно посмотреть в палисаднике, наверняка там есть какие-нибудь дикоросы.            В конце концов, нашим сегодняшним блюдом дня стали побитые морозами коренья лопуха и вымоченная сныть. Мамми нарезала их мелкими кубиками, чтобы было легче жевать, и долго вываривала с солью. За обеденным столом мы с тоской поглядывали в свои миски, черпали содержимое деревянными ложками и с надеждой на то, что это может быть съедобно, запихивали варенные коренья себе в рот. Сегодняшним днём никто из жителей «Свободы» не умер.            — У них в домах ничего не осталось, скоро они начнут дохнут штабелями, вот увидите, — я говорю оптимистично, без аппетита прихлёбывая,            — Тебе не жаль их, Сиэн? — Эир спрашивает с горестью.            — И с чего, по-твоему, мне должно быть их жаль? Свора этих жалких свиней жила, как скот, а теперь черный лес в гневе на всех нас. Из-за них. Это они во всём виноваты. В том, что мы вынуждены жрать корешки, они виноваты. И никто другой.            — Думаешь, черный лес в гневе из-за них?            — Ну, конечно, из-за них. Из-за чего же еще? То, что сейчас с нами происходит — наказание. И мне не хочется думать, будто я не понимаю, за что.            — Наказание? — Райзен повторяет это, словно эхо, после чего как-то странно смотрит на отца, — ты веришь в это, папочка?            — Я не знаю, Райзен… — отец не сводит глаз с моего брата, а Райзен продолжает спрашивать эти странные вопросы:            — Быть может, черный лес о чем-то узнал и разозлился? — Райзен спрашивает едва слышно, но отец ему уже ничего не отвечает. Лишь выходит из-за стола, берёт трубку и набивает её табаком.            — О чем ты говоришь, Райзен? — я тычу его в плечо, но Райзен вскидывает на меня такой взгляд, будто не понимает, о чем речь, а затем снова праздно улыбается, будто ничего не произошло. Засранец что-то знает, как пить дать, что-то знает.            Мысли о будущем «Свободы» резко выходят на второй план, когда к вечеру нас всех обуревает голод. Выходя на улицу, можно застать множество людей, копошащихся в земле и выискивающих подножный корм. Они копаются в своих палисадниках, на огородах и садах, выуживая из-под застывшей земли подмороженные коренья, да гнилые фрукты.            Сугробы до сих пор достающие нам до колен, растаяли. Морозы спали, снег таял, а мы все думали, будто мор подходит к концу. Но ведь настоятель Алиетт говорил, что он не закончится. Больше не закончится.            Вымороженные голые деревья тянули свои почерневшие ветви к тусклому солнцу, ноги утопали в размытой земле, а каменная брусчатка покрылась ледовой коркой. «Свобода» ещё никогда не выглядела такой пугающей. Место, полное зелени и солнца превратилось в безжизненный, грязный, серый клочок земли на котором больше не росло ничего.            К вечеру настоятель Алиетт выставил дополнительные караульные посты, видимо, предупреждая дальнейшие побеги в черный лес. Помимо этого, желтую линию, отделяющую границы «Свободы» и черного леса было решено передвинуть. Теперь подобраться к черному лесу было ещё сложнее, чем прежде.            Люди, напуганные и изголодавшиеся, без надежды взирали на шпили черного леса и всё ещё боялись. У них кишка была тонка, чтобы дать туда дёру. Они переглядывались, голодные и уставшие, они поглядывали друг на друга, на черный лес, а затем разворачивались и возвращались в свои пустые дома, где старались уснуть раньше, чем безумный голод обуяет их с головой.            Прошедшую ночь пережили не все. С рассветом настоятель Алиетт собрал нас всех на городской площади и огласил имена тех, кого мы потеряли:            — Сегодняшнюю ночь не пережил старик Илмо, фру Ита и фрекен Мори. Больше они не вернутся. Почтим же их последние жизни. Посмертный раут состоится в полдень.            Честно говоря, их смерти мало кто огорчился. Когда одни умирали — у других появлялась возможность поесть. И сейчас эту возможность ценили, как никогда.            Старик Илмо и фру Ита умерли с голоду, а фрекен Мори, совсем ослабевшая, без сил упала, спускаясь по лестнице в свой собственный погреб и сломала себе шею. Утром её нашла дочь. У фрекен Мори больше не осталось жизней.            Хольт, в семье которого не осталось запасов белого хлеба, подошёл вплотную к телу фрекен Мори, склонился над её разбитой головой, высунул язык и провёл им по зияющей кровавой ране. После чего прошептал:            — Я забрал твоё бремя. Теперь ты свободна, Мори.            С самого рассвета мы с Райзеном вооружились мясницкими ножами и приступили к работе в разделочной Фрэдхеймов. Неужели сегодня мы поедим. Я обхожу тело фрекен Мори, лежащее на разделочном столе, стягиваю с неё платье и окидываю взглядом. Бледная, совсем молодая, с пересохшими серыми глазами, она лежит неподвижно и вовсе не кажется мертвой. Прошло слишком мало времени. Невольно я прикасаюсь ладонью к её груди и мягко сжимаю.            — Она ещё упругая. Это нормально?             — Черт, прекрати глумиться над телом, Сиэн! Ты что, спятил? — Каиса смотрит на меня как на какого-то извращенца.             — Ладно тебе говниться, я просто проверил.             Голодные времена в «Свободе» обучили нас с Райзеном ремеслу Фрэдхеймов, так что теперь мы управлялись с мясницкими инструментами весьма искусно. Разделка, выварка, готовка. К полудню мы подавали ушедших в больших варочных котлах. Оголодавшие жители «Свободы» налетали на свои миски с похлебкой, даже не жуя. Крошечные порции в один присест исчезали, а от посмертных раутов оставался лишь аромат мяса и слегка поутихший, но никуда не девшийся голод. Дети продолжали рыдать от голода, взрослые сходили с ума от их крика. Каждый новый день в «Свободе» становился всё страшнее предыдущего.             — Если мы потеряем наши жизни, мы больше не вернемся, Сиэн, — Хольт говорит об этом так, словно понял это лишь сейчас, — ни ты, ни я.             — Ты не можешь умереть, лисёнок, ты нужен «Свободе», — я глажу его по мягким рыжим волосам, любяще заглядываю в его светлые глаза и не хочу даже думать о том, что будет, если его не станет, — настоятель Алиетт не даст тебе умереть.             — Но, что если… только посмотри, что творится вокруг. Что если всё закончится для нас так же, как и для Илмо, Иты и Мори? У нас не осталось ничего… ни горбушки… ничего, Сиэн… — глаза Хольта наполнены этим отчаянием, а я, зная, что наш конец неизбежен, всё ещё пытаюсь дать ему надежду, будто с ней будет проще.             — Мор закончится, лисёнок. И мы его переживём. Слышишь? — я с теплотой прикасаюсь к его лицу, поглаживая его щеки большими пальцами, — если будет необходимо, я перебью их всех, но ты будешь сыт.             С нежностью я прижимаюсь к его губам, а его длинные пальцы утопают в моих густых белокурых волосах. Желание, возбуждение, голод, всё смешивается в одно. Невольно я прикусываю его губу, и мой рот наполняется его теплой, сладкой кровью.            К вечеру отчаянный народ накрепко запирает двери своих домов во избежание грабежей, другие вновь выставляют на подоконники красные свечи. Каждая новая ночь проходит в кошмарах и голоде. С каждой новой ночью становится всё тяжелее. Многие из-за страха и голода не спят вовсе. И каждый в «Свободе» без исключения думает о будущем.            Чтобы немного успокоить народ, Райзен устраивает в «Острой шпильке» музыкальные вечера. Люди любят Райзена, поэтому свободных мест в зале не остаётся. Его голос становится единственной доступной отдушиной в это жуткое время.            Ласковые нотки его живого голоса уносят нас всех из этого страшного места, обволакивают своей теплотой, наполняют нас своей лёгкостью и успокаивают. Разговоры о еде, голоде, страхе и будущем затихают, едва Райзен открывает рот и на короткое мгновение всё, кажется, становится, как и прежде.            А к полночи голодные жители «Свободы» снова плетутся в свои пустующие дома, без сил падают в свои холодные постели и засыпают обуреваемые ночными кошмарами.            — Эй? Поможем друг другу отвлечься? — я пролезаю между ног Райзена, крепче прижимаясь к нему пахом. Он протягивает ко мне свои руки, запускает их в мои волосы и, притягивая к себе, жарко целует.            — Разве нам не нужно беречь энергию? М?            — Мы все подыхаем, давай хотя бы развлечёмся напоследок?            Райзен сладко мне улыбается, а я стягиваю с него рубашку. На его ключицах я снова вижу россыпь засосов, а Райзен мне так и не пояснил, откуда они.            — Ты мне так и не рассказал…            — О чем?            — Об этом… — я указываю на них взглядом, а Райзен только хитро ухмыляется, касается моих губ и не говорит мне ни слова, лишь отрываясь, спрашивает шепотом:            — Ты ревнуешь меня?            — Очень.            — Мне нравится.            — Что за долбанные секреты, Райзен?            — Может, займемся делом? — его руки тянутся к моим брюкам.            — Может, всё-таки скажешь мне?            — Ммм… может, как-нибудь в другой раз? — его горячие руки охватывают меня, лаская пальцами, сладкие губы горячо целуют. Райзен подаётся бёдрами мне навстречу, а от этого возбуждения мне сносит крышу, — давай же, Сиэн, сделай это.            Без лишних вопросов, я достаю свой член и погружаю в него так глубоко, как могу. Его горячее дыхание меня обжигает, а его взгляд, его взгляд кажется таким влюбленными, таким теплым, что я почти забываю о том, что его трахает кто-то ещё.            Почему я вообще его ревную? Это ведь Райзен. Чертов Райзен. Он мой брат, куда он от меня денется-то? Но всякий раз опуская взгляд на его ключицы и видя эти чертовы засосы, меня пробирает эта долбанная ревность. Меня обуревают фантазии о том, что Райзен так же смотрит в глаза того, кто трахает его, возможно, так же, как и я сейчас. Райзен так же обнимает его, так же шепчет ему, как любит, так же ласкает его кожу, как мою собственную.            Я сильнее раздвигаю его ноги и грубее вхожу в него, а Райзен лишь шире улыбается, пока его глаза блестят ещё пуще прежнего.            — Сильнее… сильнее, Сиэн…            Я с силой вколачиваюсь в него, так яростно, что чертова постель ходуном ходит, её спинка долбится о стену снова и снова, пока я крепко стискиваю его горло, пока его влажное дыхание не переходит в сухой стон, пока его пальцы не впиваются в мою спину.            — О, Сиэн… сильнее…            Я вгрызаюсь в его горло, прикусывая кожу, с яростью вгоняю в него свой член, пока он любяще обвивает меня ногами и двигается со мной в такт. Его зеленые, жгучие глаза устремлены лишь на меня, мои окровавленные губы впиваются в его, я вхожу в него снова и снова, влажно, жарко, сильнее раздвигая его ноги, сильнее вгрызаясь в его кожу.            — Сиэн… не останавливайся!            Стук спинки о стену становится громче, чаще, я вколачиваюсь в него всё глубже, всё грубее. Сильнее смыкаю свои пальцы на его горле, сильнее его стискиваю, сильнее вхожу, а затем мы оба замираем в этом сладком, протяжном стоне.            — Что… это… было? — Райзен спрашивает об этом с восторгом, всё ещё пытаясь отдышаться, всё ещё не сводя с меня глаз, а я встаю с постели, пытаясь забить трубку синими листьями.            — Я тебя ненавижу, Райзен. Я тебя, блять, ненавижу.            — Разве тебе не было хорошо?            — Было. Даже слишком.            — Тогда в чем дело?            — С кем ты трахаешься? — я оборачиваюсь, спрашивая это, а на его лице мелькает эта дурацкая улыбка.            — Сейчас с тобой.            — А до меня, с кем?            — Какая, в сущности, разница, Сиэн?            — Я его знаю?            — Конечно ты его знаешь. В «Свободе» все друг друга знают.            — И кто это?            — Сиэн… — Райзен встает, подходит ко мне ближе и, касаясь моих губ, любяще говорит: — кто бы это ни был, он не заберет меня у тебя.            — Ненавижу тебя.            Ночью прошла волна первых грабежей. Наиболее здоровые и молодые жители «Свободы» от голода и отчаяния вламывались в дома стариков, в дома, где, возможно, могли быть хоть какие-то припасы. Не взирая на страх наказания, обезумевшие от голода жители «Свободы» не найдя ничего съестного, забивали домашних животных, забирали ценности или что-то, что имело хоть какую-нибудь ценность, пытаясь выменять на еду.            Но в «Свободе» еды больше не было. У нас не было ни крохи.            С утра на расстрельном помосте я уже ждал их с топором в руках. Толпа кричала, толпа негодовала, их обуревала злоба, голод и отчаяние. Они вскидывали вверх руки, размахивая кулаками и выкрикивая ругательства. Серая, голодная масса, сливающаяся с таким же серым, грязным, блёклым пейзажем.            — Забери их руки, Сиэн. Ворам они ни к чему! — командует настоятель Алиетт, а я не мешкая, вскидывая топор, спешу исполнить его волю.            — Это не честно! Мы умираем с голоду! Как ещё нам выживать!            — Они правы, настоятель! Что ещё нам остаётся!?            — Мы голодаем!            — Наши дети голодают!            С размаху я бью по кистям ночным воришкам, и расстрельный помост заливается их воем. Их кровь смешивается с грязью под моими ботинками и звучно хлюпает всякий раз, когда я переминаюсь с ноги на ногу. Я шмыгаю носом, заношу топор над головой и с хрустом отсекаю очередную кисть. Народ волнуется. Народ напуган. Народ голоден.            Один из воришек убил ночью семью Бьёрн, пожилого пекаря и его несчастную супругу немолодую цветочницу. Их тела нашли с выдранными кусками плоти. Вероятно, воришка полакомился ими прошедшей ночью. Сегодня Фрэдхеймы с нашей помощью подадут их к посмертному рауту. Ещё один более-менее сытый день.            Отсеченные конечности я кидаю в общую корзину, а несчастных воришек уводят прочь. До полудня предстоит много работы.            Словом говоря, с каждым новым днём умирает всё больше людей, в основном стариков, слабых духом и немощных, которые в силу наказания лишись рук или чего ещё. Организм, неспособный справиться с воспалением, в конце концов, убивает сам себя. Всё чаще из окон домов слышен людской плач, скорбный вой и молитва. Много молитв. Будто они нам чем-то помогут. Другие подходят к желтым линиям, падают на колени, склоняют перед черным лесом голову и молят, молят, молят. Бесконечно и совершенно напрасно. Но ничего не происходит. Черный лес непреклонен. Он забирает нас одного за другим, не жалея, не щадя.            Спустя три рассвета мы возвращаемся к вересковым полям за ушедшими и вновь вернувшимися. И когда мы рассказываем им о «Свободе» теперь — улыбки исчезают с их лиц, а они волей неволей оборачиваются на черный лес и косятся в его глубь, словно раздумывая над тем, какой же выбор им сделать.            Но другого выбора у нас нет.            Обновлённые жители «Свободы», вернувшиеся с той стороны, полные сил, лишенные всякой памяти о своих прошлых жизнях и понявшие, в какой жопе оказались, начинают вооружаться садовыми и плотническими инструментами и идти против своих же семей, против своих же родственников, в дома которых вернулись вновь.            — Остановись, Арви, прошу! Не трогай папу, он болен, Арви! — ослабевшая от голода фру Уна выставляет руки вперед, защищая главу семейства от вновь вернувшегося с той стороны взрослого сынишки.            — Я вас не знаю! Отдай его сюда!            — Умоляю тебя, Арви, не трогай отца! Пожалуйста! Ему нужна помощь!            — Никакой он мне не отец! Я голоден! — взрослый Арви замахивается плотническим молотком, а затем со свистом засаживает его в голову своему старику-папаше. Тот издает короткий хриплый вскрик и замирает. Арви лупит его, что есть сил, пока тот окончательно не испускает дух.            Я сижу на срубе дерева, глубоко затягиваюсь и не смею им мешать. Мы ведь должны кого-то съесть, так зачем им мешать?            Знаю, что это выглядит жестоко, но иного выбора у нас нет.            — Эй! Убрал от него свои лапы! — я кричу, слезая со сруба и направляясь в его сторону. В моих руках ружьё. Видя меня, Арви поднимает вверх руки и кричит:            — Мы с матерью умираем с голоду! Я должен был это сделать!            — Я сказал, отойти от него! Его тело пойдёт на общий стол.            — Черта с два! Мы голодны!            — Закрой свою пасть и склони голову, пока я её не снёс! — я кричу, и крик мой разносится по всему двору. Когда я дёргаю затвор, Арви, наконец, падает на колени и склоняет голову. Подходя к нему ближе, я пихаю его носком ботинка в спину, — встал и пошёл. Тебя ждёт наказание, засранец!            В тот день я забрал у Арви свет. Он пришёл в этот мир, посмотрел на ужас, творящийся в нём, и лишился света. Его убитая горем мать, прижимала его к себе, рыдала от отчаяния и кричала, что убежит в черный лес. К вечеру Фрэдхеймы подали отца Арви в большом пищеварочном котле, как и всех прочих. Нам удалось утолить голод, но лишь на время.            Караульщики, стоящие на вышках и следящие за тем, чтобы никто из жителей «Свободы» не пересёк границы желтой линии, начали получать по девять жидких унций похлёбки вместо семи унций, которые получали все прочие жители. Таким было распоряжение настоятеля Алиетта, и мотивировал он его тем, что любой из караульщиков убежит в черный лес, а за ними побегут и все прочие, если караульщики будут нуждаться в еде так же остро, как и все прочие. Кто-то должен сдерживать толпу и на сегодня это их задача.            Совсем скоро коренья в нашем палисаднике подошли к концу. Не осталось крапивы, лопуха, не осталось даже сныти. Мы с мамми вынуждены были собирать мох, смешивать его со специями и делать из него что-то вроде лепёшек. Мы обжаривали их на льняном масле, мутно-зелёные и немного слизистые, со странным солоноватым вкусом. На тарелке это выглядело ужасно, но отец говорил, что они очень питательные. Что ж, разве нам было выбирать?            — Скоро всё это закончится, я это чувствую, — мамми натянуто улыбается и поглаживает меня по голове, — вот увидите. Такое уже бывало двадцать лет назад. «Свобода» справилась. Справится и сейчас. Я в это верю.            С каждым днём мне становится так больно на неё смотреть. На мою мамми. Она тоже голодает, а я ни черта не могу с этим сделать. А её вера… когда она говорит о том, что всё образуется, мне хочется кричать. Она ведь совершенно не знает… что ничего уже не закончится. Она не знает, что это конец.            — Я люблю тебя, мамми… — я с любовью целую её в щеку и с теплотой обнимаю, а моё сердце заходится от паники.            — Это не вкусно… — Хорн с тоской смотрит в свою тарелку.            — Хорн, ничего другого у нас нет. Ты должен это съесть, милый, — Райзен треплет малыша Хорна по голове и пытается ему так же натянуто улыбнуться. Глядя на него, я вижу, что ему тяжело. Тяжело тащить эту правду и молчать.            — Завтра нужно выйти и набрать вереска. Сготовим хотя бы чай.            Бывают такие дни, когда ночами умирает много людей и за их счет мы утоляем свой голод. А бывают дни, когда не умирает никто, и весь следующий день мы голодаем. И чем больше таких дней, тем больше умирает народу потом. Это как качели, как баланс, который, так или иначе, приходит в свою норму, а мы все просто живём дальше.            Мы съедаем людей, мы съедаем их жизни. Через три рассвета они возвращаются, сильные и обновлённые и идут забирать жизни тех, кто забрал их собственную, в надежде просто утолить голод, чтобы выжить. Это происходит словно в каком-то бесконечном цикле. До тех пор, пока кто-то из них не потратит все свои жизни.            Поначалу люди умирали и возвращались и большой убыли «Свобода» не ощутила. Но совсем скоро, по мере утраты жизней, многие из них перестали возвращаться. Совсем скоро настало время, когда мы начали съедать людей безвозвратно. Мы ели одиноких стариков, мы ели больных и немощных, мы ели целые семьи. А выходя из дома, мы натыкались на их опустевшие дома, холодные и безжизненные, с затухшими красными свечами, с молитвами, которые так и не смогли их спасти и паника внутри каждого из нас лишь росла.            — Помнишь, здесь когда-то жила семья Лофгрен? — Хольт указывает взглядом на заколоченные фанерой окна старого уже нежилого дома семьи Лофгрен. Когда-то там жили Ивонн и Йоакин Лофгрен со своими маленькими близнецами Теа и Ирис. Малышек украли посреди ночи прямиком из дома. Утром семья Лофгрен нашла лишь их обглоданные останки. Они решили найти убийц своих детей и наказать, но в пылу потасовки сами были убиты. Больше никто из них не вернулся с той стороны, — они были хорошими людьми.            — Здесь много таких домов, посмотри вдоль улицы.            — Думаешь, с нашими семьями случится то же самое, Сиэн?            — Пожирателей никто не тронет… а вот остальным не поздоровится.            — Среди ваших все целы?            — Целы.            — А здесь жила фрекен Хелен, помнишь её? — Хольт тычет пальцем в сожжённый дом, на месте которого осталось лишь пепелище.            — Эта пизданутая баба со свистом в башке?           — Можно и так сказать… от голода она съела своего сына и подожгла дом, когда осознала, что натворила.            — Я и говорю, пизданутая. У неё и без чувства голода крыша подтекала.            — А рядом с ней жил герр Вилмер, выпивоха, каких «Свобода» давно не видывала. Кажется, когда здесь всё было зелено, он ни дня не проводил трезвым. А как грянул голод, и все запасы спиртного кончились, он в человека превратился. Знаешь, как он потерял свою ногу?            — Как же?            — Он отдал её фру Альве и двум её малышам, чтобы она смогла их прокормить. Те умирали с голоду, когда всё началось. Фру Альва ведь потеряла мужа и жила совсем одна с малышами.            — В смысле он отдал свою ногу?            — В прямом. Он взял топор для колки дров и рубанул себе по ноге. Когда на его крики прибежала фру Альва, он ткнул пальцем в отсечённую ногу и сказал: «Ты должна прокормить детей». Через неделю он скончался от заражения и боли. Этот голод сделал из него человека, понимаешь? Раскрыл его.            — Да уж, не хотел бы я кончить, как старик Вилмер.            — Как думаешь, многих мы потеряем этой ночью?            — Этой? — я переспрашиваю, вспоминая. Вчера мы потеряли лишь одного. Значит, сегодняшней ночью должно быть больше. Чем меньше люди едят днём, тем больше умирает народу ночью, — считай, что завтра мы поедим вдоволь.            Этой ночью новая волна убийств пронеслась по «Свободе». Жителей «Свободы» окончательно обуял страх и голод. Оголодавшие люди ничего больше не видели и не слышали. Скрепя зубами и стискивая в руках топоры и вилы, они выламывали фанеры, доски и двери, они крушили и разносили дома в щепки, пытаясь добраться до других.            Никого из них больше не страшило наказание. Отрубленные руки, вырванные глаза, им было всем на это плевать. Им и жизнь-то была уже в тягость, поэтому многие из них шли на отчаянные меры. А на помостах, они как один, кричали:            — Мы сделали это, чтобы прокормить своих детей и совсем скоро каждый из вас сделает так же!            — Мои дети сегодня сыты. Мне о чем жалеть!            Другие, менее отчаянные и более напуганные, набивали желудок травой и мхом, сухими корешками и вываренной сосновой корой. Третьи не ели вовсе, ожидая своего часа. «Свобода» медленно, но верно пожирала саму себя.            А совсем скоро в «Свободе» воцарилось безумие.