Эхо Свободы

«Райзен»

           Следующими съели всех слепых, всех тех, у кого Алиетт забрал свет, потому что они не смогли защитить себя. Незрячие, беспомощные и ослабленные, они стали легкой мишенью для изголодавшихся жителей. Другие заколачивали свои дома, заколачивали двери и окна, в надежде защитить свой дом от вандалов.            Многие из жителей поняли, что чем больше мертвых — тем больше еды. С этого всё и началось. Они брали в руки вилы, лопаты и садовые инструменты и выходили против своих же соседей. Выходили против тех, с кем никогда не ладили, против тех, с кем имели счеты. Некогда дружелюбные, приветливые и радушные жители «Свободы» превратились в стаю диких, озлобленных, изголодавшихся зверей. С горящими от голода глазами, они раздирали своих слепых соседей цепкими крючковатыми пальцами, рубили их лопатами, протыкали штыками и рвали зубами. Они вгрызались в сырую плоть, они рвали их одежды и волосы, они были так жестоки. И так голодны. Выжившие поедали умирающих. С каждым днем нас становилось всё меньше.            Тел становилось так много, что мы втроем с Каисой не успевали их подготовить к посмертным раутам. В «Свободе» начался хаос. Люди убивали себе подобных, и даже не заботясь о ритуалах, рубили их, отрезали от них части и готовили прямиком на кострах при помощи подручных средств.            Мы с Сиэном собирали останки и тащили их к разделочной Фрэдхеймов, набирали полные воды пищеварочные котлы, а затем варили то, что от них осталось. Котлы сносили в общий зал для посмертных раутов и всеми силами всё ещё пытались сохранить иллюзию того, что «Свобода» продолжает жить согласно ритуалам, согласно человечности, хотя умом понимали, что ни от первого, ни от второго уже давно ни осталось и следа.            Алиетт ступал по брусчатым улицам, залитым кровью, и едва ли уже мог это остановить. Да и смысла останавливать уже и не было вовсе. Так или иначе, к этому всё шло. Так или иначе, но у «Свободы» был один конец. Этот. И иного быть не могло.            — Мы ещё можем что-нибудь сделать, настоятель? — моя ладонь лежит на его плече, пока он идёт вперед, по узким, кровавым улочкам некогда светлого городка.            — Мы должны сохранить жизни тех, кто есть. Не дай им уйти в черный лес.            — Караульщики не дадут им уйти.            Алиетт останавливается, поднимая голову вверх и втягивая носом тяжелый, металлический запах. Снег уже давно растаял, и теперь вся «Свобода» утопала в грязи. В грязи, крови и ужасе. Отовсюду слышались крики, мольбы о помощи, детский плач, а мы крепче сжимали в руках ружья и двигались вперёд.            — Малышка? Я тебя не обижу, иди сюда, — я протягиваю руку забившейся в угол девочке лет восьми, она смотрит на меня с ужасом и пятится назад, — я тебе помогу, слышишь?            Озираясь по сторонам и понимая, что иного выбора нет, она медленно встает и, обнимая себя за плечи, сгорбившись, подходит к нам. Всех брошенных и беспомощных детей Алиетт предложил сослать в одно место — в большой гостевой дом, куда селились все те, кто по каким-либо причинам оставался без крыши над головой. Там бы мы смогли обеспечить им защиту. Там бы им ничего не угрожало.            Словом, мы собирали по улицам беспризорных детей и тех, кто остался один, и размещали в гостевом доме, Каиса обеспечивала их едой и теплой одеждой. Сиэн стоял на страже. А если кто-то всё же пытался пробраться внутрь, Сиэн долго не церемонился. Мы дежурили сменами, с людьми, которым доверяли, в которых были уверены.            Когда люди наедались — убийства прекращались. Когда голод возвращался — возвращались и убийства. Они смотрели друг на друга, смотрели на город, который превратили в поле бойни, и видно было, что каждый из них сожалел о таком исходе. Каждый, кто взял в руки оружие, каждый, кто покусился на чужую жизнь, каждый, кто не смог совладать с голодом.            — Как думаете, настоятель, когда мы умрём окончательно, что с нами со всеми станет? — я спрашиваю тихонько, не отпуская его руку, а Алиетт поднимает на меня белёсый взгляд и, прикасаясь ладонью к моей щеке, говорит:            — Вы просто исчезнете, — голос Алиетта звучит загробно, мрачно, — как-будто вас никогда и не было.            — Тогда в чем же был смысл? В чем был смысл «Свободы»? Мы появлялись, умирали, возвращались, умирали снова, а, в конце концов, мор заберёт нас всех. И в чем же был смысл всего этого? — я спрашиваю, на самом деле не понимая. Для чего всё это? «Свобода», наши жизни, наши смерти, мор, всё это, к чему?            — Мне нравится твоя любознательность, Райзен… — Алиетт нежно поглаживает моё лицо, мягко улыбаясь, — но ты ведь понимаешь, что у меня нет для тебя ответов?            — Но Вы знаете, верно?            — Некоторые вещи должны оставаться без ответов, — Алиетт договаривает, но уже без улыбки, — поверь мне.            Алиетт всё знает, не только о том, чем всё закончится. Он знает куда больше, чем говорит. Намного больше, чем может представить себе любой из нас. Это видно по выражению его лица. Это видно по тому, как он себя ведёт, по его сдержанности, смиренности, каждое его движение пропитано этой покорностью перед лицом чего-то куда большего, чем все мы. И иной раз, глядя на него, мне становится по-настоящему страшно. Страшно перед тем, перед чем он уже давно смирился.            А с рассветом всё начиналось сначала. Жители вытаскивали из домов тех, кто не смог пережить эту ночь. Они тащили их к разделочным столам, а мы разделывали тела. Пустующие дома заколачивали. Алиетт запретил забирать бремя тех, кто терял свою последнюю жизнь. Людей умирало слишком много, Хольт едва успевал приходить в себя. Умирающие кормили живых, так мы выигрывали ещё пару дней.            Почти каждый вечер Алиетт созывал выживших и диктовал им волю черного леса. Главным было одно — что бы ни происходило в «Свободе», уход в черный лес был строго запрещён. Народ недоумевал, народ злился, народ задавал вопросы.            — Мы потеряли почти треть «Свободы», что нас ждёт впереди, помимо смерти, настоятель?            Настоятель окидывал слепым взглядом голодный, толпящийся народ и открыто им лгал:            — Пока мы здесь — у нас есть шанс. Как только ступите в черный лес — «Свобода» падёт. Мы должны бороться. Вы должны бороться. За каждого, кто вам дорог. Мы должны жить друг для друга. Такова моя воля и воля черного леса.            Послушание жителей и их кротость зиждилась лишь на уважении и раболепии к настоятелю. Мы слишком много поколений жили под волей настоятелей, и жить иначе никто из нас просто не умел. Люди готовы были умирать за настоятелей, люди готовы были за них голодать, отдавать своих детей, свой свет и свои жизни. Лишь поэтому ещё никто не сиганул в черный лес. Лишь поэтому они терпят. Они умирают от голода в своих домах только лишь потому, что настоятель так захотел. И они будут делать это дальше, потому что иначе не умеют. Они даже не думают о том, что можно иначе. Это кажется мне таким самоотверженным и пугающим, что мороз бежит по коже.            Караульных вышек становилось по периметру всё больше и больше, чтобы ни у кого не оставалось и малейшего сомнения в том, что бежать в черный лес — дурная идея.            После полудня мы набивались в зал для посмертных раутов, с горестью смотрели на свои семь унций мясной похлёбки, почтили память ушедших, стараясь всё ещё сохранить лицо «Свободы» и наши традиции, так, словно у нас было всё, как и в былые времена. Но каждый сидящий за столом понимал — былым временам давно пришёл конец.            — Раньше было вкуснее… — Хорн шмыгает носом и запихивает в рот ложку мясной похлёбки, в которой плавали разваренные куски герра Дана.            — Специй совсем не осталось, Хорн, придётся есть так, как есть, малыш, — я с тоской треплю его по волосам, — если добавить туда немного золы, будет чуть лучше.            С каждым днём мне становится всё болезненнее смотреть на Хорна, на его худеющее лицо, на его хрупкие, тонкие запястья, на то, как былая беззаботность улетучивается, словно дым, на то, как с каждым днём потухает его улыбка.            — Держи, малыш, — я подливаю немного мясной похлёбки в его миску.            — Но ты тоже должен есть, папочка.            — За меня не беспокойся, ладно? Давай, кушай, Хорн.            Вечерами мы собираемся у костра и рассказываем истории о надежде. Надежде на будущее, о наших мечтах и грёзах, о том, как всё будет, когда мор закончится.            — Когда всё закончится и вновь взойдут тыквы, я приготовлю для всех вас свой самый лучший тыквенный пирог с льняными семечками. Мы украсим наш зал красивыми цветами, листьями и лампами. Фру Герта принесёт свой фирменный клюквенный пунш, и мы все будем вспоминать это время, как дурной сон, — мечтательная Каиса рассказывает о своём видении будущего. К ней тут же подключаются и остальные.            — А я знаете, что сделаю, когда всё закончится? — спрашивает у толпы герр Ларс, — я открою свою таверну и угощу вас всех своим медовым элем. Клянусь, чем хотите, эль будет течь рекой и каждый желающий сможет напиться вдоволь. А моя милая Илис сготовит столько закусок, что у вас у всех глаза на лоб вылезут, честное слово.            — Когда мор уйдёт, мы устроим самые грандиозные танцы на городской площади, какие только видела «Свобода». Дамы будут выплясывать в своих лучших нарядах, а мужчины будут петь и играть. Музыка будет звучать в каждом доме, в каждом уголке «Свободы», на каждой улочке, даже самой маленькой.            — Славно!            — Когда всё закончится, «Острая шпилька» снова откроется, и Райзен будет радовать нас своим сладким голоском, да, Райзен? — смеётся малышка Фэй Нойманн.            — А чего нам ждать, пока закончится мор? Спой нам сейчас, Райзен.            — Да, спой сейчас.            — Мы были так счастливы, Райзен.            — Ну ладно, хорошо… раз вы так просите, — я тепло улыбаюсь им, а спустя мгновение всё замирает.             Слышен лишь треск костра, да теплое дыхание жителей. А когда я открываю рот, моя песнь окутывает их собой, мой голос оживает, мой голос ласкает их, он касается их холодных рук, он с нежностью прикасается к их впалым щекам и серым лицам. Мой голос, пронизывающий и всеобъемлющий, обнимает их собой, согревает и дарит покой.             Завороженные, они не сводят с меня глаз. Их восторженные лица устремлены на меня, их влюбленные глаза одаривают меня своим теплом. Глаза жителей «Свободы», глаза Сиэна, Хольта, глаза моего сына, они полны этой надежды, полны любви, полны благодарности. И видя их такими уставшими, исхудавшими и поникшими, мне становится так до боли печально, что я и сам не замечаю, как переполняющая меня тоска, выходит наружу. Горячие слезы текут по моим щекам, а в моем горле встает такой ком, что я едва могу дышать, ни то, что петь. Эта скорбь, эта безнадёжность, этот страх перед чем-то неизбежным, он настолько переполняет меня, что мне хочется кричать от ужаса, от боли, от безысходности.             Перед своими глазами я не вижу никакого светлого будущего. Я вижу лишь вымороженные земли, побитые морозами деревья, увядающая красоту «Свободы» и жителей, умирающих с голоду в своих пустых, заледеневших домах. Я вижу опустевшие, безжизненные улицы, голодающих детей со вспухшими животами, немощных умирающих стариков и смерть, повсюду лишь смерть. Серое небо, разбитые лампы и ни единого проблеска надежды. И эта картина заставляет меня рыдать.             — Райзен? — Сиэн прикасается к моему лицу, утирая слёзы, — Райзен, ты чего? Что с тобой?             — Простите… простите меня…             — Если тебе нужна помощь, Райзен, только скажи, слышишь? — Каиса подбадривает меня, хотя помощь бы ей и самой не помешала бы.             С каждым новым вечером, проведенным вместе, становится лишь тяжелее. Тяжелее отпускать людей, с которыми прожил всю свою жизнь, тяжело отпускать людей, которые искренне тебя любили. А ещё тяжелее наблюдать за их слепой надеждой, тяжело слушать об их мечтах и планах, которым просто не суждено сбыться. Я смотрю на то, с какой надеждой они говорят о будущем и мне становится от этого так паршиво, словами не передать.             Ну чем же они всё это заслужили? За что черный лес так зол на нас на всех? Я думаю об этом каждый день. Каждый день я встаю с этой мыслью — чем мы разгневали черный лес? За что он с нами так поступает? И каждый день с ней засыпаю. Но не нахожу ответов. Словно их и нет вовсе.             Хольт говорит, что черный лес гневается на нас за его четвертую жизнь, но Алиетт говорит, что это не так. Это не тот повод, по которому он злился. Тогда какой же?             — Как думаешь, Райзен, это всё закончится? — Хольт спрашивает, глядя на меня с надеждой, а я невольно отворачиваюсь в сторону, словно боясь взглядом выдать правду.             — Ты слышал настоятеля, Хольт. Ты ему не веришь?             — Я… я думаю, что это не закончится… — Хольт произносит шепотом, будто опасаясь того, что черный лес его услышит. Сидя у камина, он двигается ко мне ближе, а склоняясь над моим ухом, добавляет: — я думаю, он разгневался из-за меня. И он успокоится лишь тогда, когда меня не станет.             — Не говори глупостей, прошу. Ты здесь не причём.             — Меня не должно здесь быть. Все они это знают. Я тоже это чувствую.             — Хольт, пожалуйста…             — Ведь мор уже приходил в наши края… тогда, двадцать лет назад. Что тогда       произошло?             — Я не знаю. Об этом не говорят.             — Ты помнишь хотя бы одного жителя «Свободы», который вернулся бы в четвертый раз? Наверняка кто-то двадцать лет назад вернулся с той стороны, так же как и я, с лишней жизнью. По этой причине «Свобода» едва выстояла. Это был единственный случай, ведь так? Не только Хольт связывал мор со своим возвращением. Многие жители «Свободы» тоже были настроены против. Они открыто выражали к нему свою агрессию всякий раз, едва он попадался им на глаза. Людям необходим был общий враг, и они нашли его в лице Хольта.             Когда голод становился невмоготу, многие из них косились на Хольта, перешёптывались, а самые смелые находили в себе наглость выкрикнуть что-то вроде:             — Это всё вина Нойманна! Мы должны отдать его черному лесу, лишь тогда всё закончится!             — Всё началось, как только он вернулся с четвёртой жизнью! Это всё его вина!             — Вы все ошибаетесь… — голос Алиетта проносится сквозь толпу, заставляя их замолчать, — я говорил с черным лесом и это не вина Хольта, не вина семьи Нойманн. Его жизнь вернул я, и он нам нужен. Нужен, чтобы мы все могли нормально вернуться с той стороны.             — Вернул?             — Как так вернул? — удивлённый шепот проносится по толпе грязного, голодного кучкующегося народа. Они переглядываются, шушукаются, шепчутся и не понимают, почему настоятель вернул Хольта, но не вернул всех прочих.             — Почему, настоятель?             — Без пожирателя вам всем конец. Это моё решение и оно не обсуждается!             Толпа стихла, и никто более не смел сказать настоятелю что-то против. Ни настоятелю, ни кому-либо из семьи Нойманн. Мало что понимающий народ, разбредался по своим холодным, пустым домам, зажигал внутри красные свечи и молился. О прощении, о пище, о шансе на жизнь.             Чем больше настоятель говорил о недопустимости ухода в черный лес, тем чаще люди смотрели в его сторону, так, словно лишь он мог дать им долгожданный покой. А спустя ещё несколько дней, самых отчаянных караульщики начали ловить на подходе к черному лесу. Они с ними не мешкались, убивая на месте. Во-первых, чтобы наверняка уничтожить саму идею побега в черный лес, а во-вторых, потому что так голодали, что лишь ждали, кого бы сожрать следующим.             Все беглецы оказывались на нашем разделочном столе. Сегодня мы снова сможем поесть.             Эту ночь, как и многие другие, я снова провожу в объятиях Алиетта и чем дольше мы вместе, тем тяжелее мне быть без него. Я обжигаю своим дыханием его губы, глажу его бархатное, безупречное лицо, пока он медленно, влажно двигается у меня внутри. Я подаюсь Алиетту навстречу, он крепче прижимает меня к себе, а затем мы вновь сталкиваемся губами, и эта ночь кажется сладкой вечностью.             — Я так люблю Вас, настоятель.             — А я люблю тебя, Райзен, дитя моё. Утром, едва встаёт солнце, я возвращаюсь домой. Стараясь не шуметь, украдкой я прохожу на цыпочках мимо гостиной, а за моей спиной раздается голос:             — Ты повторяешь мамины ошибки.             — О, черт, ты напугал меня! — я прохожу в зал, окидывая отца беглым взглядом, — она не моя мама, ты же знаешь. А это значит, что я совершаю свои собственные ошибки. Кстати, о каких именно ошибках ты говоришь?             — Я говорю о настоятеле… когда-то я тоже слишком сблизился с настоятелем Йеном, а в итоге…             — Вряд ли ты сблизился с ним настолько… — мысленно я усмехаюсь, вспоминая прошедшую ночь.             — Райзен… я лишь хочу, чтобы ты был осторожен… ведь ты знаешь, как дорог мне, — папа с нежностью прикасается к моему лицу, ласково поглаживая замёрзшие щеки, а я касаюсь его рук и добавляю:             — Алиетт не похож на настоятеля Йена. В отличие от Йена, Алиетта волнует наше выживание.             — Ты рассказал ему?             — Рассказал о чем?             — О банках.             — Нет.             — Я думаю… думаю, что всё дело в этих банках, — отец говорит об этом осторожно, озираясь по сторонам.             — Что ты имеешь в виду?             — Я думаю, что из-за них всё началось.             — Ты про мор?             — Да. Черный лес как-то узнал о них, узнал о банках и опустил на нас свой гнев.             — Как он мог узнать?             — Я не знаю, но нутром чувствую, что всё началось из-за них.             — И что ты предлагаешь?             — Мы должны вернуть их ему.             — Черному лесу?             — Да… эти банки… это его дети… они не должны быть у нас. Им здесь не место.             — Ты серьезно? Ты хоть представляешь, что он с нами сделает, если узнает, что мы их прятали всё это время?             — Райзен, он уже с нами это делает. А сейчас, у нас есть шанс на его прощение, если мы вернём их ему.             — Мне не кажется эта идея здравой, ты уже извини, пап…             — Райзен, вряд ли у нас будет другой шанс всё исправить.             — Я могу поговорить с Алиеттом, наверняка он поймёт, что с этим делать.             — Настоятель казнит меня, как только узнает об этом.             — Он не сделает этого.             — Черный лес заставит его.             — Ладно… как ты представляешь себе это? Как мы вернем ему банки? Кругом караульщики и постовые вышки.             — Я сделаю это сам.             — Я не отпущу тебя, — я хватаю его за руку, крепко сжимая, — даже не думай об этом. Караульщики застрелят тебя.             — У меня ещё две жизни.             — Я не потеряю тебя настоящего. Не поступай со мной так.             — Райзен… ты потеряешь всё, включая меня, если я не верну их черному лесу. Ты потеряешь всех… меня, маму, Сиэна…             — К слову о Сиэне… разве он не должен знать, что ты собираешься швырнуть его сестру в черный лес?             — Сиэну не обязательно обо всём знать.             Скрип половиц, раздающийся в коридоре, заставляет нас обоих оглянуться. И оглянувшись, мы сталкиваемся с его блестящими в темноте глазами. Глазами моего брата. Поначалу он даже ничего не говорит, лишь смотрит на нас молча, а затем в темноте звучит вопрос:             — Какую ещё сестру? И что, блять, за банки?