Эхо Свободы

«Сиэн»

!ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ!

Глава может содержать неприятные сцены.

           Их взгляды кажутся такими, будто их обоих застали за чем-то неприличным. Они переглядываются, будто оценивая, дошло до меня хоть что-нибудь из сказанного или нет, но отвечать не спешат.            — Я вопрос задал! О какой сестре речь и что за банки?            — Сиэн, должно быть тебе послышалось… — отец пытается на дурака выехать. Нихера подобного, не выйдет.            — Кончай мне зубы заговаривать и хватит уже пиздеть! Райзен, в чем дело!?            — Черт…            — Он имеет право знать… — Райзен потерянно садится на край стола и окидывает меня этим придавленным взглядом, а затем говорит что-то, что у меня в голове совершенно не укладывается, — твоя сестра утрамбована в банке под землей.            — Чего, блять? Ты что, не в себе? Что за хрень ты несешь, Райзен?            — Это правда.            — В каком смысле утрамбована в банке?            — Она не ушла на ту сторону. Двадцать один год назад мама родила первенца. И сейчас она в той банке.            — Почему вы не дали ей жить? — я спрашиваю, не понимая.            — Потому что она — дочь настоятеля.            — В каком смысле?            — В прямом… настоятель Йен и твоя мать, она зачали её, не смотря на то, что это запрещено. Настоятель Йен испугался гнева черного леса и велел её спрятать под землю, чтобы ни одна мёртвая душа не знала о её существовании. Она до сих пор там. Все эти двадцать с лишним лет.            — Нихуя себе… — я сажусь, потому что ноги меня уже не держат.            — Рядом с той банкой лежит ещё одна… — голос Райзена нарушает тишину и по моей коже бежит мороз.            — Какого черта?            — Шесть лет назад настоятель Йен передал Нортхаймам ещё одну банку. Внутри его вторая дочь.            — Этот старый хрен что, совсем спятил?            — Это дочь настоятеля от одной из жительниц «Свободы» бесследно пропавшей. Ты не знал её, но впоследствии вся «Свобода» пыталась найти её, а её исчезновение стало большой загадкой. Люди думали, будто она просто исчезла, имея в запасе жизни, но на деле… её вышвырнули в черный лес, потому что она не хотела молчать о ребенке настоятеля Йена.            — Вот же сукин сын.            — Мы думаем, что мор пришёл из-за того, что черный лес как-то узнал о банках, о своих детях. Мы думаем, что он наказывает нас за их сокрытие.            — Наверняка он уже давно о них знает. Это ведь черный лес, он всё видит и всё знает. Думаете, вам удалось спрятать эти банки от его глаз? Вы это серьезно?            — Мы думаем, что если мы вернём их ему обратно, мор кончится, — отец говорит об этом с надеждой, а я смотрю на Райзена и спрашиваю:            — Ты ему не сказал?            — Сиэн, пожалуйста, не сейчас…            — Не сказал о чем? — судя по выражению лица отца, он и знать ничего не знает.            — Не сказал, значит…            — О чем он говорит, Райзен?            — Ни о чем, пап… ерунда… нужно подумать над тем, что делать с банками.            — Мор не закончится. И уже насрать на то, что вы будете делать с этими банками, — я выпаливаю, поджигая синие листья и глубоко затягиваясь, а отец, как стоял, так и сел, в ступоре уставившись прямиком на меня.            — Повтори?            — Мор больше никогда не закончится.            — Черт, Сиэн, зачем ты… — Райзен бросает на меня гневный взгляд, а я испытываю легкое ликование от того, что таким странным образом наказал отца за его бегство из моей жизни.            — Так сказал настоятель Алиетт. Мор не закончится. Нам всем крышка.            Когда я произнёс это вслух, ни у кого из них не нашлось, что мне ответить. Мы просто сидели и таращились друг на друга, и видно было, как наша надежда потихоньку угасает. О банках было решено и дальше молчать.            С утра мертвые тела жителей «Свободы» пачками несли к разделочной Фрэдхеймов. Людей умирало слишком много, не только от голода. В основном умирали больные и старые, те больные и старые, которые вообще дожили до сегодняшнего дня. Не хватало рук и столовых инструментов. Мы наспех потрошили тела, рубили топорами и кидали в пищеварочные котлы, даже не заботясь о разделке. Филировать и отсортировывать было некогда. В помощь настоятель Алиетт дал нам всех не занятых. Люди тащили из своих домов большие кастрюли, черпаки и сковороды. Наспех мы сваливали нерезаную полосками кожу на сковороды и вытапливали её, пока он не покрывалась золотистым колером.            Кухня Фрэдхеймов заметно ожила. С возросшей численностью больных и умирающих, еды в какой-то момент стало так много, что мы могли позволить себе съедать два обеда в день.            Однако, стоило голодающим окрепнуть, так тут же прекращались смерти от голода и болезни, и еды снова начинало не хватать. Это была тонкая система, которая требовала баланса.            Месяц тянулся за месяцем и, выходя из дома и оглядываясь по сторонам, волей неволей, но на глаза бросались опустевшие улицы и заколоченные фанерой дома. Людей стало в половину меньше, а то и больше половины. Соседей, которые раньше приветливо махали нам рукой со своего двора, мы уже давно съели. Мы съели своих соседей с противоположной улицы. Мы съели цветочницу фрекен Лею, мы съели пекаря, который угощал нас своими чесночными лепешками, мы съели трактирщика и маленького зазывалу, он работал при «Острой шпильке», зазывал всех желающих, когда Райзен устраивал выступления. Мы съели мать Каисы, съели главу семейства Хольмгрен, съели Ингемара — старого ремесленника, его жену Виолу, их детей, малыша Улла и дочку Ирен. Линду, Иту, Малин, Сесилию и Катарину, молодую учительницу Терес и старого алкаша Албина. Мы съели целую семью Сандберг, мать, отца и их троих детей. А ведь они даже умерли не своей смертью. Кто-то ночью ворвался в их дом и забил их камнями. Ночные налёты унесли жизни Лоиса — молодого музыканта, его зарубили дровокольным топором. Дровокола нашли по горячим следам, им оказался герр Мелвин. Он умолял пощадить его, ведь ему было просто необходимо накормить семью. Никто не пошёл ему на встречу. Его повесили на высоком буке вместе с его женой молодой Юханной. Мы с Сиэном вскрыли его грудную клетку, а содержимое подали к столу.            Одни жители ополчались против других ведомые чувством голода, а те из чувства мести и злости, вооружались подручными инструментами и шли мстить своим обидчикам. Множество людей умирало от рук друг друга.            Вчерашней ночью в дом главы семьи Берг ворвались трое подростков, они перерезали глотку Йосефу — старому мельнику, прямо в его постели, а его жену, напуганную до смерти Лисбет, убили только под утро. Мы поняли, что с ней случилось лишь тогда, когда она оказалась на нашем разделочном столе.            — Посмотри, что они с ней сделали, Райзен… — сдирая с неё остатки разорванного, окровавленного платья, я окидываю взглядом её тело, покорёженное и испещрённое широкими гематомами.            — Их обязательно найдут… — Райзен лишь вскидывает на неё взгляд и тут же отворачивается.            — Как можно было с ней так поступить? Она ведь была обычной ремесленницей, делала эти глиняные чашки, да кухонную утварь.            Внутренняя часть её бедёр окровавлена. Запёкшаяся кровь прилипла к коже. Кожа в некоторых местах содрана, я бы даже сказал, снята. Её лицо похоже на вспухший посиневший шар с парой щелей глаз. Когда я беру филейный нож, засаживаю ей в грудную клетку и веду ниже, к животу, его острие во что-то упирается. Во что-то в нижней части живота. Я пытаюсь нащупать рукой через кожу и упираюсь пальцами во что-то твердое. Когда я вспарываю её матку, то внутри обнаруживаю осколки стекла, которые когда-то были бутылкой, столовую вилку, маленький карманный нож, пучок размоченного в крови сена и два лезвия от опасной бритвы.            — Черт… какой ублюдок это сделал… твою мать, Святой Моэн, блять… Ты только посмотри на это, Райзен.            — Я не хочу, спасибо…            — И среди этих уёбков мы живём… а ты говоришь, они славные. Только посмотри, что они с ней сделали! Раньше нам не доводилось видеть ТАКИЕ смерти. Раньше нам не доводилось видеть, чтобы жители поступали друг с другом ТАК. Так жестоко, так по животному бесчеловечно. Да, я сносил им в мирной жизни головы, но так делали все поколения Нортхаймов до меня. Такой была наша традиция. Таким было наше наказание. Но те смерти, которые происходили с людьми сейчас — нельзя было ничем оправдать. Если поначалу к нам на стол попадали в основном больные старики и исхудавшие от длительного голода жители «Свободы», то теперь на наших столах оказывались те, кто пали от рук своих соседей, своих друзей, тех, кого считали таковыми. Всё больше людей поступало с колотыми, резаными ранами, с раздавленными костями, забитые до смерти, жестоко убитые, задушенные, утопленные и сожжённые. Их изуродованные тела начали сниться мне в кошмарах.             Фру Эльсу принесли на деревянных носилках и бросили у разделочного стола. Сказали, что она только что умерла. Якобы на неё упало что-то тяжелое. А я стоял, косился на её вздутый живот, и мне казалось, будто внутри что-то шевелится.             — Райзен, она беременна.             — Черт… у нас мало времени, Сиэн, нужно с ней побыстрее закончить. Мы перетаскиваем её на разделочный стол, я беру в руки секач, вспарываю грудную клетку, а мне снова кажется, будто в её животе что-то булькнуло. Нависая над ней, я прикладываю к нему ухо и прислушиваюсь. Снова бульк.             — Райзен!             — Ну что?             — Я слышу бульки.             — Какие ещё бульки?             — Внутри. У неё внутри. Может, это ребенок?             — Сиэн, она мертва.             — Клянусь Святым Моэном, я слышал бульки!             Я откладываю в сторонку секач и беру филейный нож, осторожно загоняю его ей под кожу и медленно, аккуратно веду вдоль живота, вниз. Раскрывая края раны, я развожу их в стороны, и моему взору предстаёт маленький, крошечный ребенок. Поначалу он не двигается, но когда я прикасаюсь к нему пальцем, он дёргает ножкой.             — Черт! Райзен! Это ёбаный ребенок! Он живой! Он живой, мать его!             — Что там происходит? — Каиса заглядывает внутрь и кричит всем прочим: — у нас тут живой! Несите горячую воду и покрывало!             — Охренеть можно! — я стоял, смотрел на него и всё ещё не верил.             Да, в очень редких случаях, на нашем разделочном столе появлялась жизнь. Но чаще смерть. К вечеру следующего дня принесли ещё одно тело. Маленькой Бритты. Она была подружкой Хорна, старше его на каких-то пару лет. Те ублюдки, что напихали стекла в матку Лисбет, сделали с маленькой Бриттой то же самое. Я стоял над её телом, а внутри меня колотило от осознания с какими людьми мы делим общую землю. Эти ублюдки где-то среди нас и мы просто обязаны их найти.             Настоятель Алиетт дал указание обойти все дома в поисках улик и хоть каких-то признаков, которые бы связали убийц с жертвами. Он ввёл комендантский час для женщин и детей, а так же настоятельно просил запирать свои дома на все засовы. Вечером, мы сколотили группу из добровольцев и обошли с газовыми фонарями пустынные улицы во избежание случаев повторных нападений.             Этой ночью никто не пострадал, а мы были довольны тем, что привнесли в «Свободу» крошечную долю спокойствия хотя бы на одну безумную ночь. Людей с каждым днём становилось всё меньше и меньше, с каждым днём это ощущалось всё острее. Улицы пестрели пустыми лавками и заколоченными домами. Глядя на то, как мало нас оставалось, казалось, что и наше время подходило к своему концу. И каждый кто понимал это, впадал в панику. И паника росла. С каждым днём лишь сильнее. Люди боялись. Люди начали сходить с ума.             Ребенок с разделочного стола, которого мы с Райзеном извлекли из тела беременной фру Эльсы, умер от голода. Его крошечное синюшное тело со вздутым животом лежало на нашем столе, а я поджимал губы и всё не мог никак понять — за что черный лес делает с нами всё это?             — Что за дерьмо… всё это какое-то дерьмо… — я беру в руки секач, замахиваюсь и отсекаю его крошечную голову. Она летит в общую корзину. Туда же летят конечности. Откладываю окровавленный секач и беру в руки филейный нож, я вспарываю его, словно пакет с трухой и вытряхиваю содержимое в корзину с субпродуктами. Промываю водой. По размеру он не больше курицы. Райзен косится на меня, а в его глазах стоит ужас. Мы все здесь заняты, словно чем-то абсолютно неправильным, но при этом совершенно неизбежным. Я знаю, как я выгляжу со стороны. Я только и представляю себе это, когда режу их всех, когда режу женщин и детей. Но по-другому у нас не получится. Кто-то должен этим заниматься.             Неделя тянется за неделей и даже в разделочной Фрэдхеймов нас становится меньше. Вчера не стало Олиса, ночью он умер от брюшного тифа. А те люди, которые имели в запасе жизни, больше не возвращаются, уходя на ту сторону. Они уже всё потеряли. Люди, потерявшие всех своих родных, своих детей, потерявшие надежду и страх, начинают бежать в черный лес. На подступе к желтой линии, караульщики отстреливают их без предупреждения. В вересковых полях то и дело гремит грохот выстрелов, а спустя некоторое время к разделочным столам Фрэдхеймов приносят свежие тела с простреленными головами, и мы вновь принимаемся за работу.             И так каждый день. День за днём. Пока «Свобода» не пустеет. Пока люди не теряют надежду окончательно.             В один из дней, тех трёх ублюдков, что убили Лисбет и Бритту, поймали. Им скрутили руки, притащили к расстрельной стене и приковали цепями. По старой доброй традиции, остатки жителей «Свободы» столпились вокруг помоста, а я начищал своё ружье, готовый действовать. Я глядел на них, окидывал взглядом толпу и понимал — нас здесь наберётся едва ли треть. Всего треть. Нас осталось так мало.             — Вы, уёбки, покусились на жизнь беззащитных, и я не оставлю это просто так! — разъяренный голос настоятеля Алиетта буквально громыхает яростью, он такой громкий и звучный. Он тычет в одного из них ногой и кричит: — ваше бремя никто не съест, вы, выродки, будете шнырять по черному лесу бесконечно! Во тьме и тишине, снедаемые ужасом и сожалением! Никто не вспомнит о вас ничего хорошего! Вас проводят предателями! Вас пристрелят, как ёбаных собак!             Я накидываю ружьё на плечо, переминаюсь с ноги на ногу, как делаю это всегда, облизываю губы и жду в предвкушении. Меня безумно радует мысль о том, что я снова могу вернуться к своему предназначению. Так давно мы не веселились на расстрельной стене. Так давно.             — Забери их свет, забери их слух, забери их голос, забери их жизнь. Исполни мою волю, Сиэн. Не жалей их.             — Я радостью исполню её для Вас, настоятель.             Едва я подхожу к ним ближе, как они начинают верещать. Люди, обступившие помост галдят и требуют для них наказания. Я достаю филейный нож, хватаю одного из них за голову и, заглядывая в его лицо, делаю косой надрез. Он взвизгивает и мотает головой, а я прикладываю острие к его веку и надавливаю с силой, его глаз лопается, как перезрелый виноград, а его вопль заполняет расстрельную площадь. Те двое, что ожидают своей очереди, начинаю дергать цепями и просить прощения. Но настоятель такое не прощает, это все знают.             — Выродки!             — Грязные животные!             — Так вам и надо, свиньи! — кто-то из толпы швыряет в одного из них шмат грязи, другие вздымают руки вверх, третьи продолжают галдеть.             Я оттягиваю его ухо, приставляю лезвие ножа и медленно отпиливаю. Его крик пронзает мои уши, двое других смотрят на меня с ужасом. Моя мамми смотрит на меня с гордостью. Она не переваривает всех этих ублюдков так же, как и я. Райзен, стоящий у помоста, затыкает свои уши и старается не смотреть на то, что происходит у стены. Райзен всегда был чересчур восприимчивым к таким вещам. Но не я.             — Умоляю, хватит!             — Я только начал, ты, сука! Помнишь, что ты сделал с Лисбет и Бриттой? Помнишь, ублюдок!? Им было в разы хуже, чем тебе сейчас, так что закрой свою пасть и помалкивай! — я отвешиваю ему такой удар, что его зубы летят на помост. А затем снова хватаю за волосы и отпиливаю второе ухо. Он глядит на меня единственным глазом и не перестаёт умолять. Народ волнуется. Мои руки согревает его теплая кровь. Лицо настоятеля Алиетта кажется таким умиротворенным, когда я делаю то, что ему нравится.             Обходя его вокруг, я убираю нож, обхватываю рукой его нижнюю челюсть, упираюсь второй рукой в голову, а затем с силой дёргаю вниз. Хруст его челюсти раздается по всему помосту. Единственным глазом он смотрит вверх и начинает так сильно кричать, что его голос садится, а я вынимаю его язык и отрезаю ко всем чертям. Его челюсть болтается так, будто сейчас отвалится. Из порванного рта хлещет слюна и кровь. Два ублюдка ожидающих своей очереди, побледнели от ужаса, они уже не издают никаких звуков, они лишь в диком ужасе смотрят на меня молча.            Я выдираю ему оставшийся глаз и запихиваю в его глотку, после чего хватаю за затылок и загоняю лезвие ножа ему под рёбра, снова и снова, пока кровь не течет из него фонтаном. Мои раны не смертельны, так что ещё с часик-другой он проживёт. А пока я двигаюсь к следующему. Видя меня, он начинает визжать, а я облизываю свои окровавленные губы и широко ему улыбаюсь.            Словом говоря, Райзен смотрел на их тела на разделочном столе сразу после казни, он окидывал взглядом нанесенные мною раны, изуродованные мною тела, снятую кожу и выдранные с мясом волосы, затем смотрел на меня и в его глазах стоял ужас.            — Никогда бы не подумал, что ты можешь быть таким жестоким, Сиэн, — говоря это, глаза Райзена слезятся. Он шмыгает носом и утирает влажные щеки. Странно видеть его таким, если честно. Может, внутри меня и правда сидит чудовище? — это ведь просто подростки… ты замучил их, Сиэн…            — Ты действительно думал, что я стал выше этого?            — Ты хоть что-нибудь чувствуешь?            — Твой любимый настоятель хотел этого. Такова его воля. Я лишь её исполнил. Может, задашь все свои наболевшие вопросики ему в перерывах между вашими ночевками?            — Ты получаешь удовольствие от этого… есть разница…            — А ты не получаешь удовольствия от своего предназначения? Не получаешь удовольствия от того, когда нашёптываешь своему любимому настоятелю на ушко? Не получаешь удовольствия, видя то, как он не может перед тобой устоять? М, Райзен?            — Нам пора за работу, Сиэн.            — Ну, разумеется.            Волна изнасилований и жестоких убийств прекратилась с момента последней показательной казни, ведь никто из ныне живущих не желал разделять их участь. Оставшаяся треть населения пыталась защищать свои дома, вооружаться, кто, чем мог и молиться, неустанно и так бессмысленно.            Через несколько дней люди снова начали голодать, ведь накануне их умерло слишком много и те, кто успел вдоволь наесться, теперь вновь испытывали голод. Голод в «Свободе» стал цикличным. Как и наши жизни.            На столе оказывались исхудавшие тела, в которых и мяса-то толком не было. Мы варили из них мясные бульоны на костях и перебивались, чем могли. Чем меньше нас оставалось, тем меньше мы ели, ведь каждый из оставшихся цеплялся за свою жизнь.            — Я так голоден, Сиэн… — Хольт поджимает под себя ноги и охватывает руками свой живот.            — Хольт, прошу, мы должны держаться. Утром кто-нибудь умрёт, вот увидишь, и мы поедим. Ты, главное, держись, ладно? Ты мне нужен.            — Может, утром умру как раз таки я?            — Не говори глупостей, ты не умрёшь.            Мы ободрали всю кору с деревьев, все лопухи, весь клевер, мы съели весь мох, какой только был, съели всю сныть. Мы всю «Свободу» вычистили, когда искали еду. Не осталось ничего.            Следующим утром никто так и не умер, а Хольт грозился вот-вот отдать концы. Он скинул почти треть своего веса за период мора в «Свободе». И без того маленький и щуплый, он постоянно недоедал, а я глядел на него и мне становилось с каждым часом всё страшнее. Его серая кожа казалась безжизненной, а взгляд потухшим, а я не отходил от него, постоянно держа за руку и повторяя, как мантру:            — Я тебя не потеряю. Я тебя не потеряю. Я тебя не потеряю.            — Мне было хорошо с тобой, Сиэн… не знаю, что мы не поладили в прошлой жизни, но эту я бы с тобой с удовольствием разделил.            — Кончай говорить так, будто прощаешься, Хольт.            — Мне так холодно…            — Блять… ты не можешь меня здесь оставить… прекращай это!            Из гостиной дома семьи Нойманн доносится плач Хильды, завывающий и безнадёжный. Она кричит, зовёт на помощь, а когда мы спускаемся вниз, то видим, как она сидит над телом герра Одена, как поднимает голову и говорит придавленным голосом:            — Ваш папа умер… ооо… Святой Моэн… за что…            В душе я вздыхаю с облегчением, если честно. Сегодня Хольт, наконец-то поест, а мне не придётся его отпускать.            Главу семейства Нойманн подали к столу в зале для посмертных раутов. Голодные люди, набросились на свои мясные похлёбки, а поев, принялись вспоминать о нём лишь хорошее. Это была последняя жизнь герра Одена, больше он не вернётся с той стороны.            Остаток вечера мы проводим вместе с Хольтом. Я прикасаюсь к его маленькому лицу, целую мягкие, пухлые губы, а он кажется мне таким хрупким, будто если я причиню ему боль, он тут же рассыплется. Но этого не происходит. Хольт глядит на меня блестящими, любящими глазами, гладит меня по щеке и говорит едва слышно:            — Мы знали, что папа умрёт.            — Это звучит паршиво, лисёнок.            — В ночь перед тем, как он умер, я приходил к нему. Будто чувствовал, что он не доживёт, — выражение лица Хольта меняется, становясь серьезным, сдержанным, задумчивым.            — И о чем вы говорили?            — Мы говорили о прошлом.            — О прошлом? Разговоры о прошлом запрещены.            — Я тоже ему так сказал, но… папа сказал, что это уже неважно. Что уже слишком поздно, понимаешь?            — Так…            — Он сказал, что знает…            — Что он знает?            — Почему началась засуха двадцать лет назад. Почему «Свобода» едва не погибла.            — Как он может знать, если он терял свою жизнь? Он помнит?            — Нет, он не помнит… дело в том, что помимо него об этом знал и кое-кто ещё.            — И кто же?            — О временах засухи знал и твой отец.            — И как это понимать, Хольт?            — Он знает о причинах.            — Причинах? Причинах засухи?            — Да.            — И какова же причина?            Хольт озирается по сторонам, протягивает руку вперед, притягивая меня к себе близко-близко, а затем, склоняясь к самому моему уху, шепчет приглушенно и сдавленно, едва слышно:            — Сиэн, засуха началась из-за тебя.