Эхо Свободы

«Сиэн»

           — Выкладывай, я весь внимание.            — Что ты хочешь от меня услышать, Сиэн? — отец делает вид, будто нихрена не понимает.            — Когда Оден откинул концы, он поделился кое-каким маленьким секретиком. А точнее, о причинах засухи в «Свободе», тех временах, когда здесь люди едва выжили, прямо как мы сейчас. И добавил, что ты в курсе. А теперь, выкладывай блять и не смей мне снова пиздеть!            — Что ещё он сказал?            — Неа, не, ни хуя, я буду задавать вопросы, а не ты мне. Хватит с меня. Давай, хоть раз в жизни поделись правдой с любимым сыном, м? — я задорно натягиваю на себя улыбку, спрашивая это. Припереть отца к стенке — один из моих любимых видов удовольствия.            Но моё удовольствие он обламывает в мгновение ока, говоря:            — Ты не мой сын.            — Ч-что? Что ты сказал? — улыбка с моего лица слетела в миг.            — Ты не мой сын, Сиэн.            — В каком ещё смысле не твой сын?            — В прямом, блять, не мой и всё.            — А чей тогда, твою мать!? Кому мне кидать претензии, а!?            — Сиэн… — отец потирает переносицу, пытаясь собраться с мыслями, а у меня в голове чертовых вопросов возникает столько, что в висках ломит.            — Прекрати молчать, меня это раздражает!            — Твой отец мёртв.            — Срань какая… и кем же он был?            — Нашим… он был… черт… Твоим отцом был настоятель Йен.            — Какого хрена… — моя челюсть отвисла и, кажется, так и болталась, пока мой псевдоотец мне всё не объяснил.            — Те банки… настоятель Йен был одержим продолжением рода, но «Свобода» запрещала ему это. Таковы были условия черного леса — настоятель не мог иметь детей. Своего первого ребенка настоятель зачал с твоей матерью. Когда узнал, что это девочка, он от неё отказался. Настоятель хотел сына, своё продолжение, наследника всего этого, — на фразе «всего этого», мой псевдоотец окидывает взглядом зал нашего дома, а затем продолжает: — спустя четыре года родился ты. Настоятель был счастлив, наконец-то его мечта осуществилась, он был вне себя от радости, но черный лес требовал возмездия за то, что он нарушил его условия. Черный лес требовал твоей смерти, он хотел забрать тебя обратно, ведь ты не должен был рождаться. Тебя не должно было быть в «Свободе».            — И что сделал настоятель?            — Он отказался. И тогда черный лес обрушил на «Свободу» засуху и смерть. Тогда погибли очень многие. «Свобода» едва выкарабкалась. Засуха началась, потому что Йен позволил тебе жить. Он оставил тебя в семье Нортхайм, чтобы не признаваться жителям в содеянном, иначе бы они всё поняли. Ты стал частью нашей семьи, потому что он не хотел терять своё лицо. Таким был твой папаша.            — Ты поэтому меня так ненавидишь?            — Я тебя не ненавижу, прекрати, Сиэн…            — Всё равно, это многое объясняет… — я раздумываю над сказанным, а затем меня словно огревает током. По моей коже бегут мурашки, по спине мороз, в голове начинает гудеть, я чувствую, как слезятся мои глаза от этого понимания, а затем я произношу дрожащим голосом: — мы с Райзеном не родны?            — Нет. Биологически вы никто друг другу.            Не знаю, почему, но в тот момент я расплакался. Я сидел и рыдал, осознавая это и, кажется, будто ничего хуже со мной в жизни не случалось. Райзен, к которому я всегда питал смешанные чувства, сейчас казался мне самым дорогим, что вообще было в моей жизни, и самым далёким одновременно.            — То есть… всю нашу жизнь мы были просто двумя разными семьями, которые жили под одной крышей?            — Выходит, что так.            — Райзен знает об этом?            — Нет.            — Не говори ему, прошу… — я утираю влажные глаза, — не хочу, чтобы он думал, будто я ему никто.            — Райзен любит тебя, не смотря ни на что… хоть я порой и не понимаю, почему.            — А вторая банка? Там ведь тоже его ребенок…            — Всё так. Он появился шесть лет назад.            — Но у него уже появился сын — я. Зачем ему ещё было пытаться сделать кого-то ещё?            — Он и не пытался. После тебя он никого не планировал.            — Если бы он никого не планировал, не было бы никакой второй банки.            — Йен просто… — мой псевдоотец пожимает плечами, отвечая: — он просто любил авантюры. Это вышло случайно.            — Что? — я прикидываю в уме, обдумываю, — один из его детей едва не стоил «Свободе» существования, а он, плюнув на это, решил рискнуть снова?            — Я же говорю. Таким он был.            — Вот же свинья. Я рад, что не знал его. Похоже, он был тем ещё сукиным сыном… — я обдумываю и прихожу к мысли о том, что лучше бы моим отцом был Рауд Нортхайм, а не эта свинья Йен. Старый ублюдок, — почему Оден знал об этом? Ты в курсе, что он рассказал об этом Хольту?            — Оден оказался не в том месте и не в то время, только и всего. Он узнал всё, сам того не желая. А Хольту рассказал, потому что, видимо, не хотел тащить с собой эту тайну на ту сторону.            — У меня сейчас бошка к хуям лопнет от вашего пиздежа!            По сути, я даже не был Нортхаймом. Кем я вообще был — для меня было не понятно. Но одно меня убило однозначно — моё родство с Райзеном, а точнее, его отсутствие. Каждый миг я кручу это в своей голове и не могу найти себе места. Райзен… мой Райзен мне не родной… Когда я произношу это в своей голове, мне хочется рыдать. Мне насрать на этого старого маразматика Йена, мне насрать на то, что я его сын, мне насрать на засуху, которая случилась из-за меня двадцать лет назад, мне на всё на это насрать, но не на Райзена.            А когда он возвращается домой, и я вижу его лицо, с тех пор, как узнал, я нахожу в нём всё больше черт, которыми мы отличаемся друг от друга. На самом деле, мы совершенно не похожи. Всегда были не похожи. А если говорить начистоту, мы абсолютно разные начиная от цвета волос и заканчивая характерами. Как мы вообще могли думать всё это время, будто мы родны?            — Сиэн? — Райзен машет у меня перед глазами рукой, а я, не слыша его, встаю, притягиваю его к себе и впиваюсь в его губы с такой страстью, какую вообще могу себе позволить сейчас.            — Ого, ты чего это?            — Пойдём в мою спальню?            — М-хах… мне определенно нравится твоё сегодняшнее настроение.            Знал бы он, что я чувствую на самом деле — вряд ли бы ему это понравилось. Я впиваюсь в него с такой тоской, с таким голодом, будто ещё мгновение и я его потеряю. Наспех стягиваю с него одежду, пока он спешно разбирается с моими брюками, а затем припадаю к нему всем телом. Я чувствую тепло его кожи, и мне снова хочется рыдать. Я ощущаю эту чертову горечь в горле, но вместо того, чтобы её проглотить, я с силой впиваюсь в его губы.            — Сиэн? У тебя точно всё в порядке?            — Точно… я просто безумно скучаю по тебе…            Его горячие ладони ласкают меня внизу, а я с жаром выдыхаю ему в рот то напряжение, что давит на меня изнутри. Я касаюсь ладонями его лица, заглядываю в его глаза, и эта горечь снова подступает к моему горлу. Райзен улыбается мне коварной улыбкой, берёт за руку и садясь на стол, притягивает меня к себе вплотную. Я встаю между его ног, ощущая его горячую кожу, а затем, нащупывая свой член, мягко и медленно проникаю внутрь. Райзен нежно прикусывает свою губу и улыбается мне той же любящей улыбкой. Влажно двигаясь у него внутри, я не свожу с него глаз, а впиваясь пальцами в его спину, я стараюсь держать его крепче, будто он вот-вот исчезнет.            — Я люблю тебя, Райзен… слышишь?            — Я знаю, Сиэн. Я тебя тоже.            — Я по-настоящему тебя люблю, что бы я там тебе не говорил. Просто хочу, чтобы ты знал это, ладно?            — М-хах… — Райзен кивает, прикасаясь к моим губам, и мы становится одним целым. Лишь в такие моменты мы были одним целым и никогда больше.            Я кладу его на постель, пролезаю между его ногами, мягко вхожу снова, пока наши пальцы переплетаются, а губы не сталкиваются вновь. Медленно, с расстановкой, я наслаждаюсь им, втягивая носом запах его волос, запах его кожи, касаясь его мягких губ и неустанно повторяя:            — Я люблю тебя, Райзен… я люблю тебя… я так люблю тебя…            А затем мы оба утопаем в нашем общем сладком стоне, в нашем жаре, пропахшим синими листьями и запахом чистого постельного белья. Я лежу на его груди, накручиваю на свой палец его длинные черные волосы и не свожу с него глаз, будто еще мгновение и он исчезнет.            — Тебя что-то тревожит, Сиэн?            — Что меня может тревожить из того, что происходит сейчас?            — Мне страшно… мне так до безумия страшно и я так устал делать вид, будто это не так…            — Ты будешь жить, вот увидишь, Райзен…            — Никто из нас не будет жить. И это случится скорее, чем нам кажется.            — Когда… когда всё зайдёт слишком далеко, я разрешаю вам с Хольтом себя съесть.            — Прекрати говорить так, Сиэн…. это не смешно.            — Я и не смеюсь. Просто хочу, чтобы ты рассчитывал на меня.            Следующими мы потеряли семью Малхёрн, те ребята, что вели учёт жизней. Теперь некому было считать, сколько у нас осталось, потому что скоро здесь вообще никого не будет. Мы подали их к столу и пережили ещё два дня. Следом за ними ушли малыш Хаук — один из друзей Хорна, Йон — наш спиритуалист, при жизни занимался всякими странными ритуалами, понятными лишь ему одному и Фей — одна из дочерей семьи Нойманн. Спустя неделю голод забрал и Линн тоже. Для Хольта случившееся стало ударом, он напрочь утратил аппетит и больше не выходил из дома. От Нойманнов с каждым месяцем оставалось всё меньше, и для них всё это было их личным ударом. Убитая горем Хильда, обнимала своих единственных выживших детей — Хольта и Халена, и смотреть на неё было страшно.            Совсем скоро каждая, абсолютно каждая семья в «Свободе» понесла свою утрату, кто-то потерял родителей, кто-то детей, кто-то братьев, сестёр, друзей. Каждый из нас кого-то лишился, и многих это горе подкосило основательно. Одни, не чувствуя в себе сил справиться с напастью, решали проблему радикально — лезли в петлю, чтобы вернуться вновь, либо не вернуться вовсе. Другие бежали в черный лес. Многие караульщики сбежали в черный лес прошедшей ночью, поэтому пересечь желтую линию теперь, из-за нехватки народу, представлялось не таким уж и невозможным.            Многие жители «Свободы» то и дело топтались у вересковых полей, смотрели за желтую линию, но не находили в себе силы бежать на ту сторону.            С каждым нашим новым собранием, толпа жителей значительно редела. К концу месяца в «Свободе» едва ли осталась и десятая часть народу. Наши улицы совсем опустели. Дома наших соседей оказались навсегда заколоченными. А оставшиеся люди всё неустанно спрашивали:            — Когда всё это закончится? Или:            — Это ведь закончится, настоятель? — спрашивали так, словно потеряв надежду.            А настоятель Алиетт выходил к ним, окидывал взглядом остатки выживших и говорил:            — Это еще не конец. Вы должны бороться за те жизни, что у вас есть. Лишь тогда мы выстоим!            — Но мы всё потеряли. Мы всех потеряли. Ради чего жить теперь, настоятель? — а люди всё причитали и плакали, не найдя в себе сил бороться.            — Живите ради будущего, в котором ещё можно будет всё изменить!            И люди слушались. Ведь иного им не оставалось. Они внимали каждому его слову, а затем разбредались по своим домам, ложились в холодные постели и засыпали с надеждой проснуться следующим утром.            Но следующим утром просыпались отнюдь не все. Прошедшей ночью мы потеряли Руни — нашего гаруспика. Некоторых детей из гостевого дома. Их маленькие тела на тележках вывозили рано утром, чтобы остальные их не видели, а мы, как и всегда, брались за инструменты и принимались их разделывать. Одно радовало — сегодня мы поедим.            Прошедшую ночь не пережил и Хален. Хольт вынес его тело во двор, склонился над ним и его крик, кажется, слышали все, кто был поблизости. От нашей надежды оставалось всё меньше. Побитая морозами земля всё никак не отмерзала, а серые тучи, которыми затянуло всё небо, всё никак не хотели расходиться. Холодный ветер качал обнажённые черные ветки, задувая за шиворот, и казалось, будто даже погода начинала медленно умирать вместе со всеми нами.            За посмертным столом почти все места пустовали. Если раньше за ними собирался весь город, то сейчас едва ли набиралась добрая сотня людей. А собравшись, мы молча переглядывались, будто взглядом выискивая того, кого съедим следующим. Это будет кто-то слабый, кто-то, чье здоровье уже давно на исходе, кто-то сбросивший больше половины своего веса, кто-то над кем уже витает смерть. И мы их нашли. Фру Мари, последнее время она совсем плоха, она едва и ложку в руках держит, у бедняжки совсем не осталось сил жить дальше. Или герр Адам, по нему видно, что у него уже и аппетита нет, потому что он так долго голодал, что организм уже просто не готов принимать пищу. Ему конец, как пить дать. Третий претендент это герр Эббе, на той неделе у него отказали почки, так что осталось ему ну совсем не долго.            На следующий день так оно и случилось. Двое из трех отдали концы. Двое это прилично для сотни человек. Сегодня мы поедим вдоволь.            — У меня живот болит, Райзен… — Хорн канючит уже какой день и отказывается от еды, а если ест, то его хорошенько рвёт.            — Наверняка ты что-то подхватил… чертов брюшной тиф гуляет по всей «Свободе», — Райзен прикасается губами к его лбу, меряя температуру, — ты весь горишь…            — С ним же всё будет в порядке? — я с тревогой смотрю на Хорна и понимаю, вряд ли с ним будет всё в порядке.            — Ну, конечно, всё будет в порядке… сейчас я заварю тебе отвар, подожди немного, Хорн… — Райзен бегает с чайниками, чашками, отпаивает его травяными отварами, но лучше Хорну не становится. Он всё кряхтит и жалуется на боль в животе, пока его лицо не становится совсем бледным, как полотно.            — Ему нужно промыть желудок, — отец ставит перед ним кувшин с водой, — давай же, Хорн. Это необходимо, малыш.            Хорну промывают желудок, поят отварами, снова промывают, меряют температуру, ему становится лучше, но лишь на время, а затем всё возвращается вновь. Смотреть на него с каждым днём становится всё тоскливее, а ещё тоскливее становится смотреть на Райзена, который день и ночь проводит у его постели и постоянно рыдает. Мне страшно на него смотреть в такие моменты, ведь это Райзен. А Райзен никогда не рыдает.            — Папочка, ты споёшь мне?            — Ну, конечно, моё солнце, — Райзен гладит его по голове, а затем его голосом наполняется глухая, маленькая спальня Хорна. Я стою в дверях, слушая, пока его нежный голос расползается здесь повсюду. Он мягко поглаживает нас своими тонкими нотками, обнимает и ласково касается нашей кожи, наших губ, наших рук. В глазах Райзена стоит такая глубокая печаль, что, кажется, будто и её можно пощупать рукой. Хорн закрывает глаза, улыбаясь, а Райзен не перестаёт гладить его по голове. Гладить и петь.            — Хорн? — Райзен зовёт его по имени, когда понимает, что тот отпустил его руку, но Хорн ему не отвечает, — Хорн? Малыш? Хорн, милый?            Голос Райзена стихает, а на его место приходит ужас, страх, отчаяние. Он трясёт Хорна за плечи, но тот не реагирует. Райзен заглядывает в его бледное лицо, на котором застыла улыбка, но тот не открывает глаз.            — Хорн, умоляю… Очнись, Хорн! Пожалуйста… не оставляй меня, Хорн…            Стоя в дверях, я затыкаю себе рот, пока по моим щекам текут слёзы. Смотреть на это безумно страшно. Ещё мгновение и плач Райзена заполняет глухую, пыльную комнату, а я, подходя к нему ближе, с теплотой обнимаю его за плечи.            — Я рядом, Райзен.            Это последняя жизнь Хорна. Сегодня он навсегда уйдёт на ту сторону. Райзен цепляется за него, не отпуская до последнего, цепляется и не перестаёт рыдать. Вот и под крышу нашего дома пришла смерть.            Каиса забирает тело Хорна, сказав, что закончит с ним сама, а мы с Райзеном молча ожидаем посмертного раута. Он то и дело смотрит вглубь черного леса и не говорит ни слова.            — Райзен?            — Я потерял его…            — Мы всех потеряем, так или иначе. Хорн ушёл с улыбкой на лице, не задыхаясь от ужаса и не умирая от голода. Всё могло обернуться куда хуже. Ты был с ним рядом, разве он мог желать иного?            — Может отец прав и всё это происходит с нами из-за долбанных банок. Может черный лес обо всём узнал. Может… мы должны вернуть ему их?            — Настоятель же сказал, что это происходит по другим причинам.            — Что, если нет?            — И что ты предлагаешь? Повсюду караульщики, вышки… мы не подберёмся даже к желтой линии.            — Нам нужно подождать.            — Подождать чего?            — Пока людей не станет меньше.            — Что, если рассказать обо всём настоятелю?            — Ты что, спятил, Сиэн?            — А что? Что он тебе сделает? Казнит? Он в тебе души не чает. Эти чертовы банки не наши, мы не виноваты, что они зарыты под нашим домом.            — Наш отец их зарыл. Наш. Ты хоть понимаешь, какой это тяжкий проступок? Воля черного леса будет однозначной, а у Алиетта не останется иного выбора, кроме как её исполнить. Я не стану рисковать отцом.            — Да, ты прав… — я киваю, снова вспоминая, что для меня наш отец и вовсе не отец. Но об этом я умалчиваю. Райзену хватит на сегодня потрясений. Если он ещё и узнает то, что мы не родны, его это окончательно добьёт.            — Когда людей станет меньше, мы выкинем одну из банок в черный лес.            Мы втроём с Хольтом и Райзеном старались держаться вместе, ведь на улицах стало совсем опасно. Из дома мы выходили втроём и передвигались втроём, с ружьём наперевес. Мы ходили до вересковых полей и выглядывали обстановку. Караульных постов стало куда меньше, и они стали куда менее расторопными, чем раньше, ведь так или иначе, но даже караульщики голодали. Многие из них едва научились держать в руках ружье, а потому на меткость рассчитывать не приходилось.            Мы рассказали Хольту о банках и нашем плане. Он сначала всё никак не мог понять, как дети настоятеля оказались в чертовых банках. Пришлось ему выложить всё. Вообще всё. За исключением тайны моего рождения, конечно.            Кстати, теперь мне было понятно, почему мой псевдоотец так избегал разговоров о моем рождении. Он не мог начать разговор, не рассказав мне всего остального. Во многом я стал смотреть на него и на его поведение иначе. Если бы он только рассказал мне обо всём раньше, может последние пару лет и не были бы для нас насквозь пропитаны взаимной ненавистью.           — Думаете, это сработает? — Хольт спрашивает без особого энтузиазма.            — А почему нет? Это его дети и наверняка он хочет их вернуть.            — Другого выбора у нас всё равно нет.            — Слушай, Райзен, почему бы тебе не использовать голос? Ты столько раз бегал за желтую линию за синими листьями, какого черта сейчас это не использовать?            — Хм… попробовать стоит.            — Тогда возвращаемся сюда за полночь, берем с собой банки и действуем.            — Договорились.            Глубоко за полночь мы собрались тем же составом и на том же месте — у вересковых полей. Я притащил банку и ружьё, Райзен с Хольтом прибыли на место. Мы озирались по сторонам, в поисках лишних глаз, высматривали караульщиков, прочесали все поля. Уставшие и голодные, многие из них едва стояли на ногах. Это был наш шанс.            — А где вторая банка?            — Ты спятил? В ней моя сестра.            — Сиэн, какого черта? Мы зачем здесь, по-твоему, собрались?            — Мы попробуем швырнуть эту банку, а там видно будет.            — Что ты за придурок такой?            — Эй, хорош. Может, это вообще не сработает.            — Тшш, пригнитесь, — Хольт ложился в высокую траву, и мы падаем следом.            — Ты запоёшь, а я швырну проклятую банку, Хольт, ты стоишь на стрёме. Глядим в оба. Замечаете любое шевеление — дайте знать. Это моя последняя жизнь, так, напоминаю к слову.            — Я её швырну, — Райзен вызывается, даже не спрашивая нас.            — Ты будешь петь.            — Если я начну петь, вы будете стоять, как вкопанные, развесив уши. Я бросаю банку, ты будешь держать их на мушке, Хольт следит за обстановкой. Уже всё решено.            — Ладно. Готовы?            — Готовы.            — Ну, вперед тогда, хрена ли вы встали?            Мы подходим ближе, держась прямиком под вышкой, чтобы сверху нас не было видно. Райзен открывает рот и его голос разливается по вересковым полям, он мелодично звучит в его цветах, поднимается вверх легким ветерком, а затем растекается волнами. Он забирает банку из моих рук и медленно двигается к желтой линии, а внутри мне становится так тревожно. Он только что потерял сына. Что если он захочет уйти туда насовсем?            Я снимаю с плеча ружье, заряжаю и направляю его в сторону караульщиков. Если я увижу, как они поднимают ружья, я снесу им к чертям бошку. Хольт оглядывается по сторонам, выискивая подозрительные движения. Но вокруг пусто. Сегодня слишком тихо.            Голос Райзена, обволакивающий и ласкающий продолжает звучать в холодном ночном воздухе, пока он не становится всё ближе к желтой линии, а я не свожу с него глаз. Я посматриваю на караульщика на вышке справа, затем поглядываю на подходящего к желтой линии Райзена. Сначала на одного. Затем на другого. Они оба у меня под контролем.            Когда Райзен пересекает желтую линию, его голос продолжает звучать. Караульщики даже не шелохнулись. Он всё идёт вперед и идёт. Пора бросать, Райзен. Черт. Почему он не останавливается?            — Сиэн, что происходит? — Хольт шепотом спрашивает и кивает в сторону Райзена.            Я перевожу дуло ружья с караульщика на правом посту на подходящего к подножию черного леса Райзену. Прицел моего ружья направлен аккурат на него, но он всё идёт и идёт вперед. Совсем скоро он окажется в черном лесу. Я нажимаю на курок, а затем кладу палец на спусковой крючок. Я выстрелю, если он сделает ещё хотя бы один шаг.            Но Райзен останавливается. Он останавливается у самого подножия черного леса, поднимает голову вверх, на огромные черные двухсотдюймовые в ширину деревья, а смотрит ввысь. Деревья черного леса высотой почти в десять тысяч футов и наверняка, находясь к черному лесу так близко, сложно просто оставаться спокойным. На фоне этих огромных деревьев его маленький красный силуэт кажется крошечным. Его голос не перестаёт звучать, а он всё задирает голову вверх, словно оцепенев от величия черного леса.            — Давай же, Райзен, сделай это…            Мой палец по-прежнему лежит на спусковом крючке, готовый выстрелить, а Райзен не двигается. Но вскоре я вижу, как он опускает голову, как оглядывается себе за спину, и на мгновение мы сталкиваемся взглядами. Вскоре он вновь поворачивается к черному лесу и, наконец, швыряет проклятую банку во тьму. Та исчезает в мгновение ока. На секунду я чувствую облегчение, но лишь на секунду. Райзен прислушивается к шелесту листвы, снова оборачивается себе за спину, но не двигается с места. Я смотрю на него через дуло фамильного ружья, а он не сводит с меня глаз. Его голос затихает. Почему ты не двигаешься? Надо уходить, черт.            — Райзен, уходим! — я шепчу ему одними губами, а он продолжает смотреть на меня этим придавленным, полным безнадёги взглядом и мне кажется, будто всё кончено.            Кажется, с его голосом вокруг замерло всё — до сих пор гуляющий в полях ветер, шелест листвы, треск сухой травы, моё сердце. Я не свожу с него взгляда, а Райзен отрицательно мотает головой, глядя в моё лицо, и меня пробирает этот ужас. Я не дам ему уйти в черный лес.            — Сиэн, почему он не возвращается?            — Эй, стоять! — крики караульщиков с правой вышки доносятся до нас отголосками. Я всё ещё смотрю в глаза Райзена, мысленно умоляя его вернуться. Но он лишь мотает головой, а затем, когда поворачивается лицом в сторону черного леса, я, наконец, нажимаю на спусковой крючок.