Эхо Свободы

«Сиэн»

                       Грохот выстрела раздающийся по вересковым полям, оглушает нас всех. Я смотрю вперед, смотрю на то, как Райзен падает на землю, а затем слышу его пронзительный крик. Не мешкая, я срываюсь с места и бегу ему на помощь. Караульщики кричат, чтобы я остановился. Но я не останавливаюсь. Я должен его забрать. Подальше от черного леса.            — Стой! Ни шагу больше!            — Я не собираюсь бежать в черный лес!            — Стой, стрелять буду! — сначала звучит громкий, перепуганный крик одного из караульщиков, а затем раздаётся выстрел.            Он промазал. Пуля пролетела в нескольких футах от меня.            — Ублюдок, прекрати палить! Я должен помочь брату!            Над головой свистит ещё один выстрел, а затем в полях слышен лишь крик Райзена. Он лежит на земле, схватившись за ногу, и не перестаёт верещать, как сумасшедший. Я подхватываю его на одно плечо и стараюсь как можно быстрее увести его отсюда. Хольт приподнимает его за второе плечо.            — Сиэн, кретин, нахуя ты в меня стрелял!?            — Я думал, ты собираешься уйти в черный лес!            — Я, по-твоему, совсем не в себе!? — Райзен кричит мне на ухо скорее злобно, чем болезненно.            — Ну, вообще-то мне так и показалось. Ты завис там, как пришибленный, что мне оставалось думать?            — Эй, стоять! — караульщики подбегают к нам, целясь в нас ружьями, — какого черта вы здесь забыли?            — Никто никуда не хотел бежать, всё в норме, ясно?            — А это что такое тогда? — один из них указывает взглядом на раненного Райзена.            — Слушай, ты… если я не верну его настоятелю в целостности, Алиетт тебе бошку оторвёт! С дороги! — я протискиваюсь между ними, а они стоят, как вкопанные и не особо препятствуют. Люди знают, что Алиетт печётся о Райзене, поэтому не задают лишних вопросов.            Странным образом, вся эта их близость с настоятелем, значительно подправила положение Нортхаймов в «Свободе». Во время налётов, грабежей и убийств, никто и не пытается залезть в наш дом или напасть на Райзена, зная, что Алиетту, наверняка, это не понравится. Это, конечно, изрядно раздражало, но во многом было полезным для нашей семьи. Над нашим домом витала некая иллюзия безопасности, пока они были близки.            К вечеру, само собой, вся «Свобода» уже знала о случившемся. Караульщики распустили слухи о том, что Райзен пытался убежать в черный лес. Реакция настоятеля Алиетта не заставила себя долго ждать, как и его визит в дом Нортхаймов.            — Настоятель? — я гляжу на него с шоком. Странно видеть его в своей гостиной, честно говоря.            — Отведи меня к Райзену, Сиэн.            Не медля, я беру его за руку и веду за собой. Его руки кажутся ледяными. Отец таращился на него с открытым ртом, мамми пялилась на него с удивлением. Почему он всё-таки пришёл? Только ли из-за Райзена? Но когда я раскидываюсь фразами, вроде «Так неожиданно видеть Вас здесь!», настоятель не реагирует, продолжая спрашивать лишь о Райзене. Хм.            — Проходите, настоятель, — я подвожу его к постели, а Райзен протягивает ему свою руку, а когда едва лишь касается его пальцами, на лице настоятеля появляется эта странная улыбка, будто он испытал облегчение или вроде того. Он обхватывает руку Райзена обеими руками, садится рядышком и, наклоняясь к его лицу, спрашивает:            — Нахуя ты это сделал, Райзен?            — Я не пытался сбежать, настоятель. Я бы ни за что не поступил так с Вами.            — Тогда что это было?            — Мы… хотели всё исправить.            — Что именно ты хотел исправить?            — Мы думали, будто мор прекратился, если мы… — на мгновение Райзен замолкает, будто раздумывая, говорить ему или нет.            — Если вы что?            — Если мы вернём черному лесу его дитя.            — Ты говоришь о том, кого вы не съели?            Я стою в дверном проёме и прислушиваюсь. Точно. Я помню тот день. Когда настоятель впервые вышел из черного леса. Он подошёл к Каисе и сказал, что мы не доели кого-то из ушедших на ту сторону. Тогда никто из присутствующих не понял, о чем он говорил. За это я вырезал её глаз. За это она была наказана. Тогда настоятель говорил о ребенке из банки? Выходит, уже тогда он всё чувствовал?            — Да, о нём. Мы посчитали, что черный лес злится на нас из-за этого. Мы решили вернуть ему его ребенка.            — Ты уже понял, что это не так? — настоятель спрашивает уверенно и спокойно, а меня одолевают чертовы вопросы. Что значит, это не так? Он хочет сказать, что не это причина, по которой черный лес на нас злится?            — Я уже понял это, — Райзен сдержанно кивает, после чего виновато отворачивается в сторону, а мне так и не терпится спросить, когда он уже успел это понять, и какого хера ничего мне не сказал? — простите, настоятель. У нас не было дурного умысла.            Райзен мягко поглаживает руки настоятеля Алиетта и не сводит с него глаз и взгляд этот кажется таким… таким теплым, таким влюбленным, а настоятель Алиетт не забирает у него своих рук, он глядит на него своими белёсыми, слепыми глазами и кажется, будто кроме этих двоих во всём мире больше никого нет.            — Я ни за что не оставлю Вас здесь одного, настоятель. Поверьте мне.            — Я верю тебе, Райзен… — рука настоятеля скользит по щеке Райзена, слегка касаясь большим пальцем его губ, а затем он произносит шепотом, едва слышным, но вполне уловимым: — я не могу тебя потерять.            Едва произнеся это, настоятель склоняется над лицом Райзена и целует его почти у самых губ, и, пожалуй, именно в этот момент, я осознал, что между ними происходило на самом деле.            После ухода настоятеля из нашего дома, я ещё долго не мог подойти к Райзену и задать этот чертов вопрос. Я всё топтался в коридоре, под его дверями, спускался вниз, втягивал синие листья, снова поднимался к его спальне и зависал, глядя на дверную ручку. В конце концов, когда это стало невыносимо, я зашёл в спальню, сел рядом и спросил в лоб:            — Ты трахаешься с ним?            — О чем ты, Сиэн?            — Я говорю о настоятеле. О вас с ним. Это правда?            Райзен посмотрел на меня с улыбкой, после чего засмеялся так, что из глаз хлынули слёзы, а я сидел, ждал, пока он проржётся и боролся с диким желанием зарядить ему по роже. Я был до черта зол.            Когда Райзен просмеялся, он тяжело вздохнул, на мгновение провалился в воспоминания, тепло улыбнулся, а затем произнёс:            — Это правда.            Наш общий хрупкий мир внутри меня рухнул во второй раз. Первый был тогда, когда я узнал от отца, что мы с Райзеном не родны. Я смотрел в его лицо, а внутри меня всё горело, от зависти, от злости, от ревности, от чувства, будто меня предали, от чувства, будто меня бросили. Я стискивал зубы, я стискивал свои кулаки до хруста костяшек, и мне хотелось сделать ему больно, так же больно, как было мне сейчас. Но вместо этого, я лишь сказал:            — Зачем ты сделал меня частью себя? Почему нельзя было дать мне жить своей жизнью, Райзен?            Улыбка с лица Райзена улетучилась в миг. Теперь он смотрел на меня этим холодным, чужим взглядом и я его не узнавал. Он хотел мне что-то сказать, хотел, это было видно по тому, как он открывал рот, но не издавал ни звука, словно боясь последствий. А я последствий не боялся. Я решил содрать этот чёртов пластырь.            — Ты мне не брат, Райзен.            — Хах… да ладно тебе? Брось, то, что я сплю с настоятелем, нисколько не умаляет моей любви к тебе, Сиэн, прошу…            — Нет, ты не понял. Ты не мой брат. По факту. Ясно, блять? Теперь у тебя нет передо мной никаких обязательств, можешь делать, что захочешь.            — Ч-что? Что ты имеешь в виду?            — Я, кажется, выразился предельно ясно — мы с тобой не родные. Мы не братья. Никогда ими не были.            — Подожди… постой… я ничего не понимаю… — взгляд Райзена блуждает по спальне, словно придавленный. Он смотрит в моё лицо, а его глаза наливаются слезами и страхом, — что всё это значит?            — Спроси у своего папаши. Он тебе всё расскажет.            — Сиэн, не уходи… — Райзен хватает меня за запястье, и крепко сжимая, не перестаёт спрашивать у меня это вновь и вновь, — что это значит?            — Я сын настоятеля Йена. Двадцать лет назад в «Свободе» началась засуха из-за того, что настоятель Йен позволил мне жить, хотя не должен был. Йен мой отец, а Нэльма моя мать. Она его любила, а он её хотел. Он дал мне шанс на жизнь, потому что я был его сыном, своих дочерей он утрамбовал в банки и забыл о них. Стало понятнее?            — Сиэн… — Райзен смотрит на меня покрасневшими влажными глазами и почти умоляет: — скажи, что ты это придумал, чтобы сделать мне больно. Пожалуйста.            — Это правда.            — Скажи, что ты солгал… прошу тебя…            — Я сказал тебе правду. Как к ней относиться — решай сам, — я встаю, собираясь уходить, а Райзен снова хватает меня за руку и притягивает к себе. Его руки крепко прижимают меня к себе, а я своей кожей ощущаю, как колотится его сердце. Его руки гладят меня по спине, а его голос шепчет, шепчет мне на ухо:            — Мне плевать на правду. Ты мой брат, Сиэн. Был и будешь им. Слышишь?            — Райзен, отпусти…            — Эта правда ничего не меняет. Для меня не меняет. И для тебя, надеюсь, тоже. Ведь так? — Райзен заглядывает в мои глаза, а мне хочется кричать. Он не получает от меня ответа, но всё равно прикасается губами к моим губам, и целуя, шепчет: — я люблю тебя, Сиэн.            Всю следующую неделю я пытаюсь избегать спальни Райзена. У меня нет большого желания его видеть и слышать. Уж тем более слышать. Всякий раз, когда он начинает со мной говорить, мне хочется орать. Злость это, обида или осознание, что я его теряю, или это всё сразу. Но, кажется, ещё за всё своё время пребывания в «Свободе» я не был более одиноким, чем теперь.            Отец проводит с ним рядом почти всё своё время, иногда к нам заходит настоятель, справиться о его здоровье, в такие моменты я предпочитаю убираться из дома и быть где угодно, но не под крышей дома семейства Нортхайм.            Даже когда я нахожусь рядом с Хольтом, глядя в его лицо, я вижу черты лица Райзена, ведь они родны. Всё чаще я вижу в лице Хольта его черты, тот же прямой нос, та же улыбка, те же ямочки. Подумать только, как я мог не замечать этого раньше? Они ведь на самом деле похожи.            За прошедшую неделю «Свобода» потеряла добрый десяток людей, а за следующую и того больше. Настало время, когда люди умирали не от голода, а от болезни. Брюшной тиф начал поражать каждого пятого. Дети умирали быстрее всех. И то, что мы пытались их отгородить от основной массы жителей, размещая в гостевом доме, не сильно помогло. В общем-то, это помогло сохранить их жизни, но не их здоровье.            Маленьких, умирающих, их выносили из гостевого дома и выкладывали на улице. Чтобы подать их к столу, тела пришлось вытапливать и вываривать по нескольку часов кряду. Лишь после обработки они были годны в пищу.            Больных стало в разы больше, чем тех, кто пытался им помочь. Люди надевали маски, средства защиты и длинные перчатки, помечали дома больных и старались держаться от них на расстоянии. Благо, опустевшая «Свобода» позволяла.            Когда по городу пошли волнения в связи с большим количеством заболевших, настоятель Алиетт принял единственно верное решение — согнать всех больных в одно место и объявить карантин. Всех людей из помеченных домов сгоняли в общий дом. Их обеспечивали чистой водой и бельем. В зал для посмертных раутов вход им был закрыт. Миски с мясными похлёбками им носили ко двору и уходили прежде, чем они выходили из общего дома, чтобы их забрать. Необходимо было соблюдать дистанцию.            Посмертный зал с каждым днём пустел. Окидывая всех сидящих взглядом, их можно было сосчитать. От недавней сотни людей осталось всего двадцать пять. Ещё с тридцать человек находится под карантином. Надежды больше не было. Теперь это было очевидно. И чем меньше нас становилось, тем больше я жалел о том, что сказал Райзену. Разве закат «Свободы» был подходящим временем для наших с ним разногласий?            — Прости меня… — я хватаю его в охапку и сжимаю так крепко, будто мы не виделись тысячи лет, а он обнимает меня в ответ, и клянусь, мы стояли так с час прежде, чем отпустить друг друга.            — Не смотря ни на что, мы должны держаться вместе, Сиэн.            Мы держались вместе. Мы держались вместе, пока все прочие умирали. Мы продолжали выживать, пока «Свобода» стремительно угасала. Мы продолжали есть их одного за другим. Одного за другим, будто до бесконечности.            А в один из дней на нашем разделочном столе оказалась Фрита. Она прижимала омертвевшими руками к своей груди холодного, синюшного младенца, а я смотрел на это с ужасом. Он ведь был моим. Моим сыном. Я протягиваю руку и касаюсь его маленьких, коротких светлых волос, таких же, как и у меня и внутри что-то гадко ёкает.            — Сиэн, ты в порядке? — Райзен спрашивает, хотя понимает, что я далеко не в порядке.            У Фриты выдран кусок плоти на бедре. Маленький ротик малыша перепачкан кровью. Её кровью. Она кормила его собой, пытаясь спасти. От мысли об этом на меня накатывает тоска. Почему я был с ней так жесток? Что я за долбоеб такой? Почему я тогда её прогнал? Почему я сделал с ней это? Она ведь любила меня. Она любила его. В конце концов, когда-то у нас была одна жизнь на двоих. Какого хуя ты всё испортил?            — Сиэн, я могу с ним сам закончить.            — Нет, я закончу с ним сам, — я касаюсь её одеревеневших рук и извлекаю малыша из посмертных объятий Фриты. На её лице застыло отчаяние.            Я кладу его на колоду, беру в руки топор, но у меня не хватает духу это сделать. Я просто смотрю в его безжизненное синюшное лицо и не могу найти в себе сил сделать удар. А если бы и нашёл, разве это было бы правильным?            — Сиэн, он ведь ещё вернётся… это его первая жизнь.            — Да? И куда же он вернётся? Обратно в этот кошмар?            Райзен был прав. Через три рассвета мой сын вернулся с той стороны. Обновлённый, живой и улыбающийся, словно впервые увидевший солнце. Я встретил его у вересковых полей со страхом в глазах. Я медленно подходил к нему ближе, пока расстояние между нами не исчезало. А затем, присев на корточки, я поднял его с земли, взглянул в его до боли знакомые глаза, так схожие с моими, и прижал к груди. Я не знаю, что обычно отцы чувствуют в такие моменты, впервые взяв на руки своих детей, но я в тот момент почувствовал ужас. Чистый ужас, граничащий с безумием, ведь я понимал, куда он вернулся. А он смотрел на меня и смеялся, тянул ко мне свои крошечные ручки и издавал эти смешные звуки, пока моё сердце заходилось в страхе.            — Прости меня, малыш… прости меня за то, что я сделал с твоей мамой… — я говорю ему, едва сдерживая плач, а он продолжает весело смотреть на меня зелеными глазами и улыбаться, слепнув от солнца, — я не дам тебе здесь умереть. Я не дам им сожрать тебя снова, слышишь, маленький?            Я переминаюсь с ноги на ногу, озираясь по сторонам. Недалеко за моей спиной меня ждёт Райзен с Хольтом. Мой псевдоотец и моя псевдомама. Они ожидающе смотрят в мою сторону, Райзен машет мне рукой, вроде как, чтобы мы возвращались к ним.            Но у меня другие планы. Я не позволю ему жить в этом грёбаном мире.            — Прости меня, маленький… поверь, так будет лучше, просто поверь мне… — я прикасаюсь губами к его лобику и продолжительно целую, пока в моей глотке застревает это жуткий, горький ком.            А затем, делая шаг вперёд, я отнимаю его от своей груди. Улыбка на его лице на мгновение исчезает. Я отсюда слышу голос Райзена, но я намерен дать ему лучшее из возможного.            Я иду вперёд, к подножию черного леса, туда, откуда только что пришёл мой сын, а затем ставлю его на землю, и шепчу:            — Я люблю тебя, маленький.            А затем отпускаю во тьму.            — Сиэн! Что ты творишь!?             Он не познает голода, смерти и боли, он не познает отчаяния и чувства, когда уже ничего не изменить. Разве это не лучший для него исход?            — Сиэн? — Райзен прижимает меня к себе, я цепляюсь за его спину, и мой жуткий крик разносится по вересковым полям.            Черный лес наказал каждого из нас. Абсолютно каждого. Никто из живущих не избежал его наказания. За сегодняшним ужином мы молчали. Мы думали о будущем. Мы всё чаще думали о смерти и неизбежности. В нас больше не осталось ничего по-настоящему светлого.            — Я не понимаю, Райзен.                       — Чего ты не понимаешь, Сиэн?            — Там, когда ты стоял у подножия черного леса, ты повернулся к нам и покачал головой, будто пытаясь что-то сказать.            — До того, как ты меня подстрелил?            — Да, за секунду до этого. Что ты пытался сказать?            — После того, как я отдал ему банку, он… — Райзен озирается прежде, чем продолжить, — он заговорил со мной.            — Что? Ты серьезно?            — Я серьезно, Сиэн…            — И что он тебе сказал?            — Он сказал, что дело не в банках. Банки ему не нужны.            — Если не в банках, тогда в чём, черт возьми? — я говорю громким шепотом и оглядываюсь, когда холодный ветер распахивает наши окна.             Мы оба озираемся по сторонам, и где-то внутри нас селится этот страх, будто черный лес повсюду. Будто он проникает в каждый уголок нашего дома, будто он следит за нами. Будто смотрит на нас со всех сторон. Словно мы крошечные насекомые у него на ладони, беспомощные и не имеющие воли что-либо сделать. Кажется, будто мы слышим его дыхание, холодное, гнетущее и густое, словно воск.             Я забираюсь к Райзену в постель, прижимаюсь к нему ближе и мы таращимся друг на друга, словно парочка малолеток.             — Райзен, в чем дело, если не в банках?             — Помолчи, он всё слышит, — Райзен говорит шепотом и вскидывает брови куда-то вверх. Я крепче сжимаю его руки и двигаюсь к нему ещё ближе, нос к носу, почти касаясь его губ, и глядя друг на друга, мы затаиваем дыхание.             И лишь когда сквозняк утихает, Райзен переводит на меня взгляд и говорит:             — Он сказал, что это не наказание.             — Не наказание? Тогда что же это такое, если не наказание?             — Это истребление. Мы больше не нужны «Свободе».