Эхо Свободы

      

«Сиэн»

             Мой крик гремит и разносится по вересковым полям, а меня пронизывает такая беспомощность, что я только и могу, что таращиться во тьму черного леса и вспоминать снова и снова момент, когда она в нём исчезла. В своей чертовой голове я прокручиваю это заново, будто пытаясь понять, мог ли я ей хоть чем-то помочь. Какого черта вообще произошло? Почему мамми просто ушла?       Я оборачиваюсь назад, на стоящего поодаль Райзена, его лицо не выражает ничего, а по моим щекам текут слёзы. Я стискиваю зубы, мчусь к нему и, хватая за ворот, кричу:       — Почему ты позволил ей уйти, Райзен!? Почему!?       — Твоя мамми ушла по своей воле.       — Она бы не стала!       — Она утратила надежду, Сиэн.       — Она даже не попрощалась со мной. Она бы так не сделала…       — Если бы она с тобой попрощалась, ты бы её остановил. Едва ли она этого хотела, — Райзен говорит об этом спокойно, на его лице нет сожаления.       — Ты дал ей уйти! — я колочу его в плечо, а мой голос снова срывается на крик, — ты дал ей уйти, блядь! Зачем ты это сделал, Райзен!?       — Я не препятствовал её выбору, вот и всё. Думаешь, было бы лучше, если бы она умерла здесь от голода и ужаса? Этого бы ты для неё хотел, Сиэн? — Райзен спрашивает мягко, спокойно, убирая белокурые пряди моих волос за ухо.       Я знаю, как всё это выглядит, и в душе всё понимаю, но всё равно продолжаю кричать от этого давящего чувства безнадёжности так, что мой голос дребезжит над вересковыми полями, сломанный и надтреснутый. Райзен прав, с ним сложно спорить, но её уход меня всё равно подкосил. Очень сильно подкосил. Без неё я словно остался один. Мой единственный родной человек, моя семья, их больше не было. А я поднимал глаза вверх, окидывал взглядом «Свободу» и она впервые казалась мне такой огромной, поглощающей и безграничной. Или это я без них всех был так мал.       — Пойдём домой, Сиэн? — Райзен мягко поглаживает меня по спине, прижимает к себе и шепчет: — мы всё ещё есть друг у друга. Пойдём.       — Я не верю… — я, не переставая, смотрю во тьму черного леса, так, будто она сейчас вот-вот оттуда выйдет, и до сих пор не верю в то, что она туда ушла, хотя видел лично, — наверняка, я просто сплю. Мне снится всё это каждую ночь… уверен, мне всё это снится и сейчас…       — Сиэн, она ушла, — голос Райзена звучит, как удар молотом, — и поверь, там ей будет лучше, чем здесь. Где угодно будет лучше, чем здесь. Слышишь?       С тех пор, как мамми ушла, я только и делаю, что бегаю к подножию черного леса и жду. Её возвращения или решимости самому сделать шаг во тьму. Я гляжу вглубь и раз за разом вспоминаю её уходящий во тьму силуэт, её светлые волосы, выражение её лица, каким бы оно могло быть. Интересно, с какой мыслью она туда уходила, было ли это сожаление или она была полна спокойствия? Я лишь надеюсь на то, что ей не было страшно. Так же страшно, как мне сейчас оставаться здесь без неё.       — Ты сидишь здесь уже вторую неделю, Сиэн… она не вернётся, — Хольт, подсаживаясь рядом со мной, тихонько гладит меня по спине, а затем вскидывает глаза на черные шпили, — я уверен, что там она куда счастливее, чем была бы здесь.       — Может ты и прав… — я киваю, а Хольт не перестаёт смотреть в черный лес, а затем едва слышно шепчет:       — Может… может, и мы были бы там куда счастливее, Сиэн?       — Что ты такое говоришь, твою мать, Хольт?       — Разве нет? Посмотри туда, ты слышишь это? — Хольт прислушивается к черному лесу. Я невольно делаю то же самое.       — Что я должен услышать?       — Его зов… эту тишину… там так спокойно и тихо… разве ты не хочешь покоя?       — Я уже и сам не знаю, чего я хочу…       — Просто представь, что будет дальше, Сиэн… через неделю кончатся банки с Каисой и что тогда? Мы съедим кого-то ещё? Кто им будет? Ты? Я? Кому ты вручишь свой нож, чтобы стать для всех последним ужином? Райзену? Думаешь, он сможет? А если нет, сможешь ли ты забрать его? Или меня? А что будет дальше? — Хольт говорит об этом с горечью, а его голос срывается, — мы будем резать друг друга и есть пока что? Пока от нас ничего не останется? Сиэн? Зачем? Зачем так жить?       Я смотрю в его покрасневшие, слезящиеся глаза, в которых не осталось ни капли надежды и все его аргументы не кажутся мне безумными. В чем Хольт был не прав? Я задавал себе этот вопрос вновь и вновь и не находил других разумных доводов против. Всё так и было. Ничего другого нам не оставалось.       — Сиэн? — трясущиеся, замерзшие ладони Хольта нежно касаются моего лица, по его щеке скатывается слеза, а его надтреснутый голос звучит увядающе: — я хочу уйти отсюда с тобой.       Я гляжу в его глаза, и думаю о своей ушедшей мамми. О тоске, поселившейся во мне с момента её ухода. Я думаю о Райзене, о том, как будет разбито его сердце, если я отпущу Хольта на ту сторону. Больше всего на свете я, пожалуй, сейчас не хотел бы того, чтобы он чувствовал внутри то же, что ощущал я сам после ухода мамми.       — Сиэн?       — Эй, лисёнок? — я улыбаюсь, глядя в его лицо, наматываю длинные пряди пламенных рыжих волос на палец, затем убираю их за ухо, оглядываю его лицо, которое так люблю, его ясные аквамариновые глаза, и добавляю: — я тебя никуда не отпущу.       — Что?       — Ты больше не убежишь от меня… — я стискиваю его в своих объятиях, а он протяжно выдыхает всё то напряжение, что в нём скопилось за это время.       Невольно я вспоминаю, как сломал ему ноги, а слыша его слова, мне хочется сделать это вновь. Невольно я вспоминаю тот его крик. Я вспоминаю его окровавленную постель и холодное тело на прощальном столе. Я мысленно вспоминаю всё, что предшествовало его смерти. Его отчаяние, его скорбь, пустота, что я ему оставил, лишив его Марны. Горсть ядовитого ягодного тиса оказавшегося по моей милости в её маленьком воздушном десерте. Моя жгучая к ней ненависть. Моё неутолимое желание обладать тем, что мне никогда не принадлежало. Оно всегда было сильнее меня. И даже сейчас, после смерти Хольта и его возвращения это желание не становится меньше.       — Ты больше никогда… никогда от меня не убежишь, Хольт, — сухим, охрипшим голосом я повторяю это вновь, всё крепче прижимая его к себе, так, словно он вот-вот растворится.       — Я… я не хочу от тебя убегать, Сиэн… — Хольт отвечает тихонько, не сводя с меня глаз, — я хочу убежать с тобой. Вместе. Отсюда.       Я поднимаю взгляд за его спину, окидывая широты черного леса и, я наверняка солгу, сказав, будто мысль об уходе в черный лес меня не гложет. С каждым днём, честно говоря, это желание становится всё сильнее, а сама идея кажется разумнее.       Нас осталось всего шестеро и если до этого момента мы смотрели на смерти и потребляли людей нам не близких, то теперь, с каждым новым днём мы все будем приближаться к тому, чтобы есть тех, кто нам так дорог. Есть своих родных, своих родителей и братьев, есть свою семью. Кто в здравом уме хотел бы это пережить?       — Сиэн?       — Что?       — Ты знаешь, почему я каждый раз возвращаюсь к вересковым полям, когда кто-то из жителей «Свободы» возвращается из черного леса? — Хольт спрашивает меня шепотом, а сам поглядывает во тьму черного леса.       — И почему же?       — Чтобы взглянуть в их лица. Чтобы убедиться.       — Убедиться в чем? — я спрашиваю таким же шепотом, словно черный лес нас слышит.       — В том, что я вижу всё правильно.       — И что же ты видишь в их лицах, Хольт?       — Я вижу в них счастье. Я вижу в них покой. Всякий раз, когда они пересекают желтую линию, выходя их черного леса, я вижу на их лицах покой. Они выходят из тьмы с этим покоем, а когда оказываются здесь, в «Свободе», их лица меняются.       — Меняются? О чем ты?       — Выражения их лиц. Они выходят из черного леса счастливыми, но когда понимают, что оказались в «Свободе», их лица меняются… на них будто отражается всё недоумение, непонимание, такое, словно их выдернули из места гораздо лучше этого. Словно они не должны здесь быть. Их будто выдирают из места куда более счастливого и засовывают сюда и это видно на лицах всех, кто оттуда возвращается. Я вижу это во всех.       — И что ты хочешь этим сказать?       — Во тьме черного леса нет ничего страшного, Сиэн. И я уверен, как только мы ступим во тьму, мы вновь обретём то, что потеряли, выйдя из неё — счастье.       Я смотрю вглубь черного леса, раздумываю над словами Хольта, а эта тишина дребезжит у меня в ушах. Я слышу стук крови в своих висках, кажется, даже слышу свой пульс, настолько здесь тихо. Нет ни дуновения ветра, ни шелеста сухой травы. Вокруг словно нет ничего. И чем дольше я смотрю в эту темноту, тем ближе она кажется, будто до неё можно дотянуться рукой.       — Настоятель Алиетт говорит, что «Свобода» лучшее, что у нас есть, а ему явно есть с чем сравнивать. Что-то здесь не сходится, м?       — Настоятель Алиетт наверняка чего-то недоговаривает.       Словом, чем меньше банок оставалось в нашем погребе, тем чаще мысль об уходе в черный лес начинала крутиться в наших головах. Из-за постоянного голода нервы всё время были на пределе, сил ни на что не хватало, а паранойя начинала брать верх. Непрекращающаяся тревога и отсутствие надежды действовали на всех нас по-разному. Кто-то сдавался, не найдя в себе сил дальше жить. Кто-то злился на несправедливость черного леса, а кто-то продолжал заботиться о близких так, словно впереди у нас было будущее.       — Эир, прошу, съешь кусочек, — Райзен протягивает своей супруге ложку мясной похлёбки, а та лишь отворачивается в сторону и качает головой.       — Не надо. Ты же знаешь, что будет… меня снова вырвет, а мы просто переведём еду.       — Эир, ты не можешь не есть, — Райзен, невзирая на её слова, вновь протягивает ей ложку. Но Эир непреклонна.       Уже пятый день подряд организм Эир отказывается принимать пищу. Стоит ей съесть хотя бы ложку, её тут же выворачивает наизнанку. Райзен не отходит от неё и только талдычит, что она должна поесть, но стоит ей проглотить лишь кусок и всё снова оказывается на полу. За прошедшие пять дней она сильно теряет в весе, а мы все, волей-неволей начинаем посматривать на неё как на кандидата для посмертного стола. Мы не хотим этого, никто не хочет, но голод говорит в нас не переставая.       — Райзен, это бесполезно.       — Нет! Не говори ничего! — Райзен перебивает меня, едва я произношу это. Его руки трясутся, голос срывается, а глаза налиты отчаянием.       — Райзен, ты знаешь, что мы должны сделать.       — Замолчи! — Райзен кричит на меня с такой злобой, что я его совсем не узнаю, а затем не найдя ничего лучше, склоняется над ухом Эир и шепчет ей что-то своим сладким, живым голосом. Но даже это уже не работает. Она как лежала, уставившись в одну точку, так и лежит, лишь изредка моргая. Её персиковая кожа стала серой. Её стоило съесть ещё пять дней тому назад, пока она ещё не похудела. Теперь из неё выйдет куда меньше похлёбки, а Райзен всё упрямится.       — Сиэн прав… я устала, Райзен… — Эир сжимает своими маленькими ручками его руку и пытается улыбнуться серыми губами, а Райзен, как заведённый мотает головой и только повторяет, что не отпустит её. Не отпустит. Не отпустит. Не отпустит.       — Райзен, кончай её мучить, на неё смотреть больно…       — Не говори так…       — Райзен, пожалуйста… я очень устала… сделай это для меня, пожалуйста… — её большие стеклянные глаза наливаются слезами. Они скатываются на белоснежные простыни, а плач Райзена заполняет переполненную тоской спальню.       — Не волнуйся, Райзен, я всё сделаю, просто отойди в сторонку, — я касаюсь его плеча, а он с силой отмахивается от моей руки.       — Не трогай её!       — Райзен, позволь мне быть для тебя полезной, дай мне уйти… прошу…       Эир была маленькой, но очень мудрой. В семье Нортхайм её почти не было видно, да и слышно тоже. Она постоянно смотрела Райзену в рот, да жила для него. Казалось, будто она с самого начала была рождена лишь для него. Его маленькая тень, которая ступала за ним, куда бы он ни шёл. Казалось, будто в своей жизни она не видела ничего, кроме него. Иногда, глядя на неё, мне становилось невдомёк, как вообще в такой крохотной девчонке умещается такая огромная одержимость им.       — Райзен, ей больно, ну неужели тебе её не жалко? — я спрашиваю, сидя на краешке её постели и уже готовый достать ружье и немного помочь бедняжке.       — Пожалуйста, Райзен… мне очень больно… я очень устала…       — Райзен, у нас не осталось еды. Совсем. Эир права… — отец тоже, наконец, включается. Он любяще гладит Райзена по спине, обнимая, и добавляет: — ты должен попрощаться.       — Почему это с нами происходит… почему, блядь… — убитый горем Райзен стискивает зубы, прижимает к себе Эир, а затем нам всем стоит огромного труда, чтобы отодрать его от неё. Но всё же нам удаётся.       — Я сделаю всё быстро, не переживай, она и глазом моргнуть не успеет, — я обхожу её постель и встаю с правой стороны. Райзен всё ещё держит её за руку, продолжает смотреть в её глаза и шептать:       — Я люблю тебя, Эир. Я люблю тебя. Я так люблю тебя.       — Лучше бы тебе отвернуться, Райзен… — я поднимаю ружье и вскидываю на Райзена взгляд, но он крепче сжимает её руку, а отец поворачивает к себе его лицо.       В глазах Эир стоит облегчение. Я вставляю патрон в патронник, передёргиваю затвор, нажимаю на курок. Едва Райзен слышит, как я заряжаю ружье, как я снова слышу его плач. Медлить нельзя. Она достаточно намучилась. Я вскидываю ружьё, делаю шаг вперёд, к ней навстречу, навожу дуло ей в лоб, а затем, не мешкая, не задумываясь, нажимаю на спусковой крючок.       Гремит выстрел. Такой оглушительный, что я ничего не слышу, но вижу, как Райзен рыдает. Я вижу, как от боли перекосило его лицо, я вижу, как он кричит, а я глотаю этот сухой, удушливый ком в горле и наспех выхожу из спальни. Я никогда не видел Райзена таким убитым, и выносить это мне почему-то эмоционально сложно.       Я скатываюсь по обратной стороне двери в спальню, а сам от ужаса пытаюсь привести в порядок дыхание. В ушах до сих пор гремит. Я до онемения растираю свои виски, дышу глубоко-глубоко и всеми силами стараюсь выкинуть из головы то, что сейчас произошло. Сквозь звон в ушах я слышу отголоски плача Райзена, и мне становится до безумия тошно. Обычно улыбчивый и задорный не смотря ни на что, Райзен, сейчас едва ли напоминает самого себя и, глядя на него такого, становится на самом деле страшно. Страшно за нас. Страшно за «Свободу», за наше общее будущее.       А затем мы с Хольт и отцом вытаскиваем тело Эир к прощальному столу. Чтобы сохранить хотя остатки наших традиций, настоятель Алиетт прикасается ладонями к её лбу и говорит:       — Забери её бремя, Хольт.       Хольт выходит вперед, как и обычно, склоняется к её раскуроченной голове, прикасается губами к зияющей дыре в её лбу, медленно открывает свой рот, высовывая язык, слизывает её кровь, а после шепчет ей на ухо:       — Я забрал твоё бремя. Теперь ты свободна, Эир.       Невольно я вскидываю взгляд на Райзена, но он уже не плачет, хотя по его щекам текут слёзы. У него уже нет на это сил. Его застывший, потерянный взгляд уставился на её мертвое тело, а слезы всё бегут и бегут, словно сами по себе.       — Я рядом, Райзен, я всё ещё с тобой, — я протягиваю к нему руки и прижимаюсь к нему всем телом, а он крепко обнимает меня в ответ, и я вновь слышу его всхлипы.       А после всё превращается в рутину. Разделка тела. Выварка мяса. Расфасовка по банкам. Раскладка в погребе. Двадцать штук. Двадцать дней. У нас есть двадцать дней, а затем всё вновь начнётся по кругу. Как долго мы так выдержим?       Хольт не переставая говорит о черном лесе и его зове. Он говорит так, потому что, в самом деле, его слышит или просто потому, что уже сходит с ума от голода?       А я, почему я гоняю эту идею в своей голове каждую ночь? Тоже лишь из-за голода и отсутствия надежды? Или она, на самом деле, кажется мне здравой? Сейчас это оценить сложно, но, кажется, будто и для меня зов черного леса становится всё громче и громче с каждым новым днём.       — Мне не нравится, как ты на него смотришь, — с такой фразой однажды подошел ко мне настоятель Алиетт.       — Что? — я поднимаю голову на настоятеля, нависающего надо мной высокой белоснежной фигурой. Его алые одежды развеваются на ветру, как и его белоснежные, пепельные волосы. Он не смотрит конкретно на меня, но он смотрит, словно сквозь меня и повторяет это снова:       — Мне не нравится, каким взглядом ты смотришь на черный лес.       — Разве Вы можете видеть мой взгляд?       — Нет. Но я его чувствую, — настоятель садится со мной рядом и обращает на меня свой слепой взор, а у меня бегут мурашки по коже всякий раз, когда он смотрит в моё лицо. Иногда кажется, будто он на самом деле всё видит, даже будучи совершенно слепым. Его мягкий, глубокий голос нарушает тишину, а моё сердце отчего-то гулко ёкает, — почему ты на него так смотришь, Сиэн?       — Разве не понятно, настоятель? Потому что я хочу к нему.       — Я не даю тебе своего на то дозволения.       — Хах… — настоятель вызывает во мне улыбку. Одну из очень редких улыбок, которые сейчас вообще в «Свободе» возможны. — Думаете, теперь, когда «Свобода» почти умерла, мне нужно Ваше дозволение, настоятель?       — Ты зря теряешь надежду, Сиэн.       — Разве? Может, Вы настоятель, не видите, но вокруг больше никого не осталось. «Свободы» больше нет.       — Вы и есть «Свобода». Каждый из вас.       — И что с того? Нам всем крышка, разве нет?       — Ты не можешь опустить руки, Сиэн… только не ты…       — Почему же? Я могу и сделаю это, а знаете, почему, настоятель? Потому что мне не на что надеяться.       — Ты думаешь, будто там есть выход, я понимаю… — настоятель Алиетт едва заметно усмехается, а затем снова обращает на меня свой молочный взгляд: — но его там нет. Там есть только тьма и ничего больше. Ты будешь бродить в ней бесконечно, одинокий, глухой, слепой и неспособный кричать. Ничего страшнее ты ещё не ощущал в своей жизни, уж поверь.       Я гляжу на него и не понимаю, верить его словам или нет. Это ведь Алиетт, ему важно только одно — чтобы мы оставались в пределах «Свободы» и даже не допускали мысли об уходе в черный лес.       — Почему Вам так важно, чтобы мы оставались внутри?       — Потому что я хочу, чтобы вы жили, — настоятель говорит об этом так искренне, что невольно веришь ему, — и нигде не существует того, чего я хотел бы так же сильно.       — От нас уже почти ничего не осталось. О какой жизни речь, настоятель?       — Будь вас тысяча человек или один… жизнь есть жизнь. И мы должны её сохранить, Сиэн.       — Зачем Вам это нужно, настоятель?       Настоятель поднимает слепой взгляд в голубое небо, а на его лице мелькает легкая улыбка. Он втягивает свежий воздух, пока ветер раздувает его длинные, пепельные волосы, а затем он вновь обращает на меня свой слепой взгляд и, прикасаясь к моей ладони, говорит:       — У тебя ведь есть предназначение, Сиэн?       — Есть.       — Каково оно?       — Я расстрельщик, — говорю без капли сомнения, — как все поколения Нортхаймов до меня.       — Да, но… — настоятель снова улыбается, — ты ведь не Нортхайм.       — Э…       На секунду я проваливаюсь в себя, задумавшись над его словами. Настоятель был прав. Я не Нортхайм. Нортхаймом был Рауд — отец Райзена, но мне-то он и вовсе никакой не отец. А значит, и я никакой не Нортхайм. А затем я впервые задумался над своим предназначением. Если быть расстрельщиком было предназначением семьи Нортхайм, то какое предназначение было моим?       — Каково твоё предназначение, Сиэн? — повторяет настоятель.       — Вы хотите сказать, что… я не расстрельщик?       — Нет, Сиэн. Расстрельщиком тебя выучили быть.       — Но ведь… мне это нравится… это моё… на расстрельном помосте я ощущаю себя на своём месте. Я ощущаю себя там так, как никто другой. Это определенно моё место и ничье больше.       — Тебе это нравится просто потому, что ты жестокий, а не потому, что это твоё предназначение.       — Хотите сказать, настоятель, что я чудовище? Что все они не ошибались на мой счет?       — Так и есть, Сиэн, ты был чудовищем.       — Хм…       Невольно я вспоминаю, как отстреливал головы беглецам, как расстреливал стариков, как вырезал им глаза, как мучил женщин, как калечил детей, как наказывал, стоило лишь дать мне команду. Отчего-то в глубине души у меня нет ни капли сожаления даже сейчас, ведь всё это я оправдывал своим предназначением. А теперь… чем теперь было это оправдывать?       — «Свободе» необходим был расстрельщик. Какая к черту разница, кто бы им был, Райзен, который не выносит одного вида крови, или я не имеющий с этим предназначением ничего общего, но делающий это столь хладнокровно? В конце концов, Вы настоятель, сделали меня своим расстрельщиком, так что свою руку к созданию этого чудовища приложили и Вы тоже.       — Это самое неправильное, что я сделал за свою жизнь в «Свободе».       — Хм… это что, сожаление? — я гляжу в его лицо, улыбаясь, но я его совершенно не осуждаю. Во многом мне приятно от мысли, что это чудовище внутри себя взращивал не я один.       — Ты — моё самое большое сожаление в «Свободе», — настоятель говорит об этом с искренней тоской, а выражение его лица становится до боли печальным.       — Я Вас ни в чем не виню, настоятель. Вы дали мне то, чего я всегда хотел.       — Да, но ты ведь понимаешь, Сиэн… что черный лес тебя не примет? Он тебя не простит. За то, что ты делал. Никогда тебя не простит.       — Думаете, для меня уже поздно?       — Нет, я так не думаю… ты ещё можешь получить у него прощение…       — Как?       — Ты должен следовать своему предназначению. Настоящему. Твоему.       — Моим отцом был Йен, прошлый настоятель… каким может быть моё предназначение?       — Таким же, как и моё.       — И каково Ваше?       Настоятель Алиетт поднимает взгляд и, кажется, будто глядит сквозь меня, а затем с теплотой касается своей ладонью моей щеки и говорит:       — Сохранять жизнь. Помоги мне сохранить ваши жизни.