Эхо Свободы

«Хольт»

            Его зов с каждым новым днём становится всё громче. Теперь я не могу просто закрыть на него глаза. Теперь, даже зажимая уши, я продолжаю его слышать. Гулкий, громкий и зазывающий, он словно приглашает меня к себе, зовёт за собой. А у меня остаётся всё меньше сил сопротивляться ему.             А всякий раз, закрывая глаза, я вижу картины — воспоминания прошлых пожирателей. Бессчетное множество разных воспоминаний, они всплывают короткими, яркими вспышками, так, что я ничего не могу разобрать, но все они кажутся мне какими-то до боли знакомыми. В них я вижу знакомые лица, но гораздо моложе, чем сейчас, я вижу чужие слёзы, на кончике своего языка я ощущаю чужую боль, как свою собственную и она заставляет меня рыдать.             — Черт, да что это такое! — я закрываю уши, с силой зажмуриваясь, но не перестаю ни слышать зов черного леса, ни видеть эти воспоминания. Кажется, будто от них невозможно никуда убежать, хотя я пытался.            — Хольт!            — Когда это прекратится!? — я тру покрасневшие глаза, но вспышки перед моими глазами не утихают.            — Хольт!            — Черт! — я упираюсь лбом в стену, а эти вспышки продолжают меня ослеплять. Знакомые лица, молодые и несчастные, рыдающие, кричащие, образы молодой «Свободы», словно это было так давно-давно, продолжают всплывать в моей памяти, а я сильнее упираюсь головой в стену, а чтобы прекратить это, бьюсь об неё лбом.            — Хольт, прекрати!            Чьи-то мягкие руки обнимают меня, прижимая к себе с теплотой, а я с силой зажмуриваюсь вновь, но эти картинки не перестают вспыхивать перед моими глазами.            — Какого черта ты делаешь, Хольт? — голос Райзена, я слышу его сквозь зов, и он кажется мне напуганным.            — Райзен? — я поднимаю на него глаза, а по моим щекам бегут слёзы, — он зовёт меня…            — Кто зовёт? О чем ты говоришь?            — Черный лес… он совсем не замолкает… — я говорю тихонько, искоса поглядывая в сторону черного леса, — меня не должно здесь быть, Райзен…            — Алиетт вернул тебя не для того, чтобы ты ушёл. Что ты такое говоришь?            — Райзен, он хочет, чтобы я вернулся… — я гляжу стеклянными глазами на черные шпили, а внутри меня пробирает от дрожи, — он очень хочет, чтобы я вернулся к нему.            — Нет… нет, нет, нет… Алиетт вернул тебя по воле черного леса…            — Кажется… ты знаешь, к-кажется, черный лес передумал… правда…           Райзен крепче сжимает мои плечи, невольно тоже оборачивается в сторону черного леса, а между нами повисает эта странная пауза. А затем он снова смотрит в мои глаза и добавляет:            — Ты не можешь его слышать, Хольт. Черный лес не говорит.            — Но с тобой же он говорил…            — О чем ты?            — Когда я был совсем мал, он говорил с тобой. Помнишь? Ты помнишь это? Мы сидели у полей сорго, и ты рассказывал, что черный лес говорит с тобой.            — Как ты можешь это помнить? То была жизнь другого Хольта.            — Воспоминания пожирателей у меня в голове, как и боль, которую они забрали… я просто вижу в своей голове тот день… вижу, как тому Хольту было больно.                                                       — Хольт, я солгал тебе. Черный лес со мной не говорил. Черный лес ни с кем не говорит. Черный лес этого не умеет. Я вообще не уверен, что он живой, если честно.            — Что? Но почему ты…            — Почему я солгал?            — Да. Зачем?            — Потому что тогда нам обоим нужна была эта ложь, — Райзен мягко улыбается мне, поглаживая мою щеку большим пальцем, — прости.            — Но сейчас… я его слышу… по-настоящему слышу.            — Ты просто сходишь с ума от голода и истощения, Хольт. Черный лес не говорит с тобой. Он никогда не говорил ни с кем из нас.            — Что? — я смотрю в лицо Райзена и совсем ничего не понимаю.            — Тебе нужно отдохнуть, слышишь? Пойдём со мной…            Райзен мягко притягивает меня к себе, обнимая за плечи, а затем я ощущаю, как его губы касаются моего уха, а после что-то терпкое и сладкое наполняет меня с головой. Мои глаза закрываются сами собой, а голова становится такой тяжёлой, что невольно валится на грудь Райзена. Мои пальцы утопают в его длинных волосах, ноги подкашиваются, а тело становится ватным. Его голос звучит отголосками внутри меня, и я тону в этой бездне.            — Я боюсь, что он может уйти. Ему совсем нездоровится, настоятель… — далекие голоса Райзена и настоятеля Алиетта доносятся до меня и кажутся едва слышными, звучащими словно через пелену.            — Нужно его запереть. Здесь необходимо заколотить окна. Никто не должен уйти в черный лес.            — Полностью поддерживаю, я не потеряю его снова, — голос Сиэна, кажется, он тоже здесь. Я пытаюсь открыть глаза, но у меня совершенно ничего не выходит, веки настолько тяжелые.            — Хольт уже однажды покончил с собой. Он может повторить это снова.            Покончил с собой? Так вот, как я потерял свою прошлую жизнь. Зачем я сделал это? Что побудило так поступить прошлого Хольта?            — Отсюда нужно вынести всё лишнее, всё, чем он может пораниться.            Спустя время я слышу грохот, такой, будто мебель таскают. Стук, как-будто что-то упало и скрежет. Я слышу их голоса, но не могу никак открыть глаза. Я всё ещё кручу мысль о том, что прошлый Хольт покончил с собой и пытаюсь выудить хоть какие-то воспоминания об этом из своей больной головы.            На своём языке я ощущаю лишь слёзы своего отца, слёзы горечи, слёзы отчаяния. Я вижу короткую вспышку его глазами, вижу, как он смотрит в мертвое лицо Халена. Яркий свет и снова вспышка. Перед моими глазами встаёт образ рыдающего Райзена и почему-то гневный взгляд Сиэна. Лица плачущих жителей «Свободы», кричащих от горя, обезумевших от безысходности, заплаканные и сломленные. Они вскакивают вспышками в моей голове и тут же затухают. Снова и снова. Лица чьих-то умирающих детей, лица моих собственных родителей, потерявших моих сестер, прощальный стол. Я вижу не меняющийся прощальный стол, и то с какой скоростью меняются на нём тела ушедших. Обнажённые, бледные и холодные, с кроваво-красными дырами в головах, остывшие и несчастные. У себя во рту я ощущаю привкус слёз Грана, его неутолимая тоска, влюбленный взгляд Райзена. Вспышками в моей голове загораются воспоминания о замученных у расстрельной стены жителях, отчего-то я вижу их глазами лицо Сиэна, то, как он забирает у них жизни, как калечит их всех. Их криком наполняется моя голова и снова начинает гудеть. Я зажмуриваюсь добела и вижу новые вспышки, своей кожей, кажется, я ощущаю то, с какой силой меня колотит Сиэн. Его глаза глядят на меня с ненавистью и злобой. Выражение его лица выглядит разъяренным, а его кулаки проникают в меня с хрустом. Почему он так зол на меня?            Ещё вспышка и я слышу их голоса, голоса всех тех, кто ушёл на ту сторону. Отчего-то я слышу голос Грана, он рассказывает о первых Нойманнах, а его тело переполняет боль. Я слышу плач Райзена, и почему-то вижу его глазами Грана. Его лицо кажется таким убитым, что внутри всё сжимается. Я вижу лица своих родителей, я слышу их плач, слышу мамин крик, когда она смотрит на прощальный стол, на своих мертвых детей, моих братьев и сестер и внутри неё самой всё тоже медленно умирает. Я вновь слышу крик Сиэна, полный ненависти, полный злобы. Я вижу короткими яркими вспышками его налитые злобой глаза. Я слышу, как он кричит, что я забрал у него всё. Что именно я у него забрал?            Я сдавливаю пальцами виски и пытаюсь рассмотреть новые вспышки, а они мельтешат перед моими глазами, словно в калейдоскопе. Я вижу отдельные фрагменты, лица жителей, из слёзы, скорбь и боль, пасмурное небо, дотлевшие костры и слёзы, рыдающих детей и пустые, холодные дома. Я вижу голод, я чувствую голод. Кровь, боль и гнев, кажется, словно в моей голове не осталось ничего светлого. От боли, кажется, она вот-вот лопнет, а я продолжаю стискивать зубы и смотреть на маленькие короткие вспышки. На одной из них я вижу свои окровавленные руки, я хватаюсь за разорванное горло и задыхаюсь от ужаса, мой крик и на крик-то не похож. Я вижу стоящего перед собой, побледневшего от страха, Райзена с ружьём в руках. Он убил меня? Зачем он убил меня? Я слышу лишь свой крик и их лица, лица всех собравшихся. Раздавшийся грохот лишает меня слуха, а я не ощущаю ничего, кроме холода. Что это было такое?            Я вижу их ненависть, вижу, как кто-то толкает меня в спину, слышу, что они обо мне говорят, чувствую, как у меня всё внутри горит от боли. Вижу лица своих родителей, такие молодые, они говорят о чем-то, что никто не должен знать. О чем они говорят? Ещё вспышка и я вижу лицо человека, похожего на моего деда, он рассказывает маленькому мальчику о том, что он должен хранить это в тайне. Маленький мальчик — мой отец, ещё совсем молодой. Что именно он сказал ему?            Я стискиваю виски до боли в голове и вижу новые вспышки. Я вижу женщину, одетую в холщовые лохмотья, за её спиной виднеется маленький городок, похожий на «Свободу», но в разы меньше, словно «Свобода» совсем молода. У неё рыжие волосы, как у моей прабабушки, она тычет в меня указательным пальцем, словно наставляя, и говорит: «Это твоя история, Леннарт, ты должен хорошенько запомнить её». Леннарт? Леннартом был мой дед.            Ещё вспышка и я вижу высокого мужчину с изумрудными глазами. Его глаза похожи на глаза семейства Нортхайм. Может, он — один из них? Он держит в своих руках моё лицо и говорит сурово: «Это мы сделали. Запомни это и передай другим». Моё сердце стучит от ужаса. Чьими глазами я на него смотрю?            За ней идёт следующая вспышка, яркая и короткая, дальше больше, снова лица, они говорят что-то невпопад, все эти люди. Старые и молодые, плачущие и напуганные. Эти воспоминания настолько старые, что я не узнаю даже внешний вид нашей «Свободы». Мой взгляд устремлён на палящее солнце, на простор, на юного паренька, сажающего саженцы. Он рыдает, а его слёзы на солнце блестят. Его глаза налиты слезами, а всхлипывая, он отчаянно говорит: «Не оставляйте меня одного». Кто этот парень?            — Хольт? Ты слышишь меня, Хольт? — голос Райзена проникает ко мне в голову, а затем я открываю глаза.            — Райзен? Куда делся этот парень?            — Какой парень? Здесь только мы с тобой, — Райзен поднимает глаза, озираясь взглядом по пустой, мрачной спальне. Отчего-то здесь заколочены окна и почти нет света, если не брать во внимание маленькую газовую лампу.            — Я видел что-то странное…            — Хольт, я принёс тебе немного еды.            — Я не хочу есть… я хочу знать…            — Знать что?            — Я видел твоих праматерей и праотцов, я видел «Свободу» совсем молодой, я… видел людей, жителей… они плакали… о, я Сиэна видел, он почему-то на меня кричал, он меня ударил…            — Хольт, о чем ты говоришь?            — Он меня ненавидел… за что он меня ненавидел?            — С чего ты взял?            — Я видел… я видел и тебя тоже… и Грана… и маму. Сиэн сказал, что я забрал у него всё. Что именно я у него забрал?           Райзен не отвечает мне ничего, лишь молча смотрит в моё лицо, а его собственное становится до боли печальным. Он прикасается ладонью к моему взмокшему лбу и, поджимая губы, говорит:            — Кажется, у тебя поднялась температура, Хольт.            — Что я забрал у него?            — Хольт, это был не ты. Это был прошлый Хольт. А то был прошлый Сиэн и это теперь не имеет уже никакого значения.            — Расскажи мне. То были наши с ним жизни. Расскажи мне, Райзен.            — Ты ведь знаешь, что я не могу. Такова воля черного леса.            — Пожалуйста, Райзен…            — Ты весь горишь, Хольт… — Райзен прикасается ладонью к моему покрасневшему лицу, к горячим рукам, смотрит на меня с тревогой, — я принесу воды.            — Лучше объясни мне всё! — я пытаюсь встать с постели и почти сразу же лечу вниз, а обернувшись, понимаю — на моей ноге цепь, — Райзен! Что за черт!?            — Поверь мне, так будет лучше.            — Какого черта вы делаете!? Я не хочу здесь оставаться! — я озираюсь по сторонам, и мой взгляд упирается в глухую, крошечную спальню, абсолютно пустую. Здесь нет ничего, кроме моей постели, а моё сердце начинает заходиться от паники, — Райзен, выпусти меня! Меня зовёт черный лес! Райзен!            Мой крик раскатистым грохотом проносится по коридору, по маленькой пустой спальне, а Райзен, стоящий в дверях с миской воды, лишь смотрит на меня тем же придавленным, тоскливым взглядом и, мотая головой, говорит:            — Я не дам тебе уйти. Прости.            — Я должен вернуться к нему! Ты что, спятил!? Он меня зовёт!            Райзен ставит миску с водой на пол, а затем приближается ко мне, обнимает меня за плечи и, склоняясь над моим ухом, произносит мягко и сладко:            — Забудь о зове черного леса. Сейчас же.            — Что ты такое говоришь, Райзен?            — Черт… серьезно? — он смотрит на меня недоумённо.            — Ты не понимаешь, я должен к нему вернуться!            — Тебе нужно немного поспать, Хольт. Сейчас, — его мягкий, обволакивающий голос снова наполняет меня собой, и я вновь проваливаюсь во тьму.            Мне снится его лицо. Лицо этого паренька сажающего саженцы, большие, наполненные слезами глаза, а он роет землю и повторяет снова и снова: «Не оставляйте меня одного». «Не оставляйте меня одного». Кто же он такой? И почему воспоминания о нём есть в моей голове?            Ночью я просыпаюсь от зова черного леса. Кажется, словно он проникает сквозь заколоченные окна, проникает прямиком мне под кожу так, что я ощущаю его буквально физически. Я пытаюсь вырваться из цепей, но у меня ни черта не выходит. Как они, черт возьми, могли со мной так поступить? Я дёргаю колодку, а она болезненно натирает мне ногу, и, не добившись успеха, меня раздирает крик. Я колочу в стены, кричу, что есть сил, пытаясь заглушить в себе голос черного леса, но в ответ я не слышу ничего, кроме тишины. А затем он снова начинает зудеть, его голос, скрежещущий, зазывающий, требовательный, а я затыкаю уши, но едва ли это помогает.            Эта проклятая ночь кажется мне бесконечной, ведь он не затихает ни на секунду. В какой-то момент я начинаю раздирать ногтями уши, но его голос всё равно продолжает звучать. А закрывая глаза, я снова вижу вспышки. Множество разноцветных вспышек, перемешанных во времени и по содержанию, словно я смотрю сотни, тысячи воспоминаний одновременно и это тоже сводит меня с ума.            — Ты должен поесть, Хольт, — Райзен стоит в дверях, в его руках деревянная миска. Я озираюсь по сторонам, но не понимаю, какое сейчас время суток.            — Вы должны меня отпустить, Райзен.            — Возьми это, тебе нужно есть, — Райзен протягивает мне миску, а я не свожу глаз с его лица. Я вижу в нём сожаление, стыд.            — Я отказываюсь.            — Что?            — Я не буду есть, пока вы не выпустите меня отсюда.            — Чтобы ты ушёл?            — Я должен.            — Ты должен поесть, — Райзен говорит настойчиво, но своё решение я уже принял.            — Нет! Нет! НЕТ, БЛЯДЬ! Не хотите выпускать меня, я уйду сам! Я устал! Я чертовски устал! Я не вижу во всём этом смысла! Я должен к нему вернуться! — мой крик заполняет крошечную спальню, убитый и раздавленный, а эта истерика начинает подниматься во мне всё сильнее. Лязгая цепью, я кричу ему, что есть сил, а Райзен закрывает глаза, пытаясь унять дыхание. Из-за голоса черного леса я не слышу своего собственного крика, а из-за вновь возникающих вспышек, я не вижу даже лица Райзена. Я с силой затыкаю уши и зажмуриваюсь, а мою голову разрывает от боли, — я не могу так больше! Я нужен ему! Дай мне уйти, умоляю, Райзен!            Меня не слышит никто из оставшихся в живых. Раз за разом Райзен приходит в мою спальню, приносит мне еду, а я всякий раз отказываюсь и не перестаю на него кричать. Я знаю, он этого не заслужил, я вижу, как внутри он борется с этой жуткой болью, всякий раз, когда смотрит на меня. Я вижу, как ему тяжело. Как тяжело всем им. Но я не могу здесь остаться.            — Хольт, ты будешь есть, — Сиэн говорит это твёрдо и садится напротив меня.            — Я отказываюсь, я уже сказал.            — Это не ёбаная просьба. Ты меня достал! Либо ты сейчас сожрёшь это, либо я затолкаю это тебе в глотку. Выбирай! — Сиэн ставит передо мной миску с вываренным мясом из банки, а я, ничуть не сомневаясь в своём решении, отодвигаю её в сторону.            — Ты хорошо подумал?            — Определенно.            — Что ж… ладно… ты сам нарвался, — недолго думая, Сиэн хватает меня за волосы и с силой тащит на себя. Я упираюсь в него руками, а он небрежно хватает меня за лицо и сдавливает пальцами мою челюсть. Загребает рукой вываренное мясо и пытается насильно запихнуть мне его в рот.            — Прекрати! Сиэн! Ты спятил!            — Лучше не зли меня и открой рот, Хольт, — он наваливается на меня всем своим весом, придавливая к постели.            — Я не буду! Не буду!            — Мне насрать, ясно тебе!? Ты сожрёшь это! — сначала я слышу его крик, а затем ощущаю удар по лицу, такой сильный, что у меня в голове звенит. А затем я чувствую, как он раздвигает мою челюсть и запихивает в рот вываренное мясо, после чего наваливается и с силой затыкает мне рот и нос, — глотай, блядь!            — Мгм… м… — я цепляюсь за его руки, а он держит меня мертвой хваткой. Сиэн сильный, бороться с ним сложно, учитывая, что я в разы меньше. Он заламывает мои руки одной своей рукой, а вторую придавливает к моему лицу. Всё, что я могу делать, это давиться и скулить. В конце концов, он запихивает в меня ещё горсть мясной, перетёртой субстанции, а я, давясь, вновь глотаю.            — Ты не заставишь меня жить… — я гляжу на него зарёванными, покрасневшими глазами, униженный, перепачканный в мясе и озлобленный, во мне кипит чертова ярость, а я даже сделать ни черта не могу.            — Да неужели? Я кого хочешь могу заставить сделать всё, что угодно, лисёнок. Тебе ли не знать.            — Почему ты не хочешь уйти со мной, Сиэн?            — Потому что черный лес меня не простит. Потому что моё место здесь.            — Разве он не зовёт тебя?            — Я думаю, что ты просто сходишь с ума, Хольт. И так думаю не только я.            Они думают, что я спятил. Он смотрит на меня, как на душевнобольного, с этой приторной жалостью, взглядом, каким смотрят лишь на больных, безнадёжных людей. От этого становится так тошно, что от накрывающего меня гнева, я кричу:            — Ты оставил меня! — я говорю это, когда Сиэн выходит из спальни, а слыша это, он застывает в дверях и, обернувшись, говорит:            — Если бы я тебя оставил, я бы не стал тебя держать.             От истерики и голода воспоминания прошлых пожирателей во мне начинают снова вспыхивать в моей голове с новой силой. Такой силой, что я лежу на постели, закатив глаза, едва способный двигаться. Они вспыхивают раз за разом. Яркие, болезненные, словно обжигающие вспышки. На одной из них я вижу, как мои руки полыхают в огне, как всё моё тело охвачено огнём. Эти вспышки кажутся мне такими реальными, что я пытаюсь стряхнуть его с себя. Я машу руками, как сумасшедший, а этот огонь разгорается всё сильнее, перекидываясь на голову. Я ощущаю даже этот жуткий запах своих палёных волос, и меня пробирает дрожь. А затем я вижу лицо Райзена, он смотрит прямо в мои глаза таким влюблённым взглядом, таким ласковым, а я смотрю на него через влажную пелену залитых слезами глаз и нежно целую, словно в последний раз. Чьими глазами я на него смотрю? Грана?            Одна вспышка затухает и загорается новая. На ней я вижу лицо Марны, лицо, охваченное болью и ужасом, она кричит и держится за ногу, а моя голова настолько переполнена страхом, что я даже не могу пошевелиться. Её колено раздроблено, а подняв голову, я вижу Сиэна, уткнувшего ей в голову дуло ружья. Я вижу суд трёх жён. Кровь на светлых ладонях. Крик Сиэна кажется оглушающим. Он дребезжит в помещении зала, но ему никто не сочувствует. Ещё вспышка и я вижу, как люди охваченные огнём колотят в запертые амбарные двери, кто все эти люди? Озираясь по сторонам, я вижу молодую «Свободу», совсем ещё молодую. Это первые Нойманны? В то время они сожгли большую часть людей, чтобы освободить их. За это нас будут ненавидеть все следующие поколения жителей «Свободы».            Снова вспышка и я вижу рыдающего паренька, того самого, который сажал саженцы. На его лице я по-прежнему вижу лишь ужас и отчаяние, он стоит на коленях и умоляет: «Не оставляйте меня одного». Чьими глазами я на него смотрю? Кого-то из Нойманнов? Толпа, окружившая его, кричит ему в ответ: «Ты больше не достоин “Свободы”»! Его изгнали? Но за что?            В следующее мгновение я вижу маленькую, душную комнату глазами ребенка. Его живот сводит от боли, а он рвёт кровью и ягодами, от ужаса он елозит влажными, перепачканными в рвоте руками по полу, кричит, плачет, а его глаза залиты слезами. В отражении зеркала я вижу то, как он лежит на полу, как от боли раздирает маленькими пальчиками деревянный пол. У него большие заплаканные зеленые глаза и светлые волосы. Это маленький Сиэн, совсем кроха. Эта вспышка исчезает так же внезапно, как и появилась, а сразу же после я вижу, как герр Рауд — отец Райзена и Сиэна смотрит на меня, рыдая. В его руках ружье. Он расстрельщик? Когда это было? Чьими глазами я на него смотрю? Его отец, стискивая зубы, рыдает и говорит: «Встретимся во второй жизни, Райзен», а я в это время чувствую такую огромную душевную боль, что едва ли могу с ней совладать. Во мне столько сожаления, что кажется, будто я вот-вот взорвусь. Как же мне жаль.              Следующая вспышка и я больше не вижу его лица. Теперь перед моими глазами предстаёт лицо Сиэна, такое же разгневанное, как и в прошлый раз. Он так отчаянно кричит о том, как ненавидит меня, что его голос буквально раздирает мой слух. А затем я слышу, как он кричит, что это я убил его семью, и по моей коже бежит мороз. Я крепче зажмуриваюсь, чтобы выкинуть это воспоминание из своей головы, но оно становится лишь сильнее, яснее, ярче. Он оскорбляет меня, он кричит на меня, он бьёт меня, ненавидит и не перестаёт смотреть, как на чудовище, а всё, что я могу, это защищаться от его ударов и дышать, дышать, так глубоко, как только могу, пока этот ужас не задушил меня собой. Я забрал его семью. Зачем я это сделал?            Райзен был прав, нас никогда не связывало ничего, кроме ненависти. Сиэн просто о ней забыл, когда вернулся, а я нагло вклинился в его жизнь, хотя не должен был. Эта мысль заставляет меня согнуться вдвое и рыдать, как чертов сумасшедший. Никакого «нашего» прошлого никогда не было. А если так, то ради чего я вообще здесь? Нас почти не осталось, ради чего я вообще пробую жить?            — Ты нужен мне, лисёнок, — голос Сиэна звучит тихо и безнадёжно. Когда я открываю глаза, я вижу его сидящим на моей постели. Это, в самом деле, сидит он или это одна из моих вспышек?            — Сиэн? Ты, правда, здесь?            — Я здесь… — Сиэн берёт меня за руку, мягко поглаживая мои пальцы, — наверняка тебе здесь очень одиноко. Ты думаешь, что мы поступаем жестоко, но это не так… для «Свободы» сейчас важна каждая жизнь и твоя не исключение. В конце концов, ты наш пожиратель, ты необходим «Свободе». Почему ты не хочешь это понять?            — Потому что моё предназначение здесь закончено. Я должен вернуться в черный лес. Ни ты, ни все они, ни черта не понимаете… Может, черный лес поступает с вами как раз из-за этого? Из-за того, что вы не отпускаете меня?            — Хольт… черт… прекрати это… ты мне нужен здесь, ты нужен здесь нам…            — Ты знаешь… знаешь, как потерял свою прошлую жизнь, Сиэн? — я спрашиваю шепотом, озираясь по сторонам, а Сиэн останавливает на мне свой взгляд, а после очень долгой паузы, спрашивает:            — И как же?            — Я убил твою жену и твоего ребенка, а ты не смог с этим справиться. В то время ты много с чем не смог справиться. Ты сжёг дом моей семьи. В том пожаре сгорела моя мать и маленький Хорн. Когда ты вернулся с той стороны, ты этого совершенно не помнил, а моё лицо отчего-то казалось тебе таким знакомым, и это чувство чего-то знакомого ты ошибочно принял за нашу с тобой близость. Но мы никогда не были близки, Сиэн, а ненависть это единственное, что нас всегда связывало.            — Откуда ты…            — Я видел это глазами прошлых пожирателей.            — Зачем ты это сделал, Хольт?            — У меня не было умысла, Сиэн… наверняка, их жизни унесла моя беда, на том празднике. Мне не стоило дарить ей тот подарок.            — На каком ещё празднике? Что за подарок? О чем ты говоришь?            — Я говорю о вашей с Каей годовщине и своём плетённом кролике. Я не знал, я не хотел, чтобы всё так вышло…            — Какой нахуй плетённый кролик? — Сиэн не сводит с меня глаз, а его взгляд кажется мне ошарашенным.            — Мой подарок для Каи.            — Нахуя ты тогда ей его подарил? Я не понимаю.            — Райзен сказал, что подарок её порадует. Мы не знали, что всё так обернётся, честно, Сиэн…            — Райзен?            — Он пригласил меня на праздник. Единственный в «Свободе», кому не было на меня плевать. Моя родная душа.            — Райзен… — Сиэн повторяет вслух, прищуривается, словно что-то обдумывая, а затем медленно переводит на меня взгляд и говорит шепотом: — он тебя использовал.            — Что ты сказал?            — Вот, что произошло тогда… — Сиэн кивает головой, словно всё, наконец, поняв, а я, кажется, до сих пор ничего не понимаю.            — Что ты имеешь в виду?            Взгляд Сиэна уставился в стену, он раздирает ногтями свои пальцы, а его дыхание, кажется, замерло. В спальне повисает эта жуткая тишина, я слышу лишь биение своего сердца. А может, я слышу биение сердца Сиэна? По его лицу скатывается одинокая слеза, падая ему на руку, а он, наконец, шепчет, сломлено и сломано:            — Райзен разрушил все мои ёбаные жизни.