Эхо Свободы

«Райзен»

           — Ты был маленькой маминой диковинкой, которую она так упорно прятала от меня, ото всех нас, от лишних глаз. До семи лет о тебе не знал никто во всей «Свободе». Никто не приносил подарки на твоё рождение, никто не поздравлял нашу маму с твоим появлением на свет, никому и в голову не приходило то, что на протяжении семи лет она прятала тебя за стенами нашего дома. Ты словно одновременно и существовал, и нет. Ты будто существовал только в сознании семьи Нортхайм, под крышей нашего общего дома. Маленькая, глухая, крошечная комната тогда была всем твоим миром, а ты даже и не представлял себе, что есть какой-то иной, другой мир. Щель в двери — единственное, что связывало нас с тобой на протяжении всей твоей жизни на тот момент. Любой бы сказал, что это жестоко, так обращаться с тобой, прятать тебя ото всех, словно ты вещь, словно ты не достоин голубого неба и частички «Свободы». Если мама слишком боялась того, что однажды мы с тобой увидим друг друга, то настоятель Йен боялся иного — того, что все узнают его маленький секрет. Вероятно, эти двое и не собирались тебя выпускать. Они готовы были держать себя взаперти всю твою жизнь. Представь только, провести всю жизнь в этих четырех стенах, не видя неба, не видя солнца, не видя жизни.            — Я не понимаю, к чему ты ведёшь, блядь! Я спросил тебя о другом, Райзен! — Сиэн стучит по столу и грохот этот раздаётся по всему посмертному залу, в котором мы находимся лишь вдвоём. Его глаза глядят на меня с ненавистью, с огнём, который готов сжечь меня в любую секунду. Он зал. Он всё знает.            — Ты хоть представляешь, как я желал тебя увидеть? Все эти семь лет. Хотя бы одним глазком. Моего маленького, младшего брата. До тебя у меня не было никого, кроме папы. Как только я узнал о твоём существовании, мой мир… ожил, понимаешь?            — Я нихуя не понимаю, Райзен…            — Я смотрел на дверь в твою спальню, но не мог за неё пробраться. Ты был для меня недосягаемым, таким далёким, словно ты был одновременно так близко и так далеко. Ты был так нужен мне… так нужен… — я говорю об этом придавлено, будто переживаю всё вновь, — моя тоска по тебе была такой огромной, что даже Хольт не смог забрать её целиком. Моя тоска по тебе толкала меня на жуткие вещи…            — О чем ты говоришь?           — Я хотел вытащить тебя оттуда. Хотел вытащить тебя из этой маленькой клетки, Сиэн. Твою первую жизнь я забрал, чтобы вытащить тебя из этих стен, я не желал тебе зла, поверь…            — Ты… ты забрал мою первую жизнь?            — Я освободил тебя ценой одной твоей жизни и поплатился за неё своей.            — Почему ты помнишь это?            — Потому что даже на той стороне я не смог тебя забыть. Даже после смерти я не смог тебя забыть. А вернувшись, я всё равно не мог до тебя добраться. Ты всю жизнь был для меня настолько недосягаемым, что, сколько бы я за тобой не бежал, я не мог тебя догнать. Мне постоянно что-то мешало — мама, твоя смерть и то, что ты уже ничего не помнил, затем твоя новая семья, жена… ты постоянно был так далеко, а я был где-то за твоей спиной, я тянул к тебе руку и не мог до тебя добраться, словно, так и должно было быть. Словно, по-другому я с тобой быть не мог, — я прикасаюсь к ладони Сиэна, но он убирает от меня свою руку, отмахиваясь.            — Не прикасайся ко мне!            — Ничего не изменилось даже сейчас… — я киваю головой, а у меня в горле встает громадный ком, — я решил стать вторым солнцем, потому что считал, будто так я смогу компенсировать эту глубокую тоску по тебе. Будто жители залатают своей любовью мои душевные раны. Я считал, что если стану всеми любимым, то в моей жизни не останется места для отвержения. Меня полюбила вся «Свобода», а пустота у меня внутри стала в разы глубже, ведь никто из них не мог её утолить. Никто, кроме тебя, Сиэн. Ты был нужен мне. Так нужен…            — Поэтому ты решил убить мою беременную жену? — Сиэн спрашивает, а в его взгляде стоит гнев.            — Я не хотел причинять тебе боль. Я лишь хотел вернуть тебя.            — Ты забрал обе моих жизни, Райзен.            — И я сожалею о каждой из них, — я протягиваю руку и вновь прикасаюсь к его ладони, а в ответ зал наполняется звуком увесистого удара.            Моя щека горит от боли. Я прикасаюсь к ней своими ледяными пальцами, но не злюсь на Сиэна. Я это заслужил. Это и многое другое. Узнай он вообще всё и едва ли бы я сейчас сидел перед ним в живых. Сиэн никогда сам не простит мне мои тайны. Ни одну из них. В этом я уверен наверняка. Я поднимаю на него взгляд, и по привычке всё ещё думаю — простит ли он мне это, если я его снова заставлю? Я выуживал его прощение столько раз. Что мне мешает сделать это снова?            — Я совершенно не помню ничего из того, что ты говоришь, ни о первой жизни, ни о второй… я вообще ни черта не помню из того, что было со мной прошлым, но… ты поступил с ним так жестоко… с прошлым Сиэном… когда он умирал, он простил тебя?            — Я не знаю, Сиэн.            — Он не простил тебя.            — Но ты можешь.            — Думаешь, я стану?            Мы смотрим друг на друга и эта чертова стена между нами растет. И чем больше я смотрю на него, тем сильнее мне хочется заставить его сделать это насильно, так, как я делал всегда, ведь Сиэн не способен на прощение. Сиэн способен лишь на ярость.            — Пожалуйста, Сиэн… — я договариваю одними губами, не говоря, не шепча, — не заставляй меня это делать.            — Я их не помню… — Сиэн говорит, пожимая плечами, а я сжимаю кулаки, сдерживая себя от того, чтобы схватить его за голову и снова заставить меня простить, как было всегда. Иногда мне кажется, что Сиэн не простил бы мне ни одну из моих тайн, — я не помню свою жену. Я удивлён, что она вообще у меня была… у такого, как я…            — Раньше ты был другим.            — Каким же?            — Любящим… отзывчивым… добрым парнем. Ты не был жестоким.            — Но я поступил жестоко… с тем же Хольтом, с его семьей, с твоей матерью…            — Потому лишь, что я вынудил тебя. Ты не был плохим. Ты не был чудовищем, никогда им не был, Сиэн.            — Зачем ты это сделал, Райзен?            Его первую жизнь я забрал, потому что хотел дать ему свободу. А его вторую жизнь я забрал потому, что его свобода начала мне мешать, а мне так хотелось, чтобы в его маленьком мире был лишь я один.            — Ты знаешь зачем, — я шепчу, печально улыбаясь, а его взгляд на меня не меняется, всё так же наполненный отвращением.            — Ты самый эгоистичный, самый глубоко помешанный на себе ублюдок, которого мне только довелось видеть. Тебя вообще ничего не ебёт в этой жизни, кроме самого себя. «Свобода» — для всех нас это дом, а для тебя это просто площадка для самовосхваления, самолюбования, а все эти люди, её жители, ты же не воспринимаешь их никак иначе, чем просто средство для затыкания дыр в своей душе. Пф, душе, вот это ляпнул… она у тебя вообще есть?! — его голос гремит в стенах пустого зала, его лицо багровеет от гнева, Сиэн тычет в меня пальцем и не перестаёт кричать, глядя в мои глаза, а мне кажется, будто это конец. — Ты вытащил меня из ёбаной комнаты не потому, что хотел для меня свободы, ты сделал это, потому что просто хотел забрать меня себе, потому что ты не можешь жить без зрителей. Тебя любил весь город, а тебе всё было мало. Тебе не кажется, что тебе бы никогда не было бы достаточно их внимания, потому что такому, как ты, всегда мало?! Мамми была права, ты забрал у неё отца, потому что считал, что только ты достоин его внимания. Ты забрал у неё всё и всех. Ты забрал всех у меня, потому что ты единоличник, эгоист и срать на всех хотел! Держу пари, будь у меня больше жизней и ты бы спустил их все под ноль, чтобы потешить своё эго, не так ли!? Второе, блять, солнце! Тот, кому пришло в голову выдать тебе эту роль — круглый мудак!            Голос Сиэна разносится по всему залу, дребезжа и становясь лишь громче, он кричит, машет руками, я слышу, как дрожит его голос, как ему паршиво от этого осознания, как его жрёт обида, а он не переставая, задыхаясь от гнева, продолжает кричать:            — Только у тебя во всей «Свободе» было две семьи и всеобщая любовь, а тебе, блять, было мало! А Хольт, признай, тебе насрать на него, тебе важно, чтобы в твоей жизни был ещё один зритель, тот, кто будет смотреть на тебя, как на Бога, кто будет боготворить тебя, кто будет жить ради тебя. Ты хоть когда-нибудь чувствовал по отношению к нему хоть что-то чистое? Хоть что-то искреннее? Ты вообще на это способен? Признания в любви ты можешь говорить искренне лишь своему отражению в зеркале и никому больше, ведь так? — ненадолго его голос затихает, а я всё ещё слышу его эхо, бьющееся в углах зала. Сиэн делает глубокий вздох, пытаясь восстановить дыхание, после чего вновь окидывает меня этим взглядом полным отвращения, полным разочарования и продолжает: — ты забрал даже нашего настоятеля. Зачем ты это сделал? Он, правда, тебе дорог или ты просто забиваешь им свою очередную бездонную дыру? Можешь не отвечать, я знаю, что это так и есть. Все твои слова… хоть что-то вообще было правдой? Ты вообще, хоть когда-нибудь, хоть кому-нибудь в «Свободе» говорил правду?            Я молча слушаю его и возразить мне ничего, потому что всё так и есть. Оказывается, Сиэн всегда видел меня насквозь и что самое главное, всегда принимал меня таким.            — Во всей «Свободе» ты самое большое моё разочарование, Райзен. Самое большое. Не люди, оказавшиеся обычными ублюдками, не все те, кто бежал в черный лес, подвергая «Свободу» его гневу, не те, кто от безысходности убивал других, а ты. Ты, блядь. Потому что у них были причины быть такими, а у тебя нет. Ты просто эгоистичный сукин сын и у этого нет никаких причин! — Сиэн глядит в моё лицо и на его глаз наворачиваются слёзы, — я разочарован в тебе. Я полностью разочарован в тебе.            Голос Сиэна, наконец, затихает, а на зал опускается тишина. Тугая, тягучая, давящая тишина. В моей голове всё ещё звенит его голос и последняя сказанная им фраза. Моё сердце не колотится, кажется, будто оно остановилось. А мой мир… мой мир, кажется, давным-давно рухнул. Мы сидим молча, слыша лишь изредка врывающийся шум ветра. Я неустанно смотрю на него, а Сиэн больше не смотрит на меня, изредка шмыгая носом. Но он всё ещё здесь. Всё ещё здесь. Он даже не поднимает на меня глаз, будто меня здесь и нет вовсе. А когда пауза затягивается, Сиэн всё же, заговаривает, так и не подняв на меня взгляда:            — А знаешь, что самое паршивое, Райзен? Знаешь, что меня убивает больше всего?            — Что же?            — Что я всё равно продолжаю тебя любить, даже не смотря на всё это. Забери ты хоть все мои жизни, я буду тебя любить. Будто по-другому я просто не могу. И это убивает меня больше всего, потому что ты этого совсем не достоин.            Выходя из-за стола, я протягиваю к Сиэну руки и нежно прижимаю к себе, а он утыкается носом в мою шею, вновь всхлипывает, а мне кажется, будто я физически ощущаю его душевную боль. Его пальцы крепко впиваются в мою спину, а его руки прижимают меня к себе плотнее. Я ласково глажу его по волосам, мягко касаюсь губами его макушки, а Сиэн, поднимая голову и глядя мне в лицо, болезненно говорит:            — Заставь меня это простить, как наверняка делал всегда.            — Хорошо, — не сопротивляясь, я склоняюсь к его уху, едва заметно касаюсь его губами и говорю твёрдо, пока мой оживающий голос проникает в его голову: — ты простишь мне это. Сейчас же.            Я заглядываю в лицо Сиэна, а на нём растягивается эта любящая, родная улыбка. В его взгляде больше не мелькает гнев и отвращение, из его уст больше не вырывается злоба. Он вновь повторяет, что любит меня, а затем прикасается к моим губам и всё, будто становится, как и раньше. Но в душе я понимаю, что нет. Он прав. Я не достоин этого. Но я не могу его отпустить.            — Райзен, Сиэн! Вы должны это увидеть! — папочка врывается в посмертный зал, словно ураган. В его глазах стоит шок, на лице смятение, он показывает пальцем себе за спину и повторяет: — быстрее, за мной! Это невероятно!            — Что случилось?            — Идём же, Сиэн, ты будешь удивлён.            Мы идём за ним следом, а папа ведёт нас к старым полям. Он не рассказывает нам ничего, лишь говорит, что увидел надежду. Какую ещё надежду? Мы пробираемся сквозь кленовую поросль, через сорную траву, ступая по грязи, Сиэн схватил меня за руку и не отпускает, а я вижу впереди поле, наше поле, убитое морозами и увядшее в сухой траве.            — Посмотри сюда… — папа склоняется над землей и указывает взглядом. Мы с Сиэном садимся на корточки, и мой взгляд упирается в землю.            — Что… что это такое?            — Это росток… — папа говорит с восторгом и смеётся, — это росток картофеля.            — Как… как это возможно? — я протягиваю руку, прикасаясь кончиками пальцев к маленьким молодым зелёным листьям.            — Это что, картошка? — Сиэн склоняется над землей, затем смотрит на папу так, словно не верит в то, что видит, — это реально картошка?            — Да, всего лишь ростки, но… они вырастут… — папа окидывает взглядом картофельное поле, — посмотрите, он здесь не один.            Я поднимаю глаза, и передо мной открывается множество крошечных, зеленых молодых ростков, торчащих из земли. Совсем маленькие они колышутся на ветру, а где-то внутри у меня появляется надежда.            — Так вот чем ты занимался на полях… — Сиэн смотрит на папу с шоком, с радостью, с той же знакомой надеждой, которая сейчас была во всех нас.            — Твоя мама сохранила семена картофеля, надеясь, что однажды придёт тепло. Когда морозы спали, я попробовал засадить поле и вот… поверить не могу…            — Как скоро они вырастут? — я спрашиваю с опаской, а папа тоскливо опускает взгляд в землю, а спустя долгую паузу, говорит:            — Нужно ждать больше трёх месяцев.            — У нас нет этого времени…            — Банок с Каисой осталось дней на десять… мы просто не доживём, — Сиэн обречённо садится на землю, а наша едва вспыхнувшая надежда гаснет вновь.            — Я отдам вам свою жизнь, — я вызываюсь первым, ведь иного выхода нет, — у меня осталось две жизни. У вас будет почти месяц в запасе.            — А я отдам свою, чтобы вы жили, — папа говорит, не раздумывая, но мне совершенно не нравится этот вариант.            — Почему всё так? Почему мы всё ещё должны терять друг друга?            — Потому что другого выбора у нас нет. Вы будете жить, — папа обнимает нас обоих, с теплотой прижимая к себе, а я совершенно не готов его отпускать, — когда картофель созреет, всё наладится.            — Что, если морозы снова вернутся?            — Они не вернутся, Райзен.            — Почему ты в этом так уверен?            — Потому что они уже всех забрали.            — Думаете, у нас есть шанс? — Сиэн с надеждой смотрит на маленькие, зеленые ростки, а его глаза блестят.            — У нас есть шанс. Впервые с тех пор, как начался мор, — папа кивает головой, хлопая Сиэна по плечу, — и я расшибусь, но не дам вам его упустить.            — О, нужно сказать Хольту! Может тогда он выкинет из своей головы эти бредовые идеи об уходе. Что скажешь?            — Да, идём к нему.            Всё наше существование в «Свободе», кажется, в тот момент ощущалось иначе. Эти крошечные, зеленые ростки поселили в нас такую огромную надежду на будущее, что страх перед мором утих. Мы верили в этот шанс. В тот же вечер решено было урезать рацион ещё в половину, чтобы наверняка пережить голод. Вместо пяти унций мясной похлебки в день, мы съедали лишь половину. Мы умирали от голода, но мы были полны надежды. Новой надежды.            — Хольт! Хольт, у нас хорошие новости! — Сиэн радостно кричит, отпирает дверь в его спальню, а заходя внутрь, его лицо бледнеет от ужаса.            — Сиэн? В чем дело? — идя за ним следом, я гляжу ему через плечо, вглубь спальни Хольта, а моё разбитое сердце падает в пятки.            — Хольт…            Глухая, маленькая спальня под завязку набита запахом крови и пыли. Его побледневшее тело лежит, утопая в крови. Его аквамариновые глаза закатились так глубоко, что почти не видно радужки. Руки по запястья перепачканы в крови, как и вся его одежда. Мы заходим внутрь и эта тоска, поселившаяся здесь, кажется, обволакивает нас собой.            — Хольт… Хольт? — я склоняюсь над ним, прикасаясь к лицу, но его кожа отдаётся холодом на моих пальцах.            — Блять… я не верю, что он это сделал… черт… — Сиэн всматривается в его лицо, встаёт, снова садится, из раза в раз повторяя, — это мы его спровоцировали… не надо было с ним так… не надо было…            Первое, что бросается в глаза, глядя на Хольта, эта напрочь разбитая голова, а ещё огромное кровавое пятно на стене. Он умер от того, что сам же себе разбил голову. Он колотил ею до тех пор, пока та просто не треснула. На его лбу зияет огромная колотая рана, словно его голова раскололась надвое. Кровь залила его глаза, кровь залила здесь всё. А глядя на него, я задыхаюсь от сожаления. Мы не должны были его оставлять. Мы не должны были поступать с ним так. Не должны были.            — Я не верю, что это происходит с нами, — Сиэн обнимает меня, утыкаясь носом в моё плечо, а я не сдержавшись, утыкаюсь носом в него, и меня прорывает от крика.            В тот день мы нашли надежду и потеряли одного из нас. А самое паршивое было то, что умирать Хольту было и не обязательно, ведь у нас появился шанс на жизнь. Мы завернули его тело в белоснежный саван и вынесли из затхлой спальни. Как и всех прочих жителей «Свободы», мы положили его на прощальный стол, но отличие на сей раз было — сейчас его провожали люди, которые действительно его любили.            — Я всегда буду любить тебя, лисёнок… — Сиэн прикасается губами к его рукам, а слёзы скатываются по его щекам.            Папа с теплотой приобнимает меня, а я, утыкаясь носом в его плечо, снова не могу сдержаться. Ведь я Хольта знал так много лет. Мы прожили с ним не одну жизнь, и в каждой из них он был мне так дорог. Я вспоминаю его совсем маленьким, когда он подошёл ко мне, отвергнутый всеми, он не понимал, как устроен этот мир, не понимал людей вокруг, он тогда вообще мало, что понимал, и при этом он был самым мудрым, человеком, хранящим в себе все тайны этого места. Он испуганно смотрел на меня, думая, что я погоню его, как все прочие, а я решил рассказать ему то, как он умер. Почему я вообще решил рассказать ему именно это? Интересно, он помнил все свои смерти или же нет? А чужие? Когда он всех их ел, он переживал то, что чувствовали все они?           — Хольт больше не вернётся, попрощайтесь с ним, как должно, — настоятель Алиетт прикладывает ладони к его голове, накрытой саваном, после чего мягко целует в макушку.            — Ты был так похож на неё, малыш… — папа склоняется над его лицом, увешанным саваном и добавляет: — мы тебя любим, Хольт. Спи крепко.            Когда он говорит это, меня снова прорывает на слёзы, а в голову без конца лезут наши с ним общие воспоминания. Он всегда был таким маленьким, хрупким, всеми ненавидимым и несчастным, но он был до безумия сильным. Сильнее любого из нас. Почему он просто сдался? Черный лес и правда его вынудил или у него больше не осталось сил?            — Я люблю тебя, Хольт… — я шепчу ему на ухо, а затем, поднимая саван, касаюсь губами его губ, и мне снова хочется рыдать, — я не дам тебе уйти с этой болью. Позволите, настоятель?            — Что ты хочешь сделать? — Сиэн спрашивает, не понимая. Алиетт молча кивает, добавляя, как и всегда:            — Забери его бремя, Райзен.            Снимая саван, я склоняюсь над разбитой головой Хольта, наклоняюсь ближе к его лицу, высовываю язык и провожу им по зияющей ране. На моём языке сначала оседает привкус сладости, затем горечи, а затем, едва я успеваю вздохнуть, волна жгучей, нестерпимой боли накрывает меня собой, словно лавина, настолько огромная, что я не могу пошевелиться, настолько поглощающая, что я не могу вздохнуть, словно я оказался охвачен огнём.            — Райзен? Райзен, ты меня слышишь!? — голос Сиэна кажется мне таким далёким. Он близко, но я его совершенно не вижу. А вскоре перестаю слышать. Я ощущаю лишь боль, такую сильную, что всё моё тело цепенеет.            — Райзен?            Моё имя звучит, словно из-под земли, глухо и гулко, так далеко-далеко. А всё, что видел Хольт, всё, что он не мог разобрать и вспомнить — теперь вижу и я тоже, и поток чужих воспоминаний буквально сводит меня с ума.            — Райзен!            Лица Сиэна, моего отца и Алиетта смешиваются во что-то единое, а мои воспалённые глаза, наполненные слезами и кровью, закатываются в голубое небо. Моё тело тонет в этой боли, а я продолжаю глохнуть от своего собственного крика.            Я уже не слышу ничего. Я уже ничего не вижу. Я лишь ощущаю её, выжигающую, изъедающую меня, жгучую и бесконечную, оставляющую от меня, в конце концов, лишь пепелище.