Эхо Свободы

«Райзен»

           Они были крошечной колонией, когда вступили на новые земли. Все эти люди пришли сюда в поисках нового дома. В то время они были совсем немногочисленными. Не более нескольких десятков человек, замерзшие, голодные и изнурённые долгой дорогой, несущие на себе лишь всё самое необходимое, они озирались по сторонам, окидывая взглядом пустошь и понимая — они нашли свой новый дом.            С рассветом они вспахали землю, засеяли картофелем и пшеницей поля, возвели свой первый дом, общий дом, который каждый новый закат собирал их всех вместе под одной крышей. За ужином они брались за руки и благодарили новые земли за каждый прожитый день. Им было так тяжело. Но они были вместе.            Вскоре в новых землях появился зал для собраний, часовня, маленькая площадь, небольшая таверна, где люди отдыхали после заката. После прошедшего дня, наполненного тяжелой работой, они окидывали взглядом свой дом и улыбались. Это всё построили они и, глядя на это, они чувствовали, будто у них есть будущее. Свой новый дом они назвали «Свободой», потому что от горизонта до горизонта, куда ни брось взгляд, их окружали пустоши, широкие и просторные, буквально наполненные духом свободы и лихим ветром.            Первые Фрэдхеймы сумели открыть маленькую пекарню, они делали пресные лепёшки из воды, муки, фенхеля и чеснока, и кормили ими всю округу. Они мариновали тёрн и делали настойки из цветов и жители души не чаяли во вкусах, которые они создавали. Это стало их делом.            Первые Хольмгрены впервые вышли на сцену маленькой таверны, где жители собирались по вечерам и с тех пор каждый день измождённых трудом людей, был наполнен музыкой, был наполнен чем-то прекрасным. И музыка стала их делом.            Первые Малхёрны играли красивые свадьбы, подбирали имена новорожденным детям и так же красиво провожали их в последний путь. Ушедших жителей «Свободы» они украшали свежими алыми розами с золотыми шипами, накрывали саваном и уносили далеко от поселения, чтобы дух их навсегда оставался свободным в новых землях даже после ухода. И это стало их делом, потому как никто не мог управиться с ним лучше.            Первые Нойманны тяготели к свободе, к широтам и просторам. Они выходили из поселения, едва вставало солнце и уходили на поиск других поселений, на поиск ресурсов, торговых связей и других людей, ведь «Свобода» верила, если есть мы, значит, помимо нас есть и другие люди, нужно лишь их отыскать. И первые Нойманны прекрасно с этим справлялись, они были хорошими следопытами и отлично ориентировались в пространстве, они добывали новые ресурсы, приносили новые семена, новые специи, новые вкусы. Именно первые Нойманны нашли новые земли, ставшие для жителей «Свободой». И поиск иной свободы стал их делом, с которым никто не справлялся лучше.            Первые Нортхаймы писали правила, по которым жила «Свобода», они организовывали порядок, по которому жили люди. Именно они сдерживали хаос и панику. Они писали законы, они создавали традиции, они закладывали основы жизнедеятельности «Свободы» и строго следили за их выполнением. Именно первые Нортхаймы стали гарантом спокойствия и стабильности для всех прочих. Они были поощрением и наказанием. И это стало их делом, на которое никто из жителей не претендовал.            Следующим днём они построили амбар, и амбар этот пустовал, покуда не взошли всходы. Люди начали голодать, прямо как мы сейчас. Начать новую жизнь оказалось непросто. Совсем скоро их припасы подошли к концу. Они съели лошадь, что вспахивала их земли, они съели всё, что так или иначе, можно было съесть. Совсем скоро они начали терять надежду. И день за днём задавались вопросом: «А было ли у нас здесь будущее?» и «Правильно ли мы поступили, что выбрали эти земли своим новым домом?».            Так или иначе, их надежда таяла, пока один из жителей не пал жертвой нестерпимого голода. Остальные смотрели на него с ужасом. Никто не хотел закончить так же трагично, но каждый, кто стоял у его тела, понимал — это неизбежно.            С каждым днём голод превращал людей, некогда полных надежды на будущее, в загнанных, напуганных и отчаявшихся. С каждым новым днём их страх рос, а от надежды не оставалось ничего.            А затем, обезумев от голода, один из первых Нортхаймов — юный Ган Нортхайм перешёл грань. Он был первым, кто нарушил главное правило, которое сами же Нортхаймы и написали — о неприкосновенности смерти.            Потеряв от голода рассудок, он съел одного из жителей «Свободы». Того, который испустил дух накануне. Ган с жадностью вгрызался в его остывшее тело, он набивал рот его внутренностями, и в нём вновь загоралась жизнь. Юный Ган снова ощутил надежду. Он не жалел о содеянном в моменте, ведь понимал, что иного выбора «Свобода» ему не оставила.            Но жители его не простили. Они нашли юного Гана у тела, и ярости их не было предела. Они били его, они кричали на него, они оскорбляли его. Жители готовы были разорвать его в тот момент. И сделали бы это, не вмешайся старший Нортхайм. Ган, как и все прочие жители, оказался на суде перед честными, добропорядочными жителями «Свободы» и ни один из присутствующих не нашел в тот день ему оправдания. Решение стало единогласным и незамедлительным — изгнание. Изгнание, что подобно смерти.            На суде юный Ган рыдал и только повторял, что был голоден. Так голоден, что обезумел. Так голоден, что потерял рассудок. Так голоден, что буквально не понимал, что творит. Но жители остались непреклонны. С первым лучом восходящего солнца Гана Нортхайма изгнали из «Свободы».            А ещё спустя три рассвета жители «Свободы» вышли из своих домов, а поднимая головы, больше не видели горизонта. Со всех сторон «Свободу» окружали густые деревья с громадными стволами, будто стена и высокими-высокими шпилями, тянущимися, кажется, до самых небес. Отныне «Свободу» окружал черный лес — воплощение отчаяния ли, или воплощение ненависти юного Гана Нортхайма, люди не понимали. Но Ган вернулся. Теперь вместе со всеми остальными жителями, он стал заложником «Свободы».            Шокированные и не понимающие жители «Свободы» приняли черный лес за голодную галлюцинацию, но черный лес был реален. Теперь был реален. Ган Нортхайм, вернувшийся вновь, заявил, что теперь жители не смогут его изгнать, потому что больше никто не сможет покинуть «Свободу». Ни одно из ныне живущих и будущих поколений.            Жители не были с этим согласны и попытались преодолеть черный лес, однако, они ещё не знали, что преодолеть черный лес было невозможно. Ушедшие в его дебри жители исчезали в нём бесследно и в людях начала расти паника, неуёмная и безутешная, такая, что даже Нортхаймы не могли её усмирить.            Обуреваемые ужасом и гневом, жители приняли единственно верное, на их взгляд, решение — они повесили юного Гана, а задыхаясь в тугой петле, он напоследок им сказал: «Вам придётся меня съесть, иначе вы не выживете. Вам придётся поступить так же, как и я и простить себя за это».            Жители осуждали его за эти слова, они выкрикивали гадости, снедаемые злобой, но в душе, наверняка, каждый из них понимал, во многом Ган был прав.            И совсем скоро, время дало им это понять. Они смотрели на его тело, завёрнутое в саван, голодными глазами и лишь с отчаянием переглядывались. И во взгляде каждого из них читалось желание сделать это, но примириться с ним было так сложно.            «Если я приготовлю его, как ягнёнка, вы не заметите разницы. Он не будет похож на самого себя. Обещаю» — сказали первые Фрэдхеймы. Переглядываясь, жители не высказывали возражений, однако, каждый из них от стыда прятал свой взгляд, ведь так отвратительно было осознавать, что юный Ган был во всём прав. Им придётся простить себя за это, как простил себя он.            «Мы будем последовательны и цивилизованны. Это не убийство. Это трапеза. И за трапезой мы соберемся в общем зале и отдадим ему почести, как должно» — сказал старший Нортхайм и жителям проще было принять это, чем то, что они хладнокровно убили и съели себе подобного.            Первые Нортхаймы назвали трапезу посмертным раутом, названием изящным и по-своему торжественным, словно в нём был большой символизм, словно в нём была философия. Кроме того, людям было проще с этим мириться.            Первые Фрэдхеймы подали тело юного Гана с физалисом, перцем и травами. Собравшись за общим столом, жители смотрели в свои деревянные миски и совершенно не узнавали в содержимом юного Гана. Старший Нортхайм отведал его первым. Он положил кусок разваренного мяса себе на язык и произнёс шепотом: «Это вкусно».            В тот день юный Ган дал жителям «Свободы» шанс на жизнь и с тех пор больше никто не вспоминал его злым словом.            Житель «Свободы», ушедший в черный лес, так и не вернулся, ни в тот день, ни на следующий. И все прочие поняли — черный лес опасен. Нужно держаться от него подальше.            Когда жители умирали, первое время их пытались хоронить в земле, ведь нести к горизонту тела теперь было невозможно, потому что горизонта у них больше не было. И когда они делали это, всех их обуревало ощущение, будто черному лесу это не по нраву. Он колыхал своими длинными, высокими шпилями, шипел и буйствовал и мороз бежал по коже, когда жители видели это.            А на следующий день их земля начинала гнить, словно их тела отравляли саму почву. И вскоре первые Нортхаймы поняли — употреблять тела в пищу не выбор, а неизбежность. Даже не голодая, им приходилось их есть, и всем тогда казалось, будто юный Ган смеётся над ними свысока, ведь они судили его за то, чем будут заниматься теперь всю свою жизнь. Они и все будущие поколения «Свободы».            Общий зал теперь стал посмертным залом, а одр стал прощальным столом. Первым Фрэдхеймам пришлось отстроить разделочную для тел, отлить чугунные котлы, сделать колоды для мослов и построить кухню.            Свободолюбивые Нойманны утратили своё дело. Они утратили свою цель с появлением черного леса. Теперь каждый день они только и ходили к подножию и подолгу думали над тем, как его преодолеть. Но Нойманны не знали, что преодолеть его невозможно. Однако, продолжали верить. Они протягивали к нему руки, но не осмеливались сделать шаг вперёд.            Остальные жители не понимали, откуда черный лес взялся и почему он появился лишь сейчас. Они и не догадывались, что это юный Ган Нортхайм высадил его в день, когда его изгнали. Он так не хотел оставаться один, что не нашёл иного выхода. Следующие поколения говорят, что саженцы черного леса дал ему сам Святой Моэн — сила, оберегающая их, сила, сопровождающая их в дороге, пытаясь его таким образом защитить. Бремя Гана так никто и не забрал, а потому, насколько это правда, судить не представляется возможным. Но все последующие поколения в это искренне верили.            Отныне жители «Свободы» вынуждены были делить землю с черным лесом и жить под его тенью, считаясь с его желаниями и с его волей. Они делали ему подношения, зажигали красные свечи и старались заполучить его благосклонность, словно он был живым воплощением чего-то большего, чем просто лес.            Но больше всего сходили с ума первые Нойманны. Они утверждали, будто черный лес говорит с ними, будто он живой, будто он всё видит и слышит, даже в те моменты, когда они шепчутся. Жители не хотели этого принимать, но на всякий случай отворачивались от него в сторону, когда вели разговоры.            А спустя несколько рассветов на «Свободу» опустилось чудо — из черного леса вышел человек. Он был абсолютно нагим, но взгляд его был полон решимости. Он представился жителям, как первый настоятель, он сказал, что его звали — Гаст и что теперь он будет проводником между ними и черным лесом.            Надо ли говорить о том, что жители ничего не поняв, так и стояли, таращась на него, словно на диковинку?            Первый настоятель убедил людей в том, что черный лес живой и обладает своей волей, а к своду их правил добавились кое-какие ещё, одно из которых гласило — ни за что не ходить в черный лес.            И как это бывает обычно, чем строже был запрет — тем сильнее было желание его нарушить. Одержимые свободой Нойманны то и дело, смотрели в сторону черного леса, а затем распускали слухи о том, что он говорил с ними. Люди не знали настоятеля, но знали Нойманнов, а потому верить им стало проще, чем верить ему. Черный лес притягивал всех любопытных, очаровывал, манил.            А в один из дней, один из первых Нойманнов нарушил главный запрет — он ушёл в черный лес. Ушел и больше никогда не вернулся, а оставшиеся Нойманны считали, будто он обрёл настоящую свободу, в том первозданном её виде, которая когда-то существовала и в пределах их «Свободы».            Ответ первого настоятеля на действия Нойманнов не заставил себя долго ждать — по всему периметру «Свободы» он выстроил желтую линию, которую строго настрого запретил пересекать, в противном случае следовало наказание, исполнение которого первые Нортхаймы любезно взяли на себя. По воле первого настоятеля они вышибали мозги всем, кто посмел пересечь желтую линию и люди стали смотреть на них иначе.            Совсем скоро недалеко от часовни и амбаров первый настоятель возвёл стену и назвал её расстрельной. И поначалу на стену мог попасть любой, кто попытается уйти в черный лес. А затем правила начали распространяться и на другие проступки — убийства, грабежи, насилие. На расстрельную стену теперь можно было попасть за то, что раньше казалось обыденным. Первые Нортхаймы сносили людям головы, стоило настоятелю лишь отдать приказ. Со временем жители начали их опасаться, однако не бросили своих попыток приблизиться к черному лесу.            И тогда первый настоятель принял решение — он накажет жителей «Свободы», подарив им по три смерти. Теперь каждый, кто умирал в пределах «Свободы», спустя три рассвета возвращался обратно, не помня ничего о себе прошлом. Возвращения для многих живых стали шоком. Ещё три рассвета назад они ели их тела, а сегодня они вновь возвращались к ним обратно, и всё это казалось чем-то невероятным.            Настоятель счёл, будто смерть заставит жителей забыть о своих желаниях и начать жить заново. И во многом так оно и было. А вскоре настоятель запретил говорить о прошлом, чтобы жители не могли вернуться к своим старым привычкам и своим прежним желаниям. Отныне на расстрельную стену жители могли попасть и просто за разговоры.              Тем временем безумие Нойманнов росло с каждым днём, они все, как один только и делали, что говорили об уходе в черный лес. Только и делали, что смотрели на него, словно там была заветная дверь, ведущая их к настоящей свободе. За каждым общим ужином они только и повторяли, как здорово было бы уйти туда, ведь там свобода, там простор, там жизнь, а здесь — клетка, здесь мы заложники «Свободы», здесь мы ограничены. Люди смотрели на них с непониманием, но никто не изъявил желание ступить в черный лес вместе с ними, ведь все понимали, что за это бывает.            Над «Свободой» сгущались тучи, а в воздухе витало это странное ощущение чего-то грядущего. И неспроста.            Ведь однажды ночью, первые Нойманны решили осуществить свой план. Они заперли двери общего дома и устроили пожар. Охваченные огнём люди, полыхая, сгорали внутри. Первые Нойманны не пощадили даже детей. Они кричали, они выбивали окна и двери, обожженные и горящие, они выползали на улицу, а Нойманны, одержимые свободой не только для себя, но и для них, забивали их камнями, пытаясь унести с собой как можно больше жизней. Пытаясь, по их мнению, спасти, как можно больше жизней.            В ту ночь в «Свободе» воцарилось безумие. Первые Нойманны не слышали никого, даже настоятеля. Они вытаскивали обожженные, еле живые тела и тащили их в сторону черного леса, выкладывая штабелями. Всё ещё живых, они брали их за ноги и за руки и швыряли в черный лес, думая, что спасают. Они вытаскивали из горящего дома, догорающих, визжащих от боли детей, тащили их в сторону черного леса и поступали со всеми ними одинаково — они пытались даровать им свободу, о которой мечтали сами.            Воочию взирая весь ужас происходящего, другая часть первых Нойманнов отказалась подчиняться своим братьям и сёстрам. Одни спасались бегством, другие вооружались, третьи шли напролом, а оставшиеся помогали пострадавшим от пожара.            В ту ночь первые Нойманны унесли с собой жизни большей половины населения «Свободы», а оставшаяся часть ещё долго восстанавливалась после утраты. Выжившие в пожаре жители и первый настоятель навсегда заклеймили первых Нойманнов. Первый настоятель поклялся, что тяжесть совершённого ими проступка почувствуют на своей шкуре все поколения Нойманнов от первого до последнего. Он даровал им новое предназначение, самое неприглядное и самое мучительное, чтобы каждый из живущих тогда и сейчас в «Свободе» Нойманнов прочувствовал на себе весь его гнев. Они стали первыми пожирателями и бремя это будут вынуждены нести до последнего живущего Нойманна.            Такой была история наших праотцов и праматерей.            Я рассказал им её так, словно она пронеслась сквозь меня, словно я пережил её сам. А столпившиеся вокруг меня Сиэн, папа и Алиетт лишь глядели на меня и молчали, а переглянувшись, спросили:            — Что это было, Райзен?           — Наша история.            — В каком смысле «наша история»?            — Я видел её… вообще всё видел, глазами прошлых пожирателей, глазами прошлых Нойманнов, — я утираю влажные щеки и озираюсь по сторонам, но вокруг никого, лишь Сиэн, Алиетт и мой отец. Жителей не осталось, «Свободы» не осталось и от этого бросает в дрожь.            — Выходит Хольгерт был прав, обвиняя во всём нас, — отец говорит, словно в воздух, а затем садится на пень, потирая виски, — они все были заперты здесь из-за нас…            — Они не должны были поступать так с Ганом, — я добавляю с сожалением. Честно говоря, я не считаю его виноватым. Он поступил так лишь потому, что хотел выжить. Мы все сейчас поступаем так же.            — Это что получается… когда-то давно мы не ели друг друга? — Сиэн спрашивает об этом с недоумением, — они просто выбрасывали тела к горизонту? Что за безумие?            — Их жизнь отличалась от нашей, Сиэн.            — Постой, ты сказал, что первый настоятель наказал их тремя смертями.            — Всё так… всё это время у нас не было никаких трёх жизней. У нас есть только три смерти. Мы ничего заново не начинаем. Мы просто умираем, возвращаемся и доживаем свою единственную жизнь. Мы все смотрели на это под другим углом. И все они тоже. Ведь так проще смириться.            — Но мы возвращаемся с той стороны другими.            — Мы возвращаемся теми же, мы забываем лишь свою тягу к горизонту, забываем о мыслях, которые угрожают «Свободе» и её жителям. Нет никаких нас других. И никогда не было.            — Хочешь сказать, что вся наша жизнь это просто наказание за проступок Гана?            — Да, — я киваю, — так оно и есть. Вся наша жизнь, это всего лишь наказание. «Свобода» не наш дом, «Свобода» — наша клетка.            — И все наши предназначения тоже не играли никакой роли? — Сиэн спрашивает всё с тем же непониманием.            — Да… мы просто делали то, что делали все остальные до нас, потому что так было заведено всегда. Мы шли теми же путями, какими шли наши праотцы и праматери, потому что привыкли, потому что… так было спокойнее… в конце концов, потому что таковыми были наши традиции.            — Какая же это «Свобода»… — Сиэн спрашивает с ненавистью.            — Наша, — я отвечаю спокойно.            К вечеру мы подали тело Хольта к посмертному рауту, на котором собрались все мы — я, Сиэн, Алиетт и папа. Мы смотрели в свои деревянные миски и понимали — все эти долгие десятки, сотни лет есть их было вовсе не обязательно, не обязательно было идти путём наших праотцов и праматерей, не обязательно было следовать своему предназначению, не обязательно было всё, о чем нам рассказывали в детстве. Вся наша жизнь была не обязательна. С самого начала мы должны были отыскать свой путь, найти свою цель, жить ради своего смысла. «Свобода» оказалась для всех нас не только клеткой, но и нашим собственным ограничением, и приближаться к её закату с этой мыслью было отвратительнее всего.