Эхо Свободы

«Сиэн»

           Я смотрю на него глазами, полными слёз, а мой подбородок дрожит. Я делал это столько сотен раз, что довёл почти до автоматизма, но сейчас мои руки дрожали, а я не переставал до крови кусать свои губы, стискивать зубы и смотреть на него так, словно вижу его в последний раз.            — Пристрели меня, Сиэн, — Райзен говорит спокойно, глядя в моё лицо, — ты должен, Сиэн. Просто сделай это.            — Я не могу… — я мотаю головой, словно пытаясь выкинуть мысль об этом из головы. Словно мне не нужно вышибать мозги своему брату. Да, брату, даже если и не так, я не могу назвать его иначе.            — Сиэн, вы умрёте с голоду, если ты этого не сделаешь, а эта не последняя моя смерть. Я вернусь, и мы снова будем вместе, м?            — Что если ты не вспомнишь меня?            — Разве я могу тебя забыть? — Райзен гладит меня по волосам, прикасается ладонями к моим щекам, приближается к лицу и мягко целует меня в губы, а отрываясь, говорит: — я хочу, чтобы вы жили. Пристрели меня, Сиэн.            Я крепче сжимаю в заледеневших руках фамильное ружьё и делаю настолько глубокий вздох, что свистят лёгкие. Я не готов. Я не готов проститься с Райзеном, по крайней мере, не готов проститься с ним таким, какой он есть сейчас.            — Давай же, Сиэн. Сделай это, прошу. Вы должны есть.            — Черт… почему всё так…            — Через пару месяцев взойдёт картофель, вы должны продержаться, — Райзен говорит, мягко поглаживая мою руку, — чем быстрее ты это сделаешь, тем быстрее я вернусь.            — Надо позвать отца…            — Нет… не нужно, — Райзен одёргивает меня, — я не хочу, чтобы он снова видел меня таким. Не хочу видеть его таким… это ужасно… просто, знаешь, просто передай ему, что я его люблю, ладно? Что я его люблю…            — Обещай, что вернёшься прежним, Райзен?            — Ты же знаешь, что я не могу тебе это пообещать, — Райзен кладёт свои руки мне на плечи, медленно опускаясь передо мной на колени, а поднимая голову вверх, шепчет: — давай же, Сиэн.            Он прикасается к холодному прикладу фамильного ружья и направляет дуло себе в лоб, поднимает глаза вверх, в моё бледное от ужаса лицо и всё вокруг замирает. Ветер колышет цветы вереска, поднимает ввысь запахи земли и полевых трав и «Свобода» кажется такой умиротворенной, словно неживой.            — Нажми на спусковой крючок.            — Я люблю тебя, Райзен… — мой голос дрожит, мои руки трясутся, моё дыхание сбивается, словно на сильном морозе, а я безуспешно пытаюсь найти в себе силы нажать на спусковой крючок.            Мы не ели последнюю неделю, голод с каждым днём становится всё более невыносимым, Райзен прав, иного выбора у нас не осталось. Нужно продержаться до первого урожая и лишь тогда у нас будет шанс. Тогда, но не сейчас.            — Сиэн, прошу, сделай это.            — Не забывай меня, Райзен. Прошу, только не забывай меня, — я говорю это, и мой голос превращается во всхлип.            Райзен закрывает глаза, склоняет передо мной голову, я задерживаю дыхание, кладу палец на спусковой крючок, а затем, перебиваемый грохотом в ушах, в воздухе звучит выстрел.            Его бездыханное тело падает мне прямо под ноги, ружье выпадает у меня из рук, а я смотрю в его глаза, и они кажутся мне до сих пор живыми, такие блестящие, со стоящими в них слезами, а я невольно зову его по имени:            — Райзен? Ты слышишь меня? — я наклоняюсь над его телом, прикасаюсь к его бледному лицу и повторяю: — Райзен?            Но он мне больше не отвечает. Лишь умиротворённо смотрит в голубое небо, пока в его лбу зияет кровавая дыра. На звуки выстрела прибегает сначала отец, а затем и Алиетт.            — Что ты сделал?            — То, что должен был… он вернется через три рассвета…            — Райзен? — отец прижимает к себе его тело, елозит окровавленными руками по его бледному лицу, а глаза Райзена как были открыты, так и оставались, а я пытался смотреть куда угодно, лишь бы не на него. Сложно видеть его таким. Будто весь чертов мир внутри переворачивается.            — Мы должны с ним проститься, — голос Алиетта звучит скорбно. Всех нас в тот момент обуяла эта жгучая скорбь.            У прощального стола мы провожали его всей нашей маленькой семьей. Райзена окружали все, кто его до безумия любил, прямо, как он всегда мечтал. Он лежал на столе среди золотых, алых роз и лицо его, кажется, не было похоже на его собственное. Я держал в своих руках его ледяную руку и только повторял:            — Прошу, не забывай меня. Не забывай меня, Райзен, слышишь? — я прикасаюсь губами к его холодным губам и шепчу: — вернись прежним, умоляю.            Папа, подходя к ближе к его телу, поправляет его черные волосы, он заботливо убирает ему их за ухо, поглаживает его щеку, а лицо отца перекашивает от боли. Он знает, что Райзен вернётся, но, кажется, будто ему тяжелее всех терять его настоящего, терять его таким, каким он был, ведь они прожили вместе немало лет.            — Возвращайся скорее, Райзен. Мы все тебя ждём.            Настоятель Алиетт на ощупь находит руку Райзена, а стоя с ним рядом, его взгляд устремлен словно в пустоту. Он не отрывает слепого, мутного взгляда от тела Райзена, а по его щеке стекает одинокая слеза. Интересно, о чем он думает? Что он сейчас чувствует?            Настоятель с нежностью гладит Райзена по голове, а затем, наклоняясь, шепчет ему что-то на ухо, что именно, я не разбираю, но вижу, как Алиетт прикасается к его губам долгим, болезненным поцелуем. Интересно, настоятель Алиетт правда его любит? Райзен заставил его сделать это, как заставлял всех, или Алиетт, в самом деле, его полюбил? Настоятели вообще способны на это? Наш прежний знал лишь желание и ничего больше, старый ублюдок. Хотя мне на него злиться было не на что, ведь я здесь лишь благодаря его эгоизму. Но что до нынешнего, то он вызывал слишком много вопросов.            — Мы должны почтить его память на посмертном рауте, — голос настоятеля звучит жутко и гулко.            Кто займётся разделкой? Я вновь смотрю на тело Райзена, и внутри всё переворачивается к чертям. Невольно я кошусь на отца, и по взгляду его вижу, что у него духу не хватит это сделать. У него просто не хватит воли распотрошить своего любимого сына. Остаюсь я. Хватит ли её у меня?            — Я сделаю это, — не знаю, зачем, но я говорю это. Кто, если не я. В конце концов, мы все обязаны Райзену за этот шанс на жизнь.            Последние три долгих, голодных рассвета мы провели среди бессонницы, боли и безнадёги. Спать из-за жгучего голода почти не удавалось, а если и удавалось, то на сон это не особо похоже, скорее, на сиюминутное падение в пустоту, из которой ты, так или иначе, вырываешься с криком.            К полудню кухня Фрэдхеймов открывается вновь. Я растапливаю печи, разжигаю огонь, подготавливаю инструменты, широкие ножи, секач, топор. Внутри меня выворачивает наизнанку, а сердце то и дело к чертям выпрыгнет в любой момент.            Тело Райзена, остывшее и умиротворённое покоится на столе, а мне так тошно от мысли, что я его сейчас изуродую. Он ведь так красив, так до жути прекрасен, даже мертвый, что у меня пересыхает во рту, когда я беру в руки нож. Его длинные черные волосы спадают со стола, порывом ветра их колышет в разные стороны. Я накручиваю толстую прядь его волос на руку и срезаю их одну за другой. Они падают в корзину для отходов. Прохожусь по стриженным коротким волоскам огнём, а запах его горящих волос встаёт колом в моей глотке. Затем я беру ведро с мыльной водой и бережно омываю его тело, после просушиваю, а потом беру в руки секач и, стискивая зубы, вскрываю его грудную клетку. Я погружаю руки вовнутрь и извлекаю всё содержимое, откладываю всё в другую корзину, всё, как учила нас Каиса, а в голове у меня только и крутится мысль о том, забуду ли хоть когда-нибудь его образ, такой, каким вижу его сейчас. Хоть когда-нибудь я забуду это?            Словом говоря, к концу дня Райзен оставил после себя двадцать пять банок, посмертный раут и ощущение пустоты, жуткой, жгучей, бесконечной пустоты, какую, кажется, уже было ничем не заполнить. Мы вспоминали его светлым, всеми любимым и обожаемым, самым ярким жителем «Свободы», самым улыбчивым, дружелюбным и открытым миру. И что бы он ни делал, он всегда оставался нашим любимым вторым солнцем. Услышал бы засранец нас сейчас, наверняка бы зазнался.             — Что Вы сказали Райзену на прощальном столе, настоятель? Вы склонились над его ухом и прошептали ему… что именно Вы ему сказали?            — Я сказал ему, чтобы он шёл на свет красной свечи. В черном лесу легко заплутать.            — Думаете, он вернётся прежним, настоятель?            — Мы можем лишь надеяться на это.            — Райзен сказал, что первый настоятель появился в тот момент, когда появился и черный лес. Откуда он явился? Из-за горизонта?            — Всё так, — настоятель Алиетт отвечает лаконично, — из-за горизонта.            — Что это за горизонт такой? Как он выглядит? — спрашивая это, мне сложно представить его воочию, видя всю жизнь перед глазами огромные деревья, окружающие нас со всех сторон.            — Как бескрайние земли, растянувшиеся повсюду. Ты смотришь вдаль и не видишь им конца и края, а небо словно висит у тебя над головой, и ты можешь коснуться его рукой, настолько оно кажется близко… — настоятель говорит об этом с улыбкой и в улыбке его будто мелькает ностальгия.            — Вы видели его, настоятель?            — Когда-то давным-давно.            — Разве Вы были рождены не черным лесом? Разве Вы не провели всю свою жизнь в нём?            — То была моя иная жизнь, — настоятель Алиетт говорит об этом с той же улыбкой, а затем, обращая на меня слепой взглядом, добавляет: — эту же я подарил всем вам.            — Я не понимаю…            — Это и правда сложно понять, — настоятель с теплотой касается моих волос, проводя пальцами по всей длине, а затем говорит: — моя жизнь куда длиннее вашей. Я видел слишком много.            — Если это так, Вам не жаль умирать вместе с нами? Если бы Вы только видели, что осталось от нашей «Свободы», — я спрашиваю, окидывая некогда кипящую жизнью «Свободу» тоскливым взглядом, а настоятель, отворачиваясь, говорит едва слышно:            — Для меня это не будет концом.              — Что это значит?            — Я вернусь.            — Вернётесь куда?            — За горизонт.            — А что там? За горизонтом? — я спрашиваю осторожно, глядя на настоятеля, но его взгляд так и остаётся устремлённым в огромное окно на колышущиеся на ветру черные шпили. И лишь треск поленьев в камине нарушает эту густую тишину.            — Там мой дом.            — Расскажите мне о нём, настоятель? Ваш дом… какой он?            — Он другой. Абсолютно другой. Он не похож на ваш. И люди, живущие там тоже не похожи на вас.            — Другие люди? Выходит помимо нас, есть кто-то ещё?            — Всегда есть кто-то ещё, Сиэн.            — Для чего Вам так важно сохранить нам жизнь?            — Разве жизнь этого не стоит? — настоятель Алиетт спрашивает об этом с лёгкой улыбкой, словно это что-то само собой разумеющееся.            — Многие жизни не стоят ничего.            — Ты говоришь, как расстрельщик.            — Я и есть расстрельщик.            — Ты волен быть кем угодно, Сиэн. Теперь ты знаешь свою историю.            — Да, и я выбрал это. И будь у меня любой другой выбор, я бы всё равно сделал этот.            После каждого разговора с настоятелем, у меня возникало ещё больше вопросов, чем было изначально, и сколько бы он на них не отвечал, их не становилось меньше, словно сам он был одной большой загадкой, которую никто из нас не в силах был разгадать.            Спустя три рассвета, мы вышли к вересковой пустоши в ожидании. Отец, я и настоятель Алиетт, все мы стояли у подножия черного леса и ждали возвращения Райзена. Мы неотрывно глядели во тьму и ждали, затаив дыхание. Отец стоял, нервно покусывая губы, настоятель Алиетт полной грудью втягивал запах вересковых цветов и был совершенно спокоен, а внутри меня всё готово было разорваться от нетерпения. Когда же он вернётся? Вспомнит ли меня? Останется ли прежним?             Я, задирая глаза вверх, не видел ничего, кроме огромных стволов деревьев и длинных черных шпилей, достающих до небес. И стоя к нему так близко, это странное, запредельное ощущение буквально пронизывает тебя с головы до пят. Как Гану Нортхайму вообще удалось его высадить? Это правда, что сам Святой Моэн даровал ему саженцы? Как это вообще может быть возможно?             Стоя к нему слишком близко, внутри тебя невольно зажигается это необъяснимое желание шагнуть внутрь. Ты втягиваешь носом запах земли, хвои и сырости, прислушиваешься к этой мёртвой, загробной тишине, заглядываешь в беспроглядную тьму и всё внутри тебя ноет, зудит, словно просит сделать шаг.             — Вы тоже это ощущаете? — я оглядываюсь на отца, стоящего по правую руку от меня и вижу в его лице то же самое — желание, необъяснимое, сильное, сладкое.             — Там нет ничего, кроме тьмы. Не дайте ему себя провести, — голос настоятеля звучит сухо.             Каждая секунда у подножия черного леса кажется вечностью. Отгоняя от себя эти чертовы мысли, я жду рассвета. Настоятель Алиетт уставился слепым взглядом вглубь черного леса, но его лицо не выражает ничего, кроме ожидания.             Я вглядываюсь во тьму, и, кажется, будто она на меня смотрит. Я щурюсь, пытаясь в неё приглядеться и, кажется, будто она живая. Густая тьма, словно движется перед моими глазами, а далеко внутри я вижу блеск. Два крошечных блестящих огонька. Я делаю ещё полшага вперёд, и эти огоньки становятся ближе. Я задерживаю дыхание, пока огоньки приближаются ко мне, пока, в конце концов, не соединяются в единый силуэт и не становятся глазами моего брата, глядящими на меня из темноты.            А когда первый луч солнца касается земель «Свободы», из тьмы черного леса выходит светлый силуэт. Знакомый силуэт, любимый всеми нами, а я невольно делаю шаг ему навстречу и останавливаюсь.            На его лице играет радостная, счастливая улыбка. Он улыбается этому миру так широко, что я отсюда вижу его родные ямочки. А стоит ему едва оглядеться вокруг, едва окинуть «Свободу» взглядом, как выражение его лица в мгновение ока меняется. Улыбка медленно сползает с его лица, а взгляд кажется встревоженным. Райзен замедляет шаг, идя нам навстречу. Его босые ноги утопают в холодной грязи. Он окидывает медленным взглядом себя, свои перепачканные ноги, нас, а затем поворачивает голову назад, к черному лесу.            — Какого хрена он делает? — невольно моё дыхание замирает, а я по старой привычке крепче хватаюсь за ремень своего фамильного ружья, висящего у меня за спиной.            — Райзен! — отец выкрикивает его имя, но Райзен никак не реагирует. Его взгляд устремлён к черному лесу, а ещё мгновение спустя, он поворачивается к нему всем корпусом и делает шаг ему навстречу, словно не желая возвращаться в «Свободу».            — Райзен, вернись! Черт… — я кричу, и голос мой гремит по всей вересковой пустоши, а Райзен по-прежнему двигается в направлении черного леса, словно не слыша меня.            — Не дай ему уйти, Сиэн.            Не мешкая ни секунды, я хватаюсь за фамильное ружье, снимаю с предохранителя и почти не целясь, нажимаю на спусковой крючок в тот момент, когда Райзену остаётся лишь шаг до возврата на ту сторону. Глухой и громогласный выстрел гремит над пустошью, тело Райзена падает в грязь, а сразу после его криком здесь наполняется всё.            — Нужно его оттащить! Помогите!            Мы с отцом срываемся с места и бежим к нему, что есть сил. Райзен утопая руками в грязи, пытается доползти до черного леса, а я, подбегая, хватаю его за волосы и оттаскиваю оттуда, как можно дальше. Окровавленный и перепачканный он визжит каким-то жутким воем, то ли от боли, то ли от досады, что у него так и не получилось вернуться на ту сторону.            — Райзен! Ты слышишь меня? — я спрашиваю, пытаясь привести его в чувство, а он лишь кричит и отмахивается от меня так, словно я испортил всё.            — Райзен? О, черт, Святой Моэн… — перепуганный отец пытается руками заткнуть рану в его бедре, но оттуда лишь валит новая порция крови.            Лицо Райзена бледнеет с каждой секундой, а потемневшие глаза уставились на меня с ужасом. Его алые губы становятся бледными, как и его пальцы, а я окидываю взглядом его окровавленное тело, а в моей голове до сих пор звенит этот выстрел.            — Надо зажать его рану… — отец говорит, затыкая его рану куском своей рубашки, - он будет жить.            Я прижимаю свои ладони к рукам отца, удерживающего крупную стрелянную рану в его бедре, а Райзен уже и не сопротивляется. Он только скулит от боли, хватает ртом кислород и медленно протяжно стонет, теряя сознание.            — Он выживет, — заключает настоятель Алиетт, коснувшись ладонью его лба.            Я смотрел на свои липкие, окровавленные руки, а моё сердце грохотало. Райзен будет жить, его нужно лишь подлатать.            — Почему он пожелал вернуться в черный лес? — я никак не могу взять в толк.            — Потому что никто здесь не забрал его бремя.            — И что это значит, настоятель?            — Он чувствует всю ту боль, что забрал и не хочет к ней возвращаться. И винить его за это сложно.            — Но он нас вспомнил, как думаете?            — Я не знаю, Сиэн.            — Выходит, когда он придет в себя, он тоже попытается вернуться в черный лес?            — Наверняка.            — Значит… черт, значит, мы должны забрать его бремя.            — Это умеют лишь Нойманны.            — Но… кто тогда заберёт бремя последнего Нойманна?            — Никто, — настоятель говорит об этом спокойно.            — Как это никто? Разве это справедливо? Все поколения Нойманнов положили все свои жизни на то, чтобы каждый из когда-либо живущих в «Свободе» смог с покоем вернуться и с покоем уйти на ту сторону. Их ненавидели за это и презирали. А по итогу, они даже сами себе не смогли обеспечить покой? Разве это честно?            — Таково их наказание, Сиэн. И они будут нести его последнего живущего Нойманна.            — Это несправедливо.            К полудню тело Райзена подлатали, и теперь он пребывал в глубоком сне, а я сидел с ним рядом, держал его за руку, а это острое чувство несправедливости буквально накрывало меня с головой.            — Это нечестно. Это нечестно. Ты ведь даже не совсем Нойманн. Почему последним оказался ты?            Я положил свою голову на его грудь, а по моим щекам скатывались слёзы и падали на его кожу, а мне казалось, словно я таю от этой жалости, от этого жуткого, жгучего сожаления.            К закату мы набивали свои желудки его мясом, а ужин прошёл в полной тишине, будто это наказание повисло над всеми нами.            — Что, если он снова попытается убежать в черный лес?            — В тот раз мы не были готовы. В этот раз будем, — отец говорит спокойно, набивая трубку синими листьями, как всегда это делал Райзен.            — Ты так пытался уберечь его от участи Нойманнов. У тебя есть ощущение, что ты облажался? — этим вопросом я пытаюсь уколоть отца, потому что всё ещё не могу смириться с тем, что Райзен больше никогда не обретёт свой покой. В «Свободе» ли или черном лесу, он будет вынужден жить с этой болью вечно.            — Это могло случиться с любым из Нойманнов, — отец говорит, от стыда отворачивая взгляд.            — Но это случилось именно с ним.            Интересно, Хольт по этой причине покончил с собой? Потому что не хотел оставаться последним Нойманном? Или черный лес и правда его звал? Теперь этого уже не узнать.            — Для меня он был чудом, когда родился, — папа говорит, выдыхая, а на его лице мелькает легкая улыбка, — моим первым чудом и единственным. Больше всего на свете я хотел его защитить. Больше всего я хотел, чтобы он прожил свою жизнь легко, лишённый печали и боли, лишённый того, что тяготило всех прочих. И вплоть до этого момента мне казалось, будто у меня получается. Казалось, будто Райзену удалось прожить жизнь, не обременённую страданием, без боли и тоски, без ужаса, который сопутствовал всем прочим… он был таким светлым, таким жизнерадостным и открытым, счастливым…            — Ты думаешь, он прожил свою жизнь не страдая? — я спрашиваю, а мне хочется закричать.            — Мне хочется так думать. Это ведь было так?            Райзен, чья жизнь всегда была похожа на бегство за чем-то недосягаемым, то и делал, что жил в ожидании — принятия, любви, признания, теплоты. Вся его жизнь это попытка утрамбовать свою глубокую пустоту чем-то светлым и это светлое он никогда не находил. Он потерял в этой жизни всё, даже не успев это обрести. Он потерял свою мать дважды, он потерял своего сына, свою семью, свой дом, он только терял и терял и терял, снова и снова и один Святой Моэн знает, сколько всего он просрал в прошлом, сколько он пережил до того, как я вернулся. Разве можно было назвать это жизнью, лишенной страданий?            — Да, ты прав, наверняка всё было так, — я говорю, натягивая на себя вымученную улыбку. Какой смысл делать отцу хуже, ведь уже ничего не изменить.            — Я подарил его Хильде в день, когда увидел её впервые, — отец касается кончиками пальцев молодого месяца, вытатуированного на моём лбу, — а Хильда отдала его Райзену в день, когда он родился.            — Зачем ты говоришь мне это?            — Для меня ты такой же родной, как и Райзен, и я хочу, чтобы ты знал, — отец притягивает меня к себе, крепко обнимая, а я слышу его голос над своим ухом: — я люблю тебя, Сиэн.            Мне стало в тот момент так горько, что я едва не задохнулся от проклятого кома, вставшего в глотке. Я прижимал его к себе крепче, а мне хотелось рыдать, ведь он впервые сказал мне это. Впервые в моей жизни он сказал мне это.             Весь этот день мы готовились к тому, что Райзен может уйти на сторону, мы заперли двери и окна, отец врезал замок на его спальню, а мы с Алиеттом неустанно сидели у его постели, чтобы застать его пробуждение. Мы мрачно переглядывались, не зная, чего ожидать, ведь после того, Райзен вернулся из черного леса, он не сказал нам ни слова. Ни единого слова. Мы даже не были уверены в том, что он нас помнит.             А спустя сутки, подстреленный Райзен, всё-таки, пришёл в себя.