Глава 58
8 января 2025 г., 00:28
«Райзен»
!ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ!
Глава содержит неприятные сцены.
Ничего не евшие последние трое суток, мы держали её на руках, абсолютно крошечную, словно только родившуюся, а она глядела на нас своими большими, зелёными глазами и улыбалась. И клянусь, чем хочешь, но она была так похожа на Сиэна. — Она вернулась… — Сиэн смотрит на неё, словно на приведение. — С ума сойти можно… — я беру её на руки и прижимаю к себе с нежностью, а внутри у меня вспыхивают старые чувства, похожие на те, когда я впервые взял на руки маленького Хорна, — малышка моя… она так похожа на тебя… просто невероятно… — Не могу поверить, что она вернулась… её можно было вернуть все эти годы… только представь… все эти годы она была зарыта под землей, хотя мы могли жить вместе… — Настоятель Йен не дал бы ей жить, как не позволил жить своей следующей дочери. — Старый сукин сын… жалкий ублюдок… этот уёбок не думал ни о чем, кроме своих желаний… повезло ему, что он копыта откинул, иначе клянусь Святым Моэном, я бы прострелил бы его наглую башку. — Он даровал тебе жизнь… — Жизнь? В которой я вынужден жрать своих сестер, свою семью и людей, с которыми делил небо? Что это за жизнь, блять, такая? — Может… мы все заслужили такую жизнь, как считаешь? — я спрашиваю, пожимая плечами. В какой-то мере мне кажется это всё вполне справедливым. — Чем, интересно? — Хотя бы тем, что собираемся с ней сделать. — Мы не плохие, Райзен. Нам просто не оставили выбора. И хватит уже об этом, слышишь? — Сиэн говорит, шмыгая носом, а затем отворачивается. Я знаю, как ему тяжело. Знаю, как никто другой. Но мы должны это сделать. Чем больше времени я провожу с малышкой из банки, тем сложнее мне становится думать о том, что с ней совсем скоро станет. Она смотрит на меня точно так же, как маленький Хорн. Мой маленький Хорн. Так же хлопает в мои ладошки и так же смеётся, а мне рыдать хочется, глядя на неё. Она ещё совсем не успела пожить. — Это ребенок из банки? — настоятель Алиетт устремил на неё слепой взгляд, но близко к ней не подходит. — Да… — я выдыхаю с тоской. — Её не должно здесь быть. — Да, я знаю, настоятель… к закату её не будет в «Свободе». — Хорошо. Мы ожидали заката с ужасом. И чем сильнее солнце кренилось за черные шпили, тем сильнее стучали наши сердца. Мы с Сиэном сидели у полей сорго, переглядывались, но ничего друг другу не говорили, потому что всё было понятно и без слов. Теплый ветер колышел сухую траву, развевал её заливистый смех, наши слёзы, а эта тоска внутри росла с каждой новой секундой. — Ладно… чем быстрее сделаем это, тем быстрее со всем покончим, — подытоживает Сиэн, покусывая и без того искусанные от нервов губы. — Как… как мы это сделаем? — Как? Понятно, как… — Сиэн касается лямки фамильного ружья и снимает его с плеча, а я втягиваю теплый вечерний воздух, всё ещё пытаясь унять дрожь в теле. — Она вернётся, Сиэн… это не последняя её жизнь… у неё есть ещё одна… — я говорю, наверняка, чтобы успокоить по большей части себя и своё растущее с каждой секундой чувство вины, — а совсем скоро пойдёт картофель… в конце концов, мы останемся живы. Все мы. Мы делаем это ради будущего. — Она вернётся… да… ты прав… она вернётся… мы должны дать ей будущее… — Сиэн прикасается к её крошечной ручке, а она сжимает его палец своей маленькой ладошкой. — Вот именно… мы даём будущее ей и себе. Разве это плохо? — Нет, вовсе нет… — Сиэн кивает, шмыгая носом и лишь повторяет за мной: — мы даём будущее всем нам. Ну что в этом плохого, верно? — Да, верно, Сиэн, ничего плохого… Всё это больше было похоже на самоуспокоение. Но разве у нас остался иной выбор? — Давай уже покончим с этим… — Сиэн вытирает мокрые глаза, снимает ружье, вставляет латунный патрон в патронник, передёргивает затвор, делает такой глубокий вздох, что я отсюда слышу, как свистят его лёгкие, — черт… как же это тяжело… — Хочешь, чтобы я это сделал? — Что? Нет… нет… я справлюсь, сейчас только соберусь немного… Сиэн откладывает ружье, делает самокрутку из синих листьев, затягивается глубоко-глубоко, а потом медленно-медленно выдыхает и в этом выдохе слышно всё его напряжение, весь его страх, весь ужас, каким он сейчас переполнен. Малышка из банки лежит на сухой траве и радостно смеётся, перебирает пальчиками и смотрит на меня, а у меня слёзы на глазах выступают, когда я вижу то, до чего мы все дожили. До чего это, блять, страшно. Сиэн тушит самокрутку, снова берёт в руки ружьё, подходит к ней ближе, взводит курок, а наведя дуло ружья на малышку из банки, он с силой стискивает зубы, но не находит в себе сил нажать на спусковой крючок. Ветер по-прежнему колышет его белокурые волосы, колышет сухую траву. Я вижу, как по его щекам текут слёзы, я вижу, как дрожит его подбородок. Сиэн в своей жизни покалечил многих, ещё больших убил, и стариков и детей, но то, что ему предстояло сделать сейчас — было не похоже ни на что. Пытаясь разделить с ним этот момент, я делаю шаг ему навстречу, встаю у него за спиной, плотно прижимаюсь к нему и кладу свои руки на его руки. Моя левая рука скользит по его руке, держащей приклад, а моя правая скользит по его руке, лежащей на спусковом крючке. Свой подбородок я кладу на его плечо и касаясь губами его уха, тихонько шепчу: — Я не оставлю тебя с этим наедине. Своей грудью я ощущаю, как грохочет его сердце, как его колотит озноб, своей кожей я чувствую его ледяную кожу, а своими ладонями ощущаю то, как трясутся его руки. Я мягко их сжимаю, крепче прижимаясь к нему всем телом, словно обнимая, и шепчу вновь: — Я рядом, Сиэн. Я помогу. Стоя вплотную друг к другу, мы смотрим на малышку из банки через прицел и считаем секунды. Одна, вторая, третья. Прицел ходит ходуном, когда Сиэн пытается прицелиться, а я крепче сжимаю его руки, чтобы унять нашу общую дрожь. — Прости меня, малышка… — Сиэн втягивает носом воздух, пахнущий сухой травой, и больше не выдыхает. Я кладу свой палец на его палец, удерживающий спусковой крючок и наше дыхание в одночасье замирает. Мой палец проваливается, сердце заходится, кажется, словно его слышно прямо в глотке, а затем, по полям сорго разносится выстрел. Я зажмуриваюсь, едва слыша его, а когда медленно открываю глаза, то перед собой вижу крошечное, расстрелянное тело, от головы которого осталось лишь мокрое место. Ружьё Сиэна падает у него из рук, а я хватаю его в охапку и стискиваю в объятиях, стараясь его успокоить. Его крик, набирающий обороты, звенит, буквально гремит над моим ухом. И в этом крике я слышу лишь боль. А я гляжу себе под ноги и не могу отвести взгляда от её маленького, окровавленного тела, от сухой травы, перепачканной в её крови, от крошечных ручек, словно навсегда застывших, и кажется, будто я уже не забуду это никогда. С малышкой из банки мы простились, как и со всеми уходящими на ту сторону детьми «Свободы». Мы одели её в зелёное, украсили её тело и прощальный стол молодым вьюнком, вставили в ее крошечные ручки сухие полевые цветы и выразили сожаление о том, что не смогли её защитить. Я склонился над её крошечной размозжённой головой, прикоснулся губами к окровавленной шее и произнёс: — Я забрал твоё бремя. Теперь ты свободна, малышка. Кухня Фрэдхеймов снова зажгла свои котлы, а нам казалось, будто всё самое страшное позади. Но это было далеко не так. Впереди нас ждала разделка тела и готовка. Мы подготовили колоду, секачи, ножи, наш привычный набор. Мы вымыли её тело, уложили на колоду и сделали то, что должно. Мы с Сиэном вспоминали всех ушедших, всех, кого когда-либо готовили. Мы вспоминали его сына — ребенка Фриты, которого вынуждены были разделать, когда тот умер. И этот день чем-то был похож на тот. И мы знали наперёд — нам придётся приложить немало усилий, чтобы вернуться в норму после того, что было сегодня. Если вообще было возможно вернуться в норму. — Сегодня мы почтим её память, — настоятель Алиетт озвучивает, садясь за стол, а затем добавляет: — вы дали ей жизнь, а не забрали. Вы дали ей жизнь. Помните об этом. Сколько бы мы себе не повторяли это, ощущение было такое, будто мы всё равно сделали нечто неправильное, нечто выходящее за рамки общей морали и в тот день каждого из нас это по-своему сломало. Три рассвета мы пытались идти на сделку с собственной совестью, пытались оправдываться, пытались искать причины, по которым нельзя было поступить иначе. Все три рассвета мы просили прощения у черного леса, мы ненавидели самих себя и оправдывали тем, что у нас просто не было выбора. И только лишь повторяли: — Мы не плохие люди. У нас просто отняли выбор. Мы не плохие люди. — У нас просто отняли выбор. Даже для таких, как мы это было слишком. И это понимал и я и он. Но, так или иначе, спустя три рассвета, мы вернулись к вересковой пустоши. Мы утирали слёзы, мы натягивали на себя дружелюбные улыбки и мысленно клялись себе в том, что больше никогда, никогда так не поступим с ней. А с первым лучом солнца, её маленькие ручки показались из темноты черного леса. Её улыбающееся, светлое личико словно одаривало нас своей яркой, лучезарной улыбкой и от улыбки этой так отчего-то щемило в груди. — Малышка… — Сиэн хватает её в охапку и, прижимая к себе, рыдает, даже не сдерживаясь, а я обнимаю их обоих, в душе веря в то, что это больше никогда не повторится. — Черный лес разрешил ей остаться… — шокированный настоятель Алиетт удивлёнными слепыми глазами смотрел на малышку из банки и улыбался. Кажется, он думал, будто черный лес заберёт её себе. А спустя две недели взошёл картофель. Урожай выдался славным. Мы выкапывали его и глазам своим поверить не могли — мы уже и не помнили то время, когда ели картофель. Мы собирали картофельные клубни, сгружали их в большие корзины и сносили всё в амбар. Постепенно тот наполнялся едой, а мы засаживали поля снова. В нашей жизни впервые с тех пор, как начался мор, появилась надежда и кажется, впервые за долгое время, мы не испытывали страха. Я готовил поджаристые картофельные лепешки, а Сиэн уплетал их так, что за ушами трещало. Малышка из банки щипала их пальчиками и смеялась. Кажется, мы все уже и забыли, какой на вкус была иная еда. — Слушай, чего мы всё зовём её «малышка из банки»? Может, дашь ей нормальное имя, Сиэн? Вряд ли ей понравится, когда она повзрослеет. — Хм… да, ты прав… — Сиэн прикасается к её маленьким пухлым щёчкам, а в его глазах снова мелькает это чувство вины, — я придумал ей имя. — И какое же? — Фрита. — Это прекрасное имя, Сиэн. — Тебе нравится, малышка? Малышка Фрита? Да? Ха-ха… ты прав, Райзен, похоже, что ей нравится… Днём мы пекли картофель на костре, а домой возвращались под крышу нашего общего дома, в котором теперь жили одной семьей — я, Сиэн, Фрита и Алиетт. Мы оказались отголоском большой истории длиною в восемнадцать поколений, далёким отзвуком наших праотцов и праматерей, мы оказались эхом «Свободы». Эхом нашей «Свободы», едва уловимым, но всё ещё продолжавшим звучать. Мы окидывали друг друга теплыми взглядами и до сих пор не могли поверить в то, что пережили мор. Мы пережили его, мы пережили голод, мы пережили болезнь, смерть и холод, мы пережили всех прочих. Мы пережили потому лишь, что вынуждены были отказаться от морали. Мы променяли её на своё будущее. Мы променяли нашу мораль на жизнь каждого из нас. И не проходило и вечера под крышей дома семьи Нортхайм, чтобы мы не задавались вопросом: — Это того стоило, как считаете?
