Плоть от плоти жены

      Однажды отец сказал ей:       «Те, кто придут после тебя, не поверят тебе. Они найдут твои отчёты в имперских архивах и прочтут их, но не сочтут их точными или поддающимися проверке».       Маленькая девочка была деморализована его вердиктом. Она изо всех сил старалась записывать только то, что было правдой и полезным для потомков. Как несправедливо, что её сразу же отвергли.       Император передал ей планшет и велел продолжать.       «Зачем мне продолжать записывать? Если вы говорите, что мне все равно не поверят?»       Он снисходительно улыбнулся.       «Они не поверят твоим писаниям. Но они поверят, что ты веришь им. Их заинтересует разум, который жил, чтобы всё это записать. История — это не твоё перо, Ирулан. Это ты. Ты и есть история».       Это был амулет, заклинание. Обязывающий контракт. Юная принцесса пришла к убеждению, что её разум — самое ценное, чем она владеет. Хранилище прожитого и тщательно отобранного опыта, основа событий, связующее звено, доказательство существования после того, как её не станет. Это будет её наследием.       Дети никогда не входили в её планы, даже когда она поняла, что, как женщина, она должна иметь их. Её сёстры обеспечат кровную линию. Она же посвятит себя своему разуму.       Отец дал ей понять, что это правильный образ действий. Однажды, благодаря своему усердию, она станет Императрицей.       «Глупая девчонка», — подумала она, когда увидела, как её отец преклоняет колени перед Полом Атрейдесом, как старый Император целует кольцо-печатку мальчишки, как она встречает холодный взгляд пустынной крысы, объявившей её своим военным трофеем.       Она наблюдала за корчащимися массами фанатиков, склоняющихся перед своим юным мессией.       Она не была историей. Он был.       Ирулан снимает нижнее бельё и бросает его на камни. Она ступает босиком на холодный, усыпанный галькой пляж. Вода теплее, чем прохладный воздух. Волны обжигают, но в то же время приятны. Она входит в серо-стальное море, обнажённая и дрожащая. Тяжёлая вода обволакивает её, обдаёт солью, солёная вода достигает её губ.       Море, которое на Каладане называют «истинной матерью». Легко почувствовать себя ребёнком в утробе матери, маленьким яйцом, ещё не родившимся.       Крайне важно не обольщаться собственной значимостью. Море напоминает ей об этом уроке; оно настолько обширно и насыщено воспоминаниями, что она чувствует себя простым словом, беззвучной буквой в бесконечных перестановках языка.       Ирулан плывёт размеренными гребками, не слишком быстро и не слишком медленно. Она позволяет воде направлять её. Она рассекает волны наискось. Мысли скользят по морю и рассеиваются. Она не должна думать о нём слишком часто. Прошел месяц без каких-либо вестей от молодого Императора, и всё же она ощущает его присутствие в космосе, он следит за ней.       Ирулан переворачивается на спину и смотрит на свинцовые тучи, затянувшие небо. Всё в этом пейзаже напоминает ей о его облике: бледность его кожи цвета слоновой кости, алебастровый блеск его глаз. Она словно плавает в его радужной оболочке.       Она плывет по волнам, пока кожа не покрывается мурашками, пока девушка не чувствует себя онемевшей и опухшей от воды.       Когда она возвращается в наместнический особняк, она дрожит и кашляет, волосы у неё всё ещё мокрые. Гурни Халлек бросает на неё взгляд и усмехается.       — Принцесса похожа на утонувшую крысу.       Мгновение спустя он осознаёт свою ошибку.       — А-а. Я хотел сказать Императрица.       Ирулан улыбается.       — Давненько меня никто не называл принцессой. Я и не подозревала, что буду по этому скучать.       Новоиспеченный граф Каладана выглядит смущённым.       Ирулан вытирает волосы рукавом мантии. Капли воды падают на мраморный пол.       — Вы будете называть меня так, пока я здесь?       Гурни качает головой.       — Нет, я не могу этого делать. — Его губы подрагивают. Он смотрит на лужу у её ног. — Но я могу снова оступиться.       Они улыбаются друг другу, что довольно легко даётся новым друзьям. Ирулан знает, что он больше не оступится, но она ценит его желание дать ей хоть какую-то, пусть даже ложную, надежду.

***

      Он назвал её утонувшей крысой. Возможно, это была худшая оплошность. Ирулан отжимает волосы от воды. Они отросли.       Пустынная крыса может вынести любые трудности. «За исключением этой», — думает она, засовывая кончик мокрой пряди в рот и посасывая соль.

***

      Ирулан подружилась с графом вскоре после прибытия на Каладан.       Через неделю после прибытия Гурни застал её сидящей в комнате в одиночестве и просматривающей стопку голографических фильмокниг, которые она нашла в ящике стола.       Её лицо было залито мягким красным светом проецируемого экрана.       — Ха. Вы нашли старую комнату Пола.       Ирулан испуганно подняла глаза.       — Я и понятия не имела. Неужели?       Гурни кивнул.       — Её очистили, но да. Парень тоже был книжным червем. Это его библиотека.       Ирулан обратила внимание на прошедшее время в его голосе. Того «ребёнка» больше не существовало. Она задумалась, что бы могла подумать об этом Поле.       — Достойная коллекция. Странно, что он не взял её с собой на Арракис.       Гурни пожал плечами.       — Мы все верили, что Арракис станет для нас новой главой. Мы должны были оставить прошлое позади. Герцог Лето… — Он остановился и издал вздох подавленной печали. — Герцог Лето хотел, чтобы он принял будущее. Пол многое оставил позади.       Ирулан задумчиво кивнула.       — Полагаю, это была новая глава, в конце концов.       Губы Гурни сжались, но он ничего не сказал. Ирулан постаралась скрыть свою реакцию, чтобы обдумать её позже.       — Не расскажете ли вы мне о временах до отъезда на Арракис? Какой была жизнь на Каладане, когда был жив герцог?       Поначалу старый воитель был осторожен и скуп на слова, не доверяя ни себе, ни ей, держась безопасных берегов. Но через некоторое время он потеплел к этой теме, не в последнюю очередь потому, что Императрица умела слушать. Она не осуждала. Она не настаивала. Ей не нужны были лишние признания. Только истории, впечатления. Воспоминания, которые уже не могли никому навредить.       Ирулан наблюдала за ним, пока он говорил, и его глаза погрузились в воспоминания. В нём было что-то суровое, изношенное и в то же время притягательное, что-то очень честное. Его суть заключалась в преданности.       Но у него был секрет.       Во время последних бесед Ирулан обнаружила эту хрупкую поверхность. Гурни нравилось говорить о прошлом, но его сердцебиение учащалось, а слова путались, когда он говорил о леди Джессике. Был ли у них роман, или он просто втайне тосковал по ней?       Девушка задавалась вопросом, знал ли Пол об этой привязанности? Было ли это ещё одной причиной для того, чтобы отозвать мать на Арракис?       Интуиция подсказывала ей, что Пол не знал, потому что его разум не хотел допускать подобных подозрений. Тот «ребёнок», который сидел в своей комнате и просматривал фильмокниги, в глубине души всё ещё верил, что его мать и отец любили лишь друг друга.       Ирулан знала, что может воспользоваться этим, если захочет, но она не желала Гурни зла. Он был хорошим человеком. Она была обязана ему и его грубоватой доброте. Именно благодаря ему она получила место в совете. И, учитывая все обстоятельства, он был очень вежливым надсмотрщиком.       Она понимала, почему леди Джессика могла найти в нём утешение. Он был по-прежнему красив, по-прежнему силён, по-прежнему благороден. Предан. Такой человек был очень полезен для Сестёр.       Ирулан обедала с Гурни и слушала рассказы о старом герцоге Поле, который ради развлечения сражался с быками и погиб от них же. Он не был человеком строгих манер, предпочитая общаться с простыми жителями своей планеты, а не с сановниками Великих домов. В качестве воспитания он заставил своего сына, Лето, работать на рисовых полях вместе с деревенскими жителями.       Гурни усмехнулся при этом воспоминании.       — А ещё он регулярно засыпал во время ежегодного представления «Агамемнона».       Ирулан слышала о мифическом предке Атрейдесов по имени Агамемнон, воине, жившем на Земле десятки тысяч лет назад, который, предположительно, был царём. Ей попадались лишь архивные фрагменты трагедии, написанной от его имени.       — Осталась ли здесь уцелевшая копия, которую я могла бы прочесть?       Гурни покачал головой.       — Это очень древний текст. До нас дошли лишь фрагменты. Люди составили из них историю, но трагедия не закончена. Каладанские музыканты обычно исполняли её множество раз. Они растягивали время выступления поэзией и песнями. Можно понять, почему герцог Пол засыпал.       Ирулан задалась вопросом, можно ли восстановить полную версию пьесы в той или иной форме.       — Ментаты пытались и потерпели неудачу, — заметил Гурни, желая сменить тему. — Теперь это уже не имеет значения. Никакая пьеса не вернёт прежние времена.       Ирулан не стала спорить.       Она попросила показать ей могилу герцога Пола.       Они отправились пешком на герцогское кладбище. Прогулка потребовала определённых усилий, поскольку кладбище находилось на нависающих скалах, обращённых к морю.       На погребальном камне старого герцога были высечены те же фигуры, которые она видела на крепостях Атрейдесов. Мужчина, вооруженный лишь копьём, стоит перед огромным быком.       Гурни начал напевать что-то похожее на похоронную песнь. Это напомнило Ирулан траурную песню, которую она услышала от старухи в деревне во время своего предыдущего визита.       «Все песни похожи друг на друга», — подумала она.       Она начала напевать её по памяти, чем немало удивила Гурни.       Они стояли здесь, два незнакомца, оплакивая разное и находя общий язык в этом горе.       Ирулан позволила своим пальцам прочертить борозды быка, высеченного на камне.       В поместье они вернулись вечером. Ирулан чувствовала усталость и головокружение. Её мучили сильные головные боли, словно чужие пальцы прочерчивали борозды на её собственном черепе.       До сих пор Император был милостив — её сны на Каладане были редкими, лишь проблески света и тьмы, ничего общего с ужасом близости, который она пережила на Арракисе. Но этой ночью ей приснилось, что она стоит на арене, заполненной пустыми лицами, приветствующими её. Или, возможно, огромный бык, с яростью несущийся на неё. Он был крупнее любого салусанского быка, которого она когда-либо видела. На его спине виднелись острые гребни, а на голове — несколько пар рогов. Глаза у него были красные, фасеточные, как у насекомого.       Ни один мужчина или девушка не смогли бы убить этого зверя. Это была всего лишь погоня и добыча. Быка кормили.       Ирулан бежала. Она даже не оборачивалась. Она бежала вдаль. Она считала себя слишком маленькой. Возможно, ей удастся проскочить между копытами зверя.       Но она чувствовала сильное дыхание зверя на своей шее.       Он надвигался на неё. Он собирался прижать её к земле.       Ирулан закрыла глаза. В темноте бык всё приближался. Он всегда приближался. Где же её копье?       Она проснулась от яркого света моря, льющегося в открытое окно. Ей показалось, что в углу комнаты мелькнула тень мальчика.       Вскоре после этого сна Гурни перестал рассказывать ей о старом герцоге Поле.

***

      Спустя два месяца своего пребывания на Каладане Ирулан получает послание от леди Фенринг.       Я слышала, что Император стал совершенно неуправляем с тех пор, как ты покинула Арракис. Поступает множество сообщений о его необузданном нраве. Возможно, тебе следует написать ему и спросить, можешь ли ты вернуться. Жаль растрачивать свои дипломатические таланты на Каладане. Стоит ли мне послать своего мужа от твоего имени ходатайствовать перед ним? Как думаешь, стоит ли мне отправиться лично?       Это больше похоже на насмешку. Марго может убедить Пола не больше, чем мать Мохийам. Но Ирулан видит, что леди Фенринг жаждет от неё реакции. Сёстрам не нравится её упрямая пассивность.       Ирулан решает, что не будет писать Полу. Но, когда она встречается с Гурни во второй половине дня, то спрашивает его, правдивы ли эти сообщения. Стал ли Император более раздражительным, менее терпеливым. Она получила скудные сведения о его самочувствии.       Гурни почёсывает затылок.       — Он… ну конечно, он в порядке. А как иначе? — Его пальцы совершают странные движения, как будто он пытается схватить надоедливое насекомое. — Ему очень тяжело. Пол взял на себя больше обязанностей, чем любой другой Император в прошлом. Возможно, он раздражён, но он всё ещё Атрейдес. Он не отступает перед вызовом.       Ирулан улавливает беспокойство в его пустых словах. Быть Атрейдесом — значит принять зверя, который в конце концов сломит тебя.       В тот вечер они гуляют вместе. Внезапный приступ усталости заставляет её опереться на его руку. Кажется, его этот жест не беспокоит. Более того, он радуется такой чести.       Неужели Джессика тоже опиралась на него?       Она улыбается, думая о странной любви, расцветающей между людьми, которым следовало быть более мудрыми.       Маленькая мысль, дремавшая всё это время, неуклюже всплывает на поверхность её сознания. «Ты знаешь, что тебе нужно сделать».       Страх на мгновение охватывает сердце. Если нрав Императора ухудшился, разумно ли дразнить его?       Но, может быть, это не страх. Может быть, это гордость. Она вспоминает слова матери Мохийам.       «Ты слишком горда, чтобы попытаться».       Ирулан берёт своего спутника за руку и позволяет себе представить, что было бы, если бы Гурни Халлек внезапно подхватил её на руки и понёс обратно в дом. Она представляет, как он обнимает её, как она тонет в его широких объятиях, словно в море. Он нёс бы её в спальню и бережно опустил на кровать. Она поднимает руку и касается его шершавой щеки. Дальше этого она не заходит. Она помнит, что случилось с иксианским послом.       Но пока этого достаточно.       В тот вечер её снова мучают страшные головные боли. Никаких снов, никакого облегчения, только странная, давящая тяжесть на спине и тень мальчика в углу комнаты.

***

      Спустя три месяца пребывания на Каладане Гурни получает официальное сообщение о том, что Император посетит родную планету, чтобы отпраздновать свои именины и именины своего деда, герцога Пола.       Услышав эту новость, Императрица ощущает внутри себя странное, нарастающее противоречие. Именно на это она и надеялась — выманить его, заставив прийти к ней, но она не чувствует себя готовой к встрече с ним.       Тем не менее необходимо подготовиться.       Ирулан находит утешение в упорядоченном ведении домашнего хозяйства, в расхламлении и переоборудовании банкетных залов, в планировании процессий и торжественных пиров.       Космический корабль Императора прибывает вечером пасмурного дня. Дождь льёт на взлетную полосу, словно ледяные бусины. Офицеры дома Атрейдес стоят в строю вместе с посланниками фрименов.       Гурни Халлек возглавляет группу встречающих. Ирулан стоит в стороне. Открыто только её лицо, всё остальное закрыто тяжелыми вуалями.       Она смотрит, как Гурни бодро шагает к Полу, раскинув руки, собираясь обнять своего старого ученика и друга, но Император останавливает его, приложив руку к груди. Он холодно улыбается, похлопывая графа по лацкану. Ирулан не слышит слов, которые они говорят друг другу, и не делает попыток расслышать. Очевидно, что Пол не в настроении проявлять теплоту к своему старому воителю.       Она кланяется, когда Император и его фрименский эскорт проходят мимо неё. Пол не удостаивает её взглядом. Он идёт скованно, его лицо мрачное и серьёзное. Кажется, что льющий дождь его не беспокоит.       Ирулан задерживается на взлетно-посадочной полосе, но из космического корабля больше не выходит ни один пассажир. Наложницы Императора здесь нет.

***

      Она не видела его до инаугурационного пира на следующий вечер. Император не вызывает её в течение дня, и Ирулан старается не попадаться ему на глаза.       Когда, наконец, приходит время поприветствовать его, она входит в банкетный зал с неясными опасениями. Внешне она сохраняет хладнокровие. Отступать некуда.       Она надела старое платье его матери. Леди Джессика оставила голубое платье дома. Не было смысла везти его на Арракис. Это традиционная каладанская одежда, и на тонкой ткани выгравирован герб дома Атрейдесов.       Платье так сильно отличается от её привычной кольчужной одежды. Ирулан двигается, и тонкие вуали движутся вместе с ней, скрывая и обнажая, развеваясь по рукам, как дыхание тумана и моря. Она чувствует себя уязвимой и открытой для нападения, но смелость риска придает ей храбрости, когда она проходит мимо столов, заполненных людьми, которые кивают и кланяются ей, Императрице.       Она мгновенно чувствует на себе взгляд Пола, словно луч света, словно стрела безмолвия, пробегая дрожью по тонким вуалям, заставляя прозрачный голубой капюшон упасть с её лба и заскользить по плечам.       Ирулан снова украдкой поправляет его на волосах, но не отвечает на его взгляд.       Он уже сидит на помосте, глядя на них сверху вниз со своего почётного места. Рядом с ним никого нет.       В прошлом отсутствие Чани, возможно, и обрадовало бы её, но сейчас она почти скучает по фрименке. Есть что-то успокаивающее в соперниках. Ты знаешь, чего стоишь.       Ирулан склоняет голову, избегая взгляда мужа.       Она направляется к Гурни Халлеку, который неподвижно стоит у одной из арочных колонн и смотрит в свой кубок с вином.       — Император сегодня в странном настроении, — пробормотал он при её приближении.       — Он всегда в странном настроении, — тихо отвечает она.       — Хм. Кажется, он расстроен из-за меня, и я не могу понять почему, — говорит он, разглядывая эмблему Атрейдесов, пришитую к её корсажу. — Если только он не считает, что я плохо управляю Каладаном в его отсутствие.       — Это не так. Должно быть, у него есть другие заботы, заставляющие забыть о былых любезностях.       — Вы имеете в виду старую дружбу. — Он бросает на неё ещё один взгляд. — Вам не следовало надевать это платье.       — Я подумала, что оно может ему понравиться.       Гурни мрачно улыбается.       — Сомневаюсь, что понравится.       Они оба ощущают на себе пристальный взгляд Императора. Пол не смотрит на них, но они всё равно чувствуют его пристальный взгляд.       — Будем надеяться, что сюрприз, который я для него приготовила, улучшит его настроение.       Гурни хмурится.       — И что же вы приготовили такого, о чём я не знаю?        Ирулан улыбается.       — Ничего такого, чего бы вы не одобрили.       — А. Можете не рассказывать. Я и так не одобряю, — говорит он с теплотой и горечью в голосе.       Разряд силы пронзает её, словно острые рога, лишая возможности ответить. Голос Пола сурово звучит в её голове.       Ирулан. Подойди.       Она неодолимо смотрит вверх. Пол указывает подбородком на соседнее кресло.       Она сглатывает комок страха в горле. Император призывает её сесть рядом с ним.       — Простите, — еле слышно шепчет она Гурни, который кивает и освобождает для неё проход.       Возможно, это всего лишь обман слуха, но ей кажется, что за столами воцаряется тишина, когда они наблюдают, как Императрица направляется к возвышению, а голубые вуали развеваются вслед за ней.       Она подбирает юбки, поднимаясь по короткому лестничному пролёту. Но едва не спотыкается, когда видит, что Пол поднимается со своего места.       Он придвигает ей стул. Его манеры холодны и безупречны.       Ирулан склоняется перед ним, дрожа всем телом, и садится на предложенное им место.       Для неё это непривычно. Ей никогда не разрешалось сидеть здесь, рядом с ним.       Мгновение они оба молчат.       Пол разглядывает платье. Он хочет что-то сказать, как-то поставить девушку на место, но тут замечает странную розовую сморщенную отметину, спускающуюся по одной из её обнажённых, прикрытых вуалью, рук. Похоже на свежую рану.       Он хмурится, в его глазах появляется что-то зловещее.       — Что это?       Ирулан смотрит на свою вытянутую руку. Она не поднимает глаз.       — О. Меня ужалили.       — Что ты имеешь в виду?       — Я ходила в океан купаться.       Ответ вряд ли удовлетворил его.       — И что?       Она пожимает плечами.       — Медузе не понравилось моё вторжение на её территорию.       Слова срываются с губ с лёгким озорством, как иголка, которая в любой момент грозит лопнуть пузырь его строгости.       Уголок его рта дрогнул.       — Медуза.       — Они — гордая нация Каладана, — говорит она с улыбкой, глядя на людей внизу, как будто в любой момент может появиться стол с лордами и леди-медузами.       Пол хмыкает. Его губы снова кривятся.       — Тебя осматривал врач? — спрашивает он через некоторое время.       — Да. Он дал мне мази. Ничего серьёзного.       Он кивает.       Ирулан видит, что он расстроен из-за того, что не может быть резок с ней. Момент слишком легкий, слишком нелепый.       — И это всё, чем ты занималась? Купалась и рылась в вещах моей матери? — резко спрашивает Пол, пытаясь отругать её.       Ирулан берёт золотистую грушу из вазы, стоящей перед ней. Она кладет её на свою тарелку, затем берет нож и начинает нарезать.       — Нет, я так же просматривала старые вещи вашего отца и дедушки. Я знакомилась с домом Атрейдесов.       Дерзкий ответ граничит с наглостью.       Пол сжимает челюсть.       — Неужели?       — Я даже нашла ваш тайник с фильмокнигами. Надеюсь, вы не против, что я воспользовался вашей библиотекой.       Она ощущает его гнев, как пульсирующую тень, которая то появляется, то исчезает, то появляется снова, вздымая ее вуали.       — Я рад, — неискренне отвечает он. Затем смотрит в другой конец зала. — Без сомнения, Гурни Халлек оказался полезен, когда ты рылась в вещах моей семьи.       — Бедняга не мог меня остановить, — отвечает она, делая вид, что не замечает скрытого вопроса в его реплике. — Но он был большим утешением и хорошим другом. В его компании я чувствовала себя менее одинокой.       Гнев Пола вспыхивает, как острая боль, как морская рана. Ему не нравится, что она говорит о Гурни с такой нежностью.       Ирулан делает вид, что не понимает причины его недовольства.       — Конечно, вы не можете винить моё любопытство относительно вашего благородного дома. Вы были тем, кто отправил меня сюда по собственной воле. И я уверена, что вы следили за всеми моими действиями. Разве я сделала что-нибудь не так?       Мать Мохийам гордилась бы таким оборотом речи. Даже Джессика могла бы признать, что она умна.       Пол скрежещет зубами.       — Мы обсудим неуместность твоих действий позже.       Неуместность. В его устах это слово звучит так же нелепо, как медуза.       Ирулан улыбается, откладывая нож и вилку в сторону.       — Надеюсь, вы простите мои дальнейшие неуместные действия.       Девушка понимает, что собирается совершить безрассудство. Она делает глубокий вдох, отодвигая стул.       Императрица встаёт, поднимая свой кубок.       Она обращается к каладанцам, фрименам и высокопоставленным лицам с далеких планет, прибывшим на празднование именин Императора.       — В честь его Императорского Высочества и в память о его выдающемся предке, герцоге Поле, я взяла на себя смелость возродить старую традицию, которая, надеюсь, понравится его Высочеству и всем собравшимся здесь.       Ирулан призывает открыть двери. В банкетный зал въезжает кортеж каладанских музыкантов. Все они одеты в наряды древних времён, ушедших из памяти, но сохранившихся в историях. Вперёд на колесах тащат механического быка.       — Я представляю вам фрагменты из пьесы Дома Атрейдесов — древней трагедии «Агамемнон», основанной на жизни великого предка Атрейдесов, — объявляет Ирулан, кивая артистам.       Зрители вытягивают шеи, чтобы лучше видеть. Другие просто поднимаются со своих стульев. Раздаются вежливые аплодисменты и восхищенные перешептывания.       Пол в оцепенелом изумлении смотрит на разворачивающееся перед ним зрелище.       Ирулан внимательно изучает его.       Значит, этого он не ожидал. Он не стал утруждать себя поисками.       — Аргос пылает! — возглашает хор мужчин и женщин, стоящих перед императорским помостом. — Факелы, несущиеся навстречу восходу солнца по её небесам, одурманенные убаюкивающими священными маслами, чистыми, добытыми из тёмных королевских склепов. Расскажи нам новость!       Новость заключается в том, что великий царь-воин Агамемнон возвращается в родное государство, одержав победу при осаде великого города. Но его возвращение сулит лишь дурные вести. Ведь его верная жена разгневана на него по причине, на которую намекают лишь фрагменты.       Что могло быть причиной? Что могло так сильно разгневать её? Что он натворил? Что он принёс с собой? Тайны за тайнами. Планы внутри планов.       Несомненно одно — жена решила его убить. Она безжалостно замышляет его убийство с помощью своего тайного любовника.       Пол сжимает кулаки, упираясь в подлокотники. Это всё равно что собственные подозрения воплотить в фарсовое представление.       Ирулан наблюдает за спектаклем с холодным и трепетным удовлетворением. Артисты немного неопытны и неуклюжи, но песни прекрасны, а танцы зажигательны. Поэзия из «фрагментов» продолжает жить, несмотря на то, что местами она бессвязна. Душа старой эпохи всё ещё жива каким-то образом.       В конце, когда жена и любовник закалывают царя Агамемнона в его личных покоях, исполнители протыкают древнего быка длинным копьём, что символизирует великое падение. Бык Агамемнон был трусливо убит. Но его дети, как нам говорят, однажды восстанут, чтобы отомстить за него.       Пол пристально смотрит на жену и любовника; артисты заключают друг друга в кровавые объятия, стоя над царским трупом.       Хор рыдает. Они накрывают благородного короля своими телами и поднимают его к небу, воспевая скорбь.       Толпа разражается громовыми аплодисментами, когда исполнители медленно покидают банкетный зал, волоча за собой павшего быка.       Ирулан тоже поднимается. И Пол вместе с ней.       Они аплодируют вместе. Кажется, что с каждым хлопком Император набрасывает на зал сеть своего гнева. Радостные возгласы начинают стихать. Гости замолкают. Толпа затихает.       Наконец наступает тишина.       Пол Атрейдес поднимает свой кубок, глядя на них сверху вниз.       — За Императрицу, — просто говорит он.       Люди поднимают бокалы как единое целое. Единый возглас.       За Императрицу!       Крики эхом разносятся по залу и проносятся мимо дверей. Они доносятся до самого моря.       Её платье развевается на прохладном ветру. Она сама находится на сцене, единственной сцене, которая имеет значение.       Император смотрит на неё глазами. Бездонными, как беспокойный океан.

***

      Ирулан задерживается на террасе, чувствуя, как холодеет кожа. Гости разошлись по своим комнатам. Поместье спит.       Она боится войти внутрь. Но знает, что должна.       «Достаточно ли у меня сил?» — спрашивает она своего отца сквозь планеты и пустое пространство.       «Ты поймешь, что ты сильная, только когда окажешься в центре событий», — мог бы сказать он. Когда-то он так и говорил.       Она держит эти слова при себе, когда заходит внутрь, чтобы встретиться со своим мужем.       И застаёт его в своих покоях.       — Ты превратила мою старую комнату в свой личный кабинет, — бормочет он вместо приветствия. Он просматривает старые фильмокниги, которые она поставила на полку рядом со своим столом.       Ирулан скрещивает руки за спиной.       — Я не думала, что вы будете возражать.       — Нет, ты знала. Ты знала, что я буду возражать. Так же, как знала, что я буду возражать сегодня вечером.       Он говорит обманчиво спокойно, почти успокаивающе. Как будто ему наскучил весь этот спектакль.       — Мне жаль. Я подумала, вы оцените возвращение к традициям. Ваш дедушка…       — Мой дедушка тебя не касается.       — Я знаю, что это всего лишь титул, но я ваша жена. Предполагается, что меня должны волновать такие вещи, — чопорно отвечает она.       — Моя жена, — низко бормочет он. — Моя жена… ты мне не жена.       Ирулан смягчает голос.       — Традиции и церемонии важны, даже если они всего лишь выдумка. Я знаю, что не являюсь вашей настоящей женой. Я знаю, что ничего для вас не значу, и смирилась с этим. Но я сделала лишь то, что полагается любой супруге.       Он мрачно усмехается.       — Ты имеешь в виду инсценировку убийства своего мужа? Разве этого ожидают от каждой жены?       Ирулан расправляет плечи.       — Я не выбирала пьесу. Я не выбирала этих предков. Агамемнон — ваш. Это был выбор вашего дедушки, выбор праотцов до него.       — Значит, как Атрейдес, я сам навлекаю на себя смерть. Таково моё наследие.       — Вы можете видеть это так. Думаю, ваш дедушка видел в этом мудрость и осторожность.       Он снова усмехается.       — Человек, которого убил бык, не проявил осторожности.       — Вот почему это трагедия, — спокойно отвечает она.       Пол смотрит на неё затравленным взглядом. Затуманенные, разъярённые и полные боли глаза. Его следующий вопрос полон желчи и горечи.       — А что насчет любовника?       — Что насчет него?       — Кто он в этой грандиозной пьесе?       Ирулан хмурится.       — Это всего лишь легенда.       — Так ли это? Ты называешь себя моей женой, но на самом деле ты не моя. Не совсем.       Она смотрит, как удлиняются его тени на полу. Он — почти воспоминание о том мальчике, который когда-то спал в этой комнате. Он — далекая голограмма.       Девушка делает шаг вперед.       — Разве вы не помните, что использовали на мне Голос? Я предана вам.       — Пока что политически. И только потому, что это выгодно тебе. Но это не значит, что ты действительно моя.       — Что… что значит быть по-настоящему вашей? Чего еще вы хотите от меня?       Этот вопрос словно пробивает брешь в его душе. Ворота, которые были надёжно заперты. Рога пытаются пробить их. Копыта сердито стучат по песку.       Он поворачивается к ней с горящими глазами.       — Чего я хочу от тебя? Я хочу, чтобы ты перестала вмешиваться в дела моей семьи. — Он делает шаг к ней. — Я хочу, чтобы ты перестала делать из этого легенду. — Он делает ещё один шаг. — Я хочу, чтобы ты перестала быть такой дружелюбной с Гурни Халлеком. — Ещё один шаг. — Я хочу, чтобы ты перестала думать о нём. — Ещё ближе. — Я хочу…       Его рука тянется к её горлу. Он прижимает её к стене.       И резко сжимает шею.       — Я хочу, чтобы ты перестала пытаться настроить меня против него.       Ирулан не нужно притворяться, что она боится. Его пальцы, прижатые к её подбородку, с почти нечеловеческой силой перекрывают дыхание.       Она с трудом выговаривает слова.       — Как… как я это делаю?       — Ты знаешь, как, — огрызается он, сжимая её сильнее.       Его лицо приближается. Его глаза наполнены остекленевшей, неконтролируемой яростью.       Он мог бы убить девушку голыми руками. Но он хочет сделать что-то другое. И он ненавидит себя за это.       «Ты знаешь, что тебе нужно сделать», — шепчет её разум.       Ирулан собирает в себе всю ярость, его и свою собственную. Хитрость использования Голоса заключается в том, чтобы поверить, что ты уже имеешь власть над другим человеком.       — Не прикасайся ко мне, — хрипит она.       Сила Голоса обрушивается на него, как железный кулак.       Она тренировалась, как он ей и велел.       И на мгновение это срабатывает. Он отпускает её.       Его глаза наполняются какой-то странной радостью, извращённой радостью от того, что он слышит, как его обволакивает Голос.       Она вспоминает, когда они делали это в последний раз. Ему нравится эхо.       Ирулан чувствует, как это клокочет у неё в горле. Желание повторить это снова.       — Держись от меня подальше, — с наслаждением шипит она. Император почти отступает назад.       Он содрогается при мысли о возможности проявить слабость, когда между ними возникает переменчивая сила.       — Я пытался, — рычит он, а гнев, экстаз и эхо безумных матриархов отдаются в его изголодавшемся горле. — Я пытался держаться от тебя подальше.       На этот раз он не убирает руку с горла.       Он поднимает её подбородок. Она ударяется затылком о стену.       Он делает выпад. Но не целует её. Он прижимает её лицо к себе. Он сжимает подбородок. Их рты приоткрыты; они вдыхают друг друга.       — Я пытался, — снова бормочет он, другой рукой срывая вуаль с прозрачного платья своей матери. Она срывается так легко, словно морская пена, словно воспоминание о воде. С той же жестокостью он разрывает на ней нижнее белье и, приподняв за бедро, поднимает вверх.       Дыхание Ирулан замирает в его кулаке, в ладони, сжимающей челюсть.       Она не должна паниковать. Она не должна бояться. Всё происходит внезапно, слишком быстро, и она не готова, но сейчас не может его остановить.       Пол не готовит её. Это подло, жадно и вульгарно — то, как его пальцы раскрывают её промежность, то, как он яростно вонзается, вдавливается в неё, прижимая к стене.       Её крик превращается в хныканье, и последний остаток той девушки, которой она была раньше, замирает в горле.       Он зарывается лицом в её ключицу. Дыхание быка на её шее. Рога внутри неё. Она чувствует их.       Ирулан сжимает его плечи, пытаясь подавить крик боли.       Слова её отца — она должна цепляться за слова своего отца.       «Ты поймешь, что ты сильная, только когда окажешься в центре событий».       Пол ненадолго отстраняется и погружается в неё снова, и снова, и снова, грубо, карающе, сжимая рукой бедро, словно желая содрать кожу. Император трахает её самозабвенно, в то время как тело девушки прижимается к стене.       Слёзы смачивают ресницы, стекают по щекам, потому что боль невыносима, но в то же время странно неуловима, как будто настоящий укус всё ещё поджидает её, как будто есть что-то большее, чего она ещё не испытала, какое-то большее наказание, которое он ей уготовит. Он похотливо стонет ей в шею, приникая ртом к горлу, облизывая, посасывая, терзая плоть острыми зубами, и что-то в его голосе, голосе силы и нужды, в его маниакальных толчках, в том, как он не контролирует себя, как он хочет, хочет, хочет, и у нее кружится голова от ноющей боли, от жала моря, от серых объятий, от соли на губах, от покалывания в руках и ногах, от укола медузы, от электризующего заряда чего-то чужеродного на коже, внутри и снаружи, внутри и снаружи.       Она чувствует влагу у себя между ног, кровь и соль.       Слёзы тоже солёные. Она всё ещё тихо плачет, но уже почти почтенно, почти в благоговении перед этим актом.       Девушка чувствует, как он двигается ещё быстрее, ещё более беспорядочно. Пол вздрагивает от стремительного оргазма. В последний момент он со стоном выходит из неё и проводит своим членом по её бедрам, позволяя своему семени стекать по её ногам и голубой вуали, запутавшейся у лодыжек.       Он тяжело дышит ей в плечо.       Ирулан выдыхает с дрожащим всхлипом.       Ему требуется ещё несколько мгновений, прежде чем он поправляет одежду и открывает глаза. И когда он это делает, то видит кровь на внутренней стороне её бедра. Он поднимает взгляд и видит гордое, залитое слезами лицо, молодую девушку, живущую в этих глазах.       Пол отступает назад, едва не споткнувшись. Он подходит к столу. Опирается на него руками. Его голос звучит хрипло.       — Ты..» ты никогда не делала этого раньше.       Ей требуется вся сила, чтобы не сползти на пол. Колени слабеют. Она сжимает кулаки.       — Нет, — подтверждает она.       — Как? Бене Гессерит…       Ирулан старается говорить спокойно.       — Сёстры Бене Гессерит считали, что я не должна проходить сексуальную инициацию. Они решили, что для меня, как для наследной принцессы, будет полезнее оставаться девственницей. Для… для потенциальных браков.       С его губ срывается мрачный смешок.       — Ты имеешь в виду, для мужчин, которым нравится первыми насиловать своих невест.       Ирулан смотрит на его согнутые плечи, на то, как подрагивают мускулы.       «Тебе понравилось насиловать меня?» — хочет спросить она. Но она боится, что её голос недостаточно твёрд.       Однако её мысли всё равно доходят до него.       Он смотрит на девушку через плечо.       Его глаза сверкают. Ирулан не вздрагивает. Она смотрит на него в ответ, с трудом сглатывая. Ты ведь сделал именно это, не так ли?       — Они должны были подготовить тебя лучше, — хрипит он, отводя взгляд.       Он резко отталкивается от стола.       Подходит к ней.       Ирулан чувствует желание вжаться спиной в стену. Она не сможет принять его во второй раз так скоро. Она знает, что это разрушит её изнутри.       Но Пол лишь достает платок.       Облегчение захлестывает её. А затем ужасное чувство повторения.       Она бы рассмеялась, если бы могла. Она вспоминает ту ночь, когда он стёр отпечатки пальцев посла с платья.       Пол подходит к ней вплотную. Его лицо почти печальное.       Он слегка наклоняется, вытирая кровь и семя с её бёдер. Как и раньше, он обернул пальцы тканью, стараясь не прикасаться к ней больше, чем нужно. Это почти что проявление сострадания.       Ирулан стоит неподвижно.       Закончив, он выпрямляет спину. Он смотрит на неё, его глаза снова холодны, ярость прикрыта веками и только обида лениво плавает на поверхности. Остатки желания.       — Этого больше не повторится, — ровным голосом говорит он ей, заставляя себя говорить решительно.       Ирулан кивает, прижимая к груди остатки платья.       Он выходит из комнаты, не сказав больше ни слова.       Императрица стоит полуобнажённая у стены и медленно дышит. Она была сломлена и создана заново.       Она смотрит вниз на свои всё ещё липкие бедра.       «Вы этого хотели?» — спрашивает она ужасных Сестёр, которые ждут за стенами.       «Ты тоже этого хотела», — ядовито шепчут они в ответ.       Ирулан на дрожащих ногах подходит к одной из полок. Она выбирает фильмокнигу из коллекции Пола. Открывает её, а затем садится, прислонившись к стене.       Она позволяет успокаивающему голографическому свету омывать её и очищать недосягаемой силой слова.