Плоть от плоти жены

      Ирулан не записывает это событие в своём дневнике. Она не исключает возможности записать произошедшее когда-нибудь в будущем, когда её разум станет более отстранённым.       Но в данный момент условия не являются оптимальными. Она слишком уязвима из-за обсуждаемого вопроса. Физическая боль прошла быстро. Но душевные терзания остались. Это странный дискомфорт — не совсем страдания, не совсем гнев — странная смесь того и другого.       Пол был прав. Сёстрам следовало бы лучше подготовить её. Но она злится и на себя, на свою внезапную слабость перед лицом чего-то грубого и обыденного. Плоть есть плоть, — ни больше, ни меньше.       Разве она не пыталась соблазнить его, пусть и вскользь? Разве она не дразнила его? Разве не надела платье его матери? Почему она ожидала другого исхода? Почему этот исход её не удовлетворил?       Она заставила его потерять самообладание, заставила его предать свою фрименскую возлюбленную.       Почему она чувствует себя так ужасно? Почему у неё такое ощущение, что её кожа была использована?       «Если ты не готов к схватке с быком, не выходи на арену», — мог бы сказать старый герцог, когда был пьян в стельку.       Но он всё равно умер, готов он был или нет.       Девушка должна быть сильнее герцога, умнее Императора.       Ирулан сидит в своей комнате, погружённая в размышления, и пытается заглушить Голоса.       Сёстры уже несколько дней шепчутся у неё в ушах.       Иди к нему, иди к нему, иди к нему, теперь он с тобой, иди к нему, покажись ему, не дай ему вернуться на Арракис, иди к нему, иди к нему, он с тобой, вы очень близки, ты должна показаться ему, иди к нему, иди к нему, иди к нему...       Это похоже на чудовищную головную боль, на когти какого-то существа, вонзившиеся в череп.       Она привыкла сидеть спиной к коварному морю, которое шепчет ей так же громко, как и Сёстры. Вместо этого она смотрит на чистые белые вершины горы Сюби, окаймленные туманом. Гурни говорил ей, что воздух на самой вершине наполняет лёгкие. Ирулан жаждет абстрактной чистоты, чистоты снега.       К Полу она не ходила и не пойдет. Мать Мохийам может снова обвинить её в гордыне, но какая-то часть не может представить себе более неуклюжей, более грубой стратегии, чем воспользоваться возможностью своего «изнасилования». Женщина, подвергшаяся насилию, приходит просить большего. Она просто не могла этого вынести. Вопрос не в этике — кто прав, — а в эстетике, в том, кто более изящен в своей тактике.       «Иди к нему, иди к нему, он не должен уехать, пока ты не сходишь к нему, иди к нему», — призывают Голоса.       Ирулан прижимает ладони к глазам. Красные солнца освещают её веки. Они напоминают ей о пустыне. Она надеется, что Император вернётся на Арракис. Это расстроит Сестёр, но даст ей возможность подумать и составить план.       Но на четвертый день своего заточения она получает приглашение от Императора. Ирулан дрожащими пальцами разворачивает маленький свиток. Он хочет видеть её не в своих покоях, а в одном из внешних дворов. Наземная повозка уже приготовлена к путешествию.       «Может быть, он покидает Каладан», — думает она со смешанными чувствами надежды и разочарования.       Ирулан надевает бесформенное одеяние и кутается в плотную вуаль, оставляя открытым только лицо.       Каладанские стражники выводят её во внутренний двор.       Пол разговаривает с Гурни Халлеком у повозки. Кажется, между ними всё ещё сохраняется некоторая сдержанность, но лёд несколько растаял.       Гурни поднимает глаза, но быстро опускает их, когда ловит взгляд Ирулан.       Император поворачивается, чтобы поприветствовать её. Он одет в куртку, которую, возможно, носил, когда был ещё принцем.       На его лице больше нет тени ярости, которую она видела в ночь спектакля. Вместо этого он бледен, что-то вроде снежной белизны, с фиолетовым оттенком под глазами от недосыпания.       Он кивает ей спокойно, мягко.       — Мне сообщили, что ты больна. Я хотел узнать, как ты себя чувствуешь.       Его слова звучат неуверенно в гулкой тишине двора, окружённого лишь шелестом растительной жизни. Цветущего фруктового сада.       Ирулан выпрямляется.       — Мне... нездоровилось. Но сейчас я в порядке.       Пол кивает.       — Приятно слышать. Полагаю, ты ещё не настолько здорова, чтобы присоединиться ко мне в каких-либо поездках.       Она колеблется.       — Нет, пока нет.       — В любом случае мне не требуется твоё присутствие на сегодняшней экскурсии по побережью. Но я бы хотел поговорить с тобой сегодня вечером.       Она слышит лёгкую неловкость в его голосе.       Ирулан рада, что он чувствует себя не совсем в своей тарелке. Ему тоже неловко.       — Я в вашем распоряжении.       Глаза Пола сужаются.       — Тогда мы поужинаем.       Ирулан склоняет голову.       — Как пожелаете.       Черты его лица напрягаются, как от холодного ветра. Похоже, ему не нравится её молчаливое согласие. Но он снова кивает.       — До скорого.

***

      Голоса не умолкают. Они звучат встревоженно. Что надеть на ужин их маленькой Императрице, чтобы завлечь мальчика-бога?       Ирулан напевает себе под нос, но не мелодию песни, а монотонный напев, стараясь быть громче их. Она останавливает свой выбор на мягком шерстяном платье бледно-золотистого цвета, скромном, но не слишком ханжеском, подчеркивающем её фигуру, но не выставляя её напоказ. Она не уверена, является ли это одним из платьев леди Джессики. Ей следовало бы знать. Она не может сосредоточиться из-за всех этих шепотков.       В сумерках свет голубой, серый с зернистостью, омытый солёной и сладкой водой. Ирулан идёт позади каладанских стражников, наблюдая, как за окнами тускнеет эта родовая синева.       Она уже бывала в этом крыле поместья, но лишь мельком. Раньше здесь были покои герцога Лето. При его жизни этот дом назывался не поместьем, а замком, подобающим королю.       И хотя большая часть мебели и гобеленов была вывезена, в доме царило ощущение старой власти, которая кралась под ногами и встречала вас у дверей, так что Ирулан почти хотелось сделать реверанс, прежде чем войти в обеденный зал.       Пол стоит у одного из больших овальных окон и смотрит на темнеющее небо.       Его лицо в профиль не имеет возраста — мальчишка и Император, Атрейдес и Харконнен, скованный напряженностью, которая никогда не проходит полностью. В этом конфликте есть своя красота.       — Садись, — говорит он ей, не поворачивая головы.       Ирулан нерешительно подходит к большому столу. Здесь всего два стула. Один во главе стола, второй сбоку, не слишком близко, но и не слишком далеко.       Она идёт ко второму креслу, как и полагается. Но голос Пола останавливает её.       — Моя мать иногда сидела во главе стола. Отец не возражал. Думаю, время от времени он это поощрял.       Ирулан слышит в его замечании легкую иронию, укор, направленный на её прошлую дерзость. Но она слышит и историю, и это вызывает у неё интерес.       Она садится во главе стола. Как только она садится, то понимает, почему он, возможно, хотел, чтобы она села именно там. Ей хорошо видно, что висит на противоположной стене, прямо в поле зрения.       Пара гигантских бычьих рогов.       Пол неторопливо подходит к столу. Он выдвигает свой стул.       — Они были сняты с быка, который убил моего деда. Мой отец сохранил их. Он повесил их как напоминание.       Ирулан поджимает губы.       — Напоминание о чем?       Пол пожимает плечами.       — О глупости, я полагаю. О том, чему мы позволяем убивать нас. — Его губы почти растягиваются в улыбке. — Ты упомянула, что традиции важны. Я делаю всё возможное, чтобы поддерживать их.       Замечание явно меткое, но в нём нет злобы. Ирулан невозмутимо принимает эту колкость, когда в комнату входят слуги с блюдами.       Они оба молча приступают к трапезе. Пол время от времени наблюдает за ней.       — Ты... — запинаясь, произносит он, глядя на её руки, держащие нож и вилку. Он колеблется, что является для него большой редкостью в последнее время. — Ты действительно здорова?       Ирулан смотрит в свою тарелку.       — Со мной все в порядке. Вы можете заглянуть в мой разум и убедиться в этом сами.       — Я бы хотел, чтобы ты мне сказала.       — Почему?       — Ты всегда просишь выражаться словами, когда я прихожу к тебе за советом, — напоминает он ей. Воспоминания об их беседах на Арракине кажутся такими далёкими, как будто с тех пор прошла целая жизнь.       Ирулан не хочет поднимать взгляд и видеть рога на стене. Она чувствует, как их заострённые кончики давят ей на череп, словно Голоса, побуждающие оступиться и сказать какую-нибудь глупость.       Она сжимает челюсти.       — Почему тебя волнует, здорова ли я?       — Потому что ты моя жена, — мягко говорит он.       Она поднимает на него глаза, прежде чем успевает остановить себя.       Из-за тёмных, угловатых черт его лица он выглядит подавленным, почти раскаивающимся. Но в нём также есть холодность, ожидание обладания. Моя жена.       Ирулан качает головой.       — Я тебе не настоящая жена. Мы оба знаем, кем является этот человек.       Его глаза ожесточаются. Вихрь песков и ночей, проведённых в пустыне, клубится под стеклянной поверхностью. Он отворачивается.       Ирулан следовало бы оставить всё как есть, но любопытство берёт верх.       — Как дела у Чани? Она не возражает быть вдали от тебя?       Почему ты не взял её с собой? — вот вопрос, который она действительно хочет задать. Он это прекрасно слышит.       Пол говорит ровным голосом.       — С ней всё в порядке. У неё много работы на Арракисе. Новые сиетчи, храмы... Я не хотел лишать её того, что делает её счастливой.       «А ты не делаешь её счастливой?» — удивляется она, чувствуя, как бычьи рога всё глубже вонзаются в череп.       Пол бросает на девушку предостерегающий взгляд. Не дави дальше.       Свет за окном становится всё тусклее. Синева стала почти чёрной.       В потемневшем воздухе появляются светящиеся шары, которые начинают парить над столом, излучая мягкий оранжевый свет.       — Я рада, что с ней всё в порядке, — отвечает Ирулан. — Но ты, наверное, помнишь, что по твоему приказу я сказала Сёстрам, что именно Джессика препятствует зачатию Чани.       Он кивает.       — Именно.       — Не вызовет ли у них подозрений, что ты оставил мать и наложницу наедине, вместе?       Он наклоняет голову.       — Я ожидаю, что они будут подозрительны и бдительны. Следует переключить внимание на Арракис и мою мать. Джессика присмотрит за Чани, а Сёстры присмотрят за ними обеими.       Ирулан открывает рот, но несколько мгновений не может произнести ни слова. Адский шёпот Сестёр звучит как смех. Она прижимает руку ко лбу и усилием воли заставляет себя говорить.       — Не слишком ли это рискованно?       — Ты забываешь, что я могу предвидеть возможное будущее.       — И все же... — это не похоже на тебя, хочет сказать она, но её тренировка не позволяет ей. Она сжимает переносицу.       — Ирулан. Тебе больно, — тихо говорит он, наклоняясь вперёд. — Это они, да?       Она кивает, подперев голову рукой.       — Они ещё не переключили своё внимание, — язвительно бормочет она.       — Чего они от тебя хотят?       Ирулан смотрит на него прищуренными глазами.       — Они хотят, чтобы я набросилась на тебя. Они пристают ко мне несколько дней, чтобы предложить тебе ещё того, что ты уже взял.       Оранжевая дымка от светящихся шаров делает его лицо землистым и сухим. Зрелым и мертвым одновременно. Он внимательно рассматривает её.       — Ты не вняла их приказам.       Она хмурится.       — Конечно, нет.       — Хорошо. И не надо.       — Честно говоря, я предпочла бы умереть.       Он подавляет улыбку, глядя на её наглое проявление гордости.       — Я могу помочь тебе с головной болью. Я могу сделать так, чтобы она прошла. Хочешь, чтобы я это сделал?       «Странно, — думает она, — что он спрашивает разрешения именно сейчас. Как будто это компенсирует его прежнее пренебрежение».       Девушка кивает, хотя тон по-прежнему остаётся встревоженным.       — Если ты будешь так добр.       Пол поднимается со своего места. Он бесшумно приближается, сокращая расстояние между ними, затем останавливается перед её креслом.       Ирулан поднимает глаза, стараясь не выдать волнения. Она не должна вздрагивать.       Император опускает руку. Свой большой палец проводит по её лбу. Он проводит мягкой подушечкой пальца по её макушке к ямочке между глазами и кончику носа.       Ирулан закрывает глаза от этого прикосновения.       Знакомое, но чужое, напоминающее ей, но в то же время стирающее память о себе.       Словно Преподобная Мать благословляет её, только это отпечаток того, чья сила намного превосходит её.       Она чувствует мощный поток энергии, подёргивание тысяч мышц, медленное высвобождение от когтей, сжимавших череп.       Голоса не исчезают, но становятся приглушенными.       Головная боль прошла.       Он убирает руку.       Ирулан открывает глаза. Она несколько мгновений моргает. Ещё ночь. Обеденный зал залит светом, исходящим от светящихся шаров. Над ними, как и прежде, нависают бычьи рога.       Она поднимает на него взгляд.       — Спасибо.       Пол смотрит на неё пустыми, затуманенными глазами. Его пальцы подергиваются, затем замирают.       — Скажи мне, если снова начнёт болеть.       Он возвращается на своё место так же тихо, как будто никогда и не вставал.       Ирулан впервые за много дней ощущает благословенную ясность, и она благодарна ему за это. Достаточно, чтобы предложить ему что-то взамен.       — Мне не следовало этого делать, — начинает она.       — Чего не следовало делать?       — Не следовало заставлять тебя сомневаться в Гурни Халлеке. Он хороший человек. Верный.       Пол недоверчиво хмурится.       — Не надо его оправдывать. Я чувствую в нём тайную страсть.       — Да, но не ко мне. К твоей матери. Вот кого он безнадежно любит.       Кажется, в зале раздаётся глубокий вздох. Император поражён знанием старой тайны.       Он не может в это поверить, или, скорее, он не может поверить, что не предугадал этого.       — Моя мать... — шепчет он. — Я не знал.       — Даже ты не можешь видеть всего, Муад'Диб, — иронично замечает она. — Я считаю, что все дети слепы, когда дело касается их родителей.       Пол качает головой.       — Я должен был это предвидеть. Я должен был всё это видеть. Это моё предназначение.       Ирулан слышит опасное эхо в его голосе, жажду безграничной власти и знаний, замаскированную под чувство долга.       — Не наказывай его за это, — говорит она, переключая свой страх на другую тему. — Он всего лишь человек со слабым и любящим сердцем. Он тоже любит тебя. Он готов умереть за тебя.       — Может быть, ему стоит умереть.       — Нет. Если уж наказывать кого-то, то пусть это буду я. Я злоупотребила его добротой.       — Ты уже была наказана, не так ли? — Его вопрос печален и жесток. Она ненавидит прозвучавшую в нём жалость к себе.       Ирулан сжимает зубы.       — Нельзя растрачивать такого человека, как Гурни Халлек. Я знаю, что он тебе дорог. Держи его при себе.       Пол раздражённо смотрит на неё, но его брови постепенно разглаживаются.       — Это твой совет, Императрица?       — Если тебе нужен мой совет, то да.       — Он действительно мне нужен, — говорит он более спокойно. — Я хотел поговорить с тобой.       Ирулан молчит. Она ждёт.       Пол начинает раскрывать свои опасения. Он начинает говорить. Он рассказывает ей, что у посланцев фрименов, которые были посланы в другие миры, чтобы обратить неверующих, были неудачи. В Ландсрааде также ходят слухи о незначительных, но растущих силах солдат-сардаукаров, которые пытаются вернуть Салусу Секунду.       По мере того как он говорит, он останавливается, чтобы спросить её мнение, требуя узнать её суждение.       Ирулан понимает, что это и есть истинная цель их ужина. Полу нужен совет. По сути, ему этого не хватало. Возможно, он способен видеть возможные варианты будущего, но они всё ещё окутаны туманом неизвестных величин, как вершина горы Сюби, как дыхание моря на рассвете.       Это знание наполняет теплом её кожу, отчего шерстяное платье кажется тяжелым на теле.       Девушка сосредотачивается на этом ощущении, отгоняя блуждающие мысли об отце, который, скорее всего, находится в плену на Салусе Секунде, и о том, освободят ли его сардаукары...       Нет. Она не должна давать себе надежду. Она должна жить настоящим, чтобы приносить пользу.       Они разговаривают ещё час. Возможно, два. Совещаются, советуются. Она теряет счёт времени. Светящиеся шары тускнеют по мере того, как проплывают мимо них. Кажется, они подмигивают ей.       Она невольно подавляет зевок.       — Ты устала, — замечает Пол, глядя на её губы.       — Совсем немного.       — Я должен дать тебе отдохнуть.       Странное чувство охватывает девушку, когда она оглядывает комнату. Сейчас середина ночи. Они сидят здесь одни, думают и разговаривают.       Всего несколько дней назад он прижимал её к стене в другой комнате.       Но это было отклонением от нормы.       Теперь они ведут себя сдержанно. Они оставили этот ужасный, постыдный инцидент позади.       Ирулан встречает его взгляд через стол. Она чувствует, что он думает о том же. Голубизна его глаз по-прежнему отдает синим, но она темнее, чем чернота окон.       Ирулан медленно поднимается.       — Тогда я оставлю тебя, — бормочет она, поворачиваясь к дверям.       За спиной раздаётся тихое «спокойной ночи».       Выходя, она старается не смотреть на рога.

***

      В свете нового дня Ирулан размышляет о том, что осталось невысказанным за столом. Размышляя, она работает руками. Когда-то она подстригала живую изгородь в саду своего отца. Ей нравилось ощущать покалывание при работе с трудными, колючими растениями.       Теперь девушка прорезывает клумбы с цветами во фруктовом саду Каладана. И думает о Чани.       Причины, по которым Пол оставил её на Арракисе, кажутся неправдоподобными. Его логика не согласуется с прошлым поведением. Он никогда бы не расстался со своей любимой наложницей по доброй воле. Есть ещё кое-что, о чем он ей не говорит.       Ирулан борется с упрямым сорняком. Юная служанка, ожидающая неподалёку, протягивает ей ножницы. Она берёт их, всё ещё думая о Чани.       Именно поэтому не замечает иглу, пока не становится слишком поздно.       Служанка вонзает её в мягкую кожу предплечья. Прежде чем Ирулан успевает схватить её, она уже исчезает за деревьями.       Первая мысль — яд. Она прошла соответствующую подготовку. Она знает, что нужно сделать, чтобы замедлить его действие.       Ирулан старается сосредоточить свой разум и заглушить прилив крови и бешеный стук сердца.       Она опускается на колени, сжимая в руках маленькие камешки, траву и землю.       Она не может удержаться и мысленно взывает к нему.       Помоги. Пол. Помоги.       Это детская, отчаянная просьба. Он, должно быть, далеко, гостит в другом городе. Но в этот момент он единственный, к кому она может обратиться.       Ирулан борется с надвигающейся тьмой. Она не должна поддаваться. Может быть, это не яд. Может быть, это что-то похуже. Она должна сохранять ясность ума.       «Держись, Ирулан, — внезапно раздался голос у неё в голове. — Дождись меня. Жди».       Кто-то склонился перед ней — тень мальчика, принца. Он становится больше, старше. Теперь он Император.       Его лицо совсем близко. Он сжимает её челюсть. Он почти причиняет ей боль. «Держись», — снова призывает он. Его лицо напряжено и обеспокоено.       Он здесь, но его нет. Это всего лишь её разум создаёт образы? Или это правда?       Может, он и есть тот, кто может быть везде и сразу? Может быть, он и есть Квисатц Хадерах?       Это последняя мысль, которую она может вынести, прежде чем проиграет битву за своё тело и разум.

***

      Сознание возвращается вместе с неприятной болью, болезненным ощущением онемевших конечностей и раскалённой плоти.       Ирулан просыпается со сдавленным стоном.       «Воды, — думает она. — Мне нужна вода. И побольше».       — Дайте ей воды.       Голос, отдающий приказ, звучит отрывисто, почти раздражённо.       Ирулан моргает, чтобы отогнать туман от глаз. Перед её взором начинают расплываться фигуры. Её спальня медленно обретает четкость.       Она вздрагивает, когда видит, как служанка протягивает ей стакан воды. Это может быть очередной уловкой.       — Все в порядке. Я здесь. Она не причинит тебе вреда.       Ирулан смотрит мимо неё.       Её муж стоит у одного из окон, скрестив руки на груди, его поза напряжена, а серо-голубые глаза непримиримы.       Она не может понять, действительно ли он находится в комнате, или это всего лишь проекция.       Тем не менее девушка понимает, что он впервые переступил порог её спальни. Ирулан оглядывает себя, стыдясь показаться такой уязвимой. С неё сняли платье с корсетом. На ней только подъюбник и нижнее белье, мокрые от пота и испачканные рвотой.       Она съёживается от унижения, хочет извиниться за свой грязный вид, но единственное, что она может сделать, — это взять стакан воды и выпить его в два глотка.       Ей дают ещё один стакан, и она выпивает и его.       Ирулан откидывается на спину, голова слишком тяжелая, чтобы её можно было поднять. Она пытается произнести его имя. Она пытается спросить его, будет ли она жить.       «Я здесь, — тихо произносит голос Императора в сознании. — Ты справилась. А пока отдохни».       И она отдыхает.

***

      Когда она снова приходит в себя, Пола в комнате уже нет.       Суккский медик проверяет её жизненные показатели. Он даёт ей маленькую таблетку, которая тает у неё на языке. Ей даже не нужна вода. Но она всё равно с жадностью выпивает её.       После этого её всё ещё мучает жажда.       Она также проголодалась, и ей очень хочется, чтобы её накормили.       Слуги приносят тарелки с едой, которую, по заверению доктора, проверили на наличие каких-либо отклонений.       Ирулан кивает, но ей всё равно. Она так проголодалась, что могла бы съесть целого быка, с иронией думает она.       После нескольких сытных блюд её желудок наполняется, но чувство голода не проходит.       Она садится у одного из окон, глядя на море. Серая зыбь вдали похожа на огромную пасть, на огромный голод.       Девушка боится, что с ней что-то не так, но она слишком слаба, чтобы продолжить анализировать происходящее.       Тело работает на инстинктах. Ешь, пей, спи. Она повинуется.

***

      Император больше не приходит в её покои. Он вызывает её только тогда, когда врач сообщает, что она достаточно окрепла, чтобы ходить, стоять и вернуться к своим обязанностям.       Ирулан сопровождают другие стражники. На этот раз фримены, все из его личного эскорта, присоединившиеся к нему на Каладане.       Они ведут её в один из приёмных залов герцога Лето.       Сначала её взгляд останавливается на маленькой фигуре в центре комнаты. Сгорбленная, избитая, дрожащая от едва подавляемого ужаса.       Ирулан с трудом узнает девушку, которая воткнула иглу ей в руку. Над ней было совершено насилие, внутреннее над разумом и телом, от которого так усердно защищаются Сёстры Бене Гессерит при помощи тренировок.       — Я уже несколько раз открывал её разум. Там ничего не осталось.       Ирулан подавляет дрожь. Пол выходит из тени, но это не совсем тень. Это просто воздух, воздух, который скрывает его, воздух, который рождает его. Он везде и нигде одновременно.       Она с трудом игнорирует ужасную ауру, которую он создает в комнате. Ей уже приходилось видеть, как Император выходит из себя. И часто вмешивалась, пытаясь сдержать его. Но это совсем другое. Это ощутимая ярость. Как сердце, пульсирующее вне тела.       Более того, это жажда насилия, жажда крови.       — Но я сохранил её для тебя, — спокойно продолжает Пол. — На случай, если у тебя возникнут вопросы.       Пленница жалко дрожит, опустив голову. Похоже, она не способна ответить на многие вопросы.       Ирулан чувствует к ней жалость.       Она делает несколько шагов к ней и приседает, опускаясь на её уровень.       — Ты служишь Охранительной миссии, да? — мягко спрашивает она.       Девушка устало кивает. Ирулан видит, что она всего лишь ученица. Когда-то она тоже была такой же юной и неопытной.       — Должно быть, Сёстры велели тебе накачать меня зельями. Что ты вколола?       Голос девушки едва слышно шепчет.       — Любовный напиток валлахов.       Ирулан замирает. Пол, должно быть, тоже задавал ей этот вопрос. Тогда он должен знать.       Но знает ли он наверняка? Любовный напиток валлахов — это мощный афродизиак, созданный Сёстрами на их родной планете. Это также своего рода яд. Его вульгарное название — «маленькая смерть». Потребуется некоторое время, прежде чем напиток покинет её кровь.       Теперь она понимает, почему тело так плохо на него отреагировало. Сестра обучена противостоять таким зельям. Бене Гессерит обычно не являются мишенью. Обычно именно они вводят иглу.       Ирулан понимает, что это было предупреждение. Напоминание о том, кому она должна служить.       Её кровь холодеет.       — У меня больше нет вопросов, — говорит она, выпрямляясь во весь рост.       Пол пристально смотрит на неё.       — Ты хочешь сделать это сама?       Ирулан знает, о чем он спрашивает. Она качает головой.       — Очень хорошо. — Его глаза наполняются странной радостью. Голос исходит из него с наслаждением.       — Возьми клинок, который ты прячешь у своей кожи, и перережь себе горло.       Юная послушница повинуется мгновенно, почти с облегчением. Она достает маленький клинок, который любая Сестра носит за корсажем, и жадно полосует себя по горлу, страстно желая умереть.       Кровь обильно хлещет из раны на пол.       Так много крови для такого маленького создания.       Ирулан с трудом сглатывает.       Она отступает назад, чтобы бурая кровь не запачкала её туфли.       Ноздри Императора раздуваются, когда он вдыхает запах металла.       Он так изменился в этот момент, и все же это тот же молодой человек, который сидел с ней за ужином и тихо говорил о своих тревогах. Он положил большой палец ей на лоб и снял боль. Он почти раскаивался.       Сейчас на его лице не отразилось ничего, кроме удовлетворения. В некотором смысле, он проявил милосердие, позволив несчастной умереть быстрее, чем она того заслуживала.       — Я извлек из её разума сведения о её сообщниках. В столице есть небольшая школа таких людей, — говорит он ей как ни в чем не бывало, наступая в лужу крови. Пятно его не смущает. — Пойдешь со мной, чтобы мы могли разобраться с ними вместе?       Ирулан хочет сказать ему, что было бы безумием преследовать их. Бене Гессерит разбегаются перед лицом опасности. Даже если им удастся найти несколько последователей, они не будут многого стоить. Одного кровопускания будет достаточно.       Но в этот момент она не может отказать ему. Она снова упирается в стену. Она понимает, что Император должен добиться своего.       И какая-то её часть — возможно, уже отравленная любовным напитком, — тоже жаждет крови.       — Я пойду с тобой.

***

      Они едут вместе в повозке. Это не официальный визит. Император не сообщает о своем присутствии. Здесь нет толпы людей, готовых принять их. Улицы выглядят мирно.       Ирулан видит детей, играющих у фонтана. Молодые матери стараются поймать их, пока они не поранились.       Женщина берёт на руки своего ребёнка, когда видит большую повозку. В её глазах светится любопытство. Кто может находиться внутри герцогского экипажа?       «Молись, чтобы ты никогда этого не узнала», — думает Ирулан.       Они останавливаются перед домом возле рыбного рынка, который знавал лучшие времена.       Когда они заходят внутрь, Ирулан видит, что мебель перевернута, многие предметы вывезены или уничтожены.       Но фримены были посланы заблаговременно, чтобы поймать оставшихся жильцов.       Приговоренных заставили встать на колени во внутреннем дворе.       С первого взгляда Ирулан видит, что большинство женщин здесь не прошли должной подготовки. Они хуже послушниц. Они — объедки со стола, женщины, которых Сёстры оставляют, когда им нужно скрыться. Пушечное мясо.       Убивать их не стоит. На самом деле их казнь ещё больше унизит убийцу.       Но её муж готов отдать такой же приказ. В Голосе звучит жажда. Лужа крови — вот что ему нужно.       И жена всегда на стороне своего мужа. Брак — это во многих отношениях кровный договор.       Но брак — это ещё и компромисс.       Ирулан поворачивается к нему. Она касается его руки.       — Пожалуйста. Не надо себя ещё больше пачкать кровью. Позволь им войти в море.       Пол смотрит на неё, нахмурив брови. Его пальцы сжимают её руку.       — Море.       — Отдай их морю, милорд. Пусть акулы выпьют их кровь. Им тоже нужно питаться.       — Это твоё желание?       — Это моё желание.       Его взгляд неумолим.       — Тогда ты должна сделать это сама.

***

      Соль пачкает её губы. Она облизывает их, но брызги снова солят их.       На пляже всегда прохладнее, ветерок высушивает пот, стекающий по спине.       Она смотрит, как женщины, спотыкаясь, входят в воду, их юбки развеваются, волочатся за ними. Некоторые из них беззвучно плачут.       Её горло обжигает приказ. Но она продолжает направлять их.       Всякий раз, когда её Голос ослабевает, она чувствует присутствие Пола позади себя, словно невидимую руку на пояснице. Он подталкивает её вперёд.       Часть её желает присоединиться к умирающим девам. Другая часть смотрит на их уход с холодным равнодушием.       Их жизни всё равно были бы прожиты впустую.       Море голодно, оно всегда требует большего. Голод трепещет и внутри неё. Она облизывает солёные губы.       Император и Императрица наблюдают, как ряд женщин погружается в свои водные могилы.

***

      Ирулан некоторое время плачет в тишине своей спальни. Она оплакивает потерю самообладания. Она чувствует это в воздухе, опасное прозрение.       Возможно, всё дело в манипуляциях Сестёр, возможно, в любовном напитке.       Но она уже давно знает, что Пола нельзя контролировать, нельзя по-настоящему. Джессика создала бога, которого Бене Гессерит всё время пытаются загнать в рамки людского.       А она подыгрывала и замышляла… Но скоро она станет одной из женщин в воде.       Она думает о старом царе Агамемноне, который тоже погиб в воде, заколотый в своей личной купели. Если бы только она могла утащить Пола за собой в глубины. Но бык упрям и свиреп.       Внезапно её охватывает острое желание снова увидеть рога, те самые рога, которые убили герцога Пола. Она снимет их с подпорки, на которой они висят, она будет держать их в руках, как щит, и тогда... и тогда...       Её кровь бурлит от возможности и желания.       Ирулан накидывает на ночную рубашку тонкий плащ. Она босиком выходит из комнаты.

***

      Гурни Халлек играет на своём девятиструнном балисете, сидя на террасе и прислонившись широкой спиной к колонне. Он обращает свою усталую песню к темнеющему небу и фруктовым садам внизу, где цветы теперь спят в холодном голубом кошмаре.       Его песнь тиха, но разносится по всему поместью:

Глухая ночь,

жемчужный реквием покоя,

позволь венчать тебя без зноя

в объятиях, пропитанных любовью.

Но только пусть во снах моих

не распускаются цветы,

не давят тени прошлых дней

и странной сладости мечты.

      Ирулан слышит любовную песню, когда идёт по коридору. Она не может разобрать ни сюжета, ни источника. Есть некоторые вещи, которые можно записать, но не стоит.       Возможно, ей следует вернуться. У неё замёрзли ноги. Призраки повсюду.       Но она добралась до обеденного зала. И там висят бычьи рога, поблескивающие в темноте. Как оскаленная пасть.       Ирулан подходит ближе.       Теперь, когда она смотрит на них более внимательно, она замечает то, чего не замечала раньше.       На рогах видны вкрапления чёрной грязи.       Только это не грязь.       — Мой отец натер их воском, чтобы кровь осталась.       Ирулан поворачивается.       Пол сидит в нише окна и наблюдает за ней. «Как долго он там ждёт?», — гадает она.       Его глаза — единственное, что она может разглядеть. Всё остальное растворяется в тёмном воздухе.       Слегка вздрогнув, она переводит взгляд на рога, на пятна засохшей чёрной крови. Кровь его деда.       — Я не могла уснуть, — бормочет она.       — Я тоже не смог.       «Но мы здесь не для этого», — думает она.       — Мне кажется, ты ошибаешься.       — Я не часто ошибаюсь, — отвечает он.       — Ты ошибаешься насчёт того, почему твой отец сохранил рога.       — Продолжай.       — Ты сказал, что это напоминание о том, что может нас убить. Я думаю, это напоминание о том, кто мы есть.       — И кто же мы?       Она представляет себе его деда на арене, размахивающего ярко-красной тканью, приглашая быка атаковать. Она думает о более молодом Поле, подзывающем Фейд-Раута к себе. Затем он указывает на принцессу как на свою невесту.       — Архитекторы нашей погибели. Наши собственные разрушители.       Её слова замирают в тишине. Это старый мотив. Проклятие Атрея, проклятие всех людей, покрытое на губах, как соль, как чёрная кровь, оставленная высыхать.       Его голос, когда он снова заговаривает, звучит ближе.       — Может, ты и права. Поэтому ты боишься?       Ирулан отступает назад, пока не упирается в стол.       — Поэтому ты злишься? — отвечает она.       Единственный источник света в комнате — его голубые глаза, голубые солнца без центра и орбит. Они могли бы поглотить весь мир.       — Я и не думал, что буду таким. Я думал, что не буду возражать против смертельного наследия. Но не тогда, когда это касается тебя. — Он подходит на шаг ближе. — Раньше ты всегда меня успокаивала, потому что мне было всё равно, дышишь ты или нет. Когда-то я был свободен. Я был свободен от тебя.       Ирулан чувствует, что он приближается. Прижимает её к столу.       — Но, когда ты позвала меня, я почувствовал, как у тебя перехватило дыхание, это было... это невозможно описать. Я почувствовал, как оковы сжимают моё собственное горло. Я больше не свободен.       «Теперь он твой, — смутно шепчут Голоса в её голове. — Он может стать твоим».       — Хорошо, — бормочет она, опуская голову. — Теперь ты понимаешь, что я чувствую.       «Наверное, это из-за любовного напитка, — думает она, протягивая руку, чтобы коснуться его пиджака, проводя пальцами по холодным пуговицам. — Возможно, нами манипулируют».       «Мне всё равно», — думает он, делясь с ней этой мыслью, и осторожно расстегивает её плащ.       И она может это понять. Она может согласиться.       Их кровными линиями манипулировали с самого начала. Они никогда не были свободны.       По крайней мере, теперь они могут быть прокляты вместе, муж и жена.       Оба изголодались, оба изнурены, они постились слишком долго.       На этот раз, когда он обхватывает её руками и поднимает на стол, она не испытывает ни паники, ни страха, только желание раздвинуть для него ноги. Это её выбор. Её руки снимают пиджак с его плеч. Она касается его спины сквозь тонкую рубашку, и он вздрагивает.       Пол обхватывает ладонями её щеки, ощущая тепло крови. Она жива. Они не забрали её у него. Он вдыхает воздух, которым дышит она. Он целует её. Он впервые целует свою жену в губы.       Ирулан выдыхает ему в рот, отдавая своё дыхание.       На вкус она как море, как металл, соль и вся пролитая им кровь. Он прикусывает её губу, желая втянуть в себя. Ирулан стонет, и их языки встречаются. Слюна скапливается в их устах. Драгоценная влага делится между ними. Он целует её так, словно хочет выпить живительную влагу, как если бы она была тёплым мёртвым телом, которое иссушит фрименский пустынник. Он пьёт из неё безудержно, заставляя её прислоняться спиной к столу, пока она не раскинется, как на пиршестве, словно живая кровь, которая будет питать его. Он не нарочно — на этот раз он хочет быть нежнее, он не хочет просто взять её, — но он без предисловий разрывает её ночную рубашку, потому что ему не терпится, он хочет добраться до кожи. Ирулан не возражает. Она задыхается, когда его руки разрывают ткань, и с готовностью выгибается, когда он наклоняет голову, чтобы взять в рот её грудь. Он кусает и посасывает её, как будто хочет выпить ещё больше.       Она откидывает голову назад.       Она видит рога на стене. Верх ногами. Они похожи на корону.       Она смотрит на них, на их заострённые пики, покрытые засохшей чёрной кровью, в то время как Император устраивается между её бёдер.       Его пальцы скользят вниз, поглаживая, заставляя её бедра подёргиваться, и он хрипло бормочет что-то о том, что она уже мокрая. Затем девушка чувствует это — влажность своего лона, когда принимает его в себя, когда он погружается в неё.       Их стоны смешиваются, когда он делает толчки, когда он прижимает её к столу, когда заставляет её тело скользить по дереву. Он приподнимает её колени, погружаясь в неё всё глубже, пока она не чувствует его целиком. Он сжимает её талию, заставляя выгнуться, заставляя наклониться ему навстречу, и она чувствует, как её тело уменьшается вдвое, и жаждет этого странного уменьшения.       Но девушка должна найти способ выпрямиться. Однажды она видела, как он оседлал песчаного червя, издалека. Он стоял выпрямившись, держа поводья.       Она тоже должна оседлать его. Она должна оседлать быка. Она должна ухватиться за рога.       Рука Пола обхватывает её горло. Он заставляет её поднять голову. Хочет заглянуть ей в лицо.       Ирулан хватает его за руку, пытаясь оседлать его, пытаясь достичь своего пика.       Но он не хочет позволить ей сделать это самостоятельно. Он не хочет естественного завершения. Он не верит, что они этого заслуживают.       Его терзают чувство вины и эгоизм. И он заставит её почувствовать это.       В его взгляде есть что-то пугающее. Голод абсолютен. Он не собирается утолять его. Он намерен расширить и приумножить его.       — Кончи для меня сейчас и не останавливайся, — требует его Голос, проникая в каждую клеточку её существа.       Ирулан вскрикивает. Она распадается на части. Она кричит непристойно и протяжно. Она думала, что уже потеряла невинность, но это совсем другое. Маленькая смерть пришла за ней. Её стенки содрогаются бешеными волнами. Она не может перестать сжиматься вокруг него. Море вечно бьётся о берег, заставляя её испытывать почти неорганическое наслаждение, ужасную похоть родовых, вечных вещей.       Она снова кричит, умоляя его об освобождении, но это и есть освобождение, и оно не исчезнет, и она слышит свою мольбу, просьбу трахать её сильнее, просьбу погрузить в неё рога, окровавленные останки его деда и прах его отца, сделать всё, что потребуется, похоронив все эти реликвии в её плоти, весь его проклятый Дом, надвигающийся на неё, ибо тогда, возможно, она перестанет хотеть, и тогда, возможно, он тоже перестанет хотеть. Пол рычит над ней, заставляя себя отстраниться. Он изливает семя на её грудь и горло, забрызгивая её умоляющий рот, постанывая, опустошая пустоту, упиваясь криками наслаждения и отчаяния.       Ирулан слепо ищет трения. Она опускает одну руку между бедер и безнадежно ласкает своё лоно. Другой рукой она вытирает его семя со своей груди и погружает солёные пальцы в рот.       Пол жадно наблюдает за ней. Он понимает, что хотел увидеть её такой с того самого момента, как впервые увидел в крепости Харконненов, когда она была окружена войсками сардаукаров и защищена своим отцом. Тогда она казалась такой недосягаемой, такой невозможной для проникновения, эта кольчужная дева.       Он жаждал мести. Теперь он отомстил. Он добивался этого долгое время.       Но этого недостаточно. Он хочет чего-то ещё. Он не свободен от неё.       Парень смотрит, как она вкушает его семя, и признается себе, что хочет увидеть, как она делает это снова. Он рад, что был первым, кто сделал это с ней. Неужели именно это почувствовал его отец, когда покупатели привели к нему юную Джессику?       Какая милая ловушка, должно быть, подумал бы его отец.       «Тот, кто подчиняется, — тот властвует», — сказала ему однажды мать Мохийам во время их первой встречи.       Он никогда не забывал этого урока, но всё же позволил Ирулан подчиниться, и это может стать его гибелью.       Пол наклоняется и целует колени и бёдра жены. Он нежно целует её в губы, пробуя на вкус.       Он шепчет успокаивающие слова, которые утихомирят боль внутри девушки, которые наконец отпустят её.       Ирулан выдыхает с ошеломлённым облегчением, когда конвульсии отступают. Её последний вздох удовольствия горько-сладкий. Она больше не может бодрствовать. От усталости её веки трепещут.       Пол убирает волосы с её лица. Какая восхитительная беззаботность во сне ребёнка.       Он бережно поднимает девушку на руки, прижимая к своей груди.       Затем несёт её, обнажённую, спящую, по коридору.       В другом конце коридора он всё ещё слышит песню Гурни о ночном реквиеме, старых проступках и странной сладости мечты.