Плоть от плоти жены

      Когда Ирулан исполнилось четырнадцать, Падишах-Император взял её за руку и повёл по Портретному залу, где хранились эго-подобия глав Домов. Ирулан чувствовала, что он встревожен. Он остановился перед портретом герцога Лето Атрейдеса.       — Принцесса-дочь, — сказал он, — я желал, чтобы ты была постарше, когда этому мужчине пришлось выбирать женщину.       Ирулан вгляделась в изящные, резкие черты лица и холодные серые глаза. Благодаря обучению, полученному от матери, она могла счесть двойственность в лице, но не жестокость. Герцог Лето не намеревался обманывать, а лишь защищал тех, кем правил. Это был человек, который хорошо носил суровость и проявлял мягкость только наедине, когда его глаза наполнялись теплом и дымкой.       Ирулан не могла сказать, понравился бы ей этот человек, но её беспокоила мысль о том, что герцог Лето мог так легко возвыситься до ранга императорского консорта благодаря союзу с ней. На самом деле, если бы она вышла замуж за этого герцога, он стал бы Императором.       «Но я наследница своего отца, — мятежно подумала она. — Он подготовил меня к этому».       Как мог её отец не видеть, что Императрица должна оставаться незамужней? Ведь любой муж уменьшил бы её власть и могущество Дома Коррино.       Ирулан всё прекрасно спланировала в своей голове. После долгого и плодотворного правления она бы назначила наследником одну из своих племянниц или племянников. Возможно, в семье возникли бы какие-то разногласия по поводу достойного кандидата, но она, как прирождённый дипломат, сумела бы всё уладить. Всё сложилось бы чудесно.       И всё же перед ней был её отец, выражавший сожаление, что не сделал её женой гордого и красивого Атрейдеса.       Ирулан наблюдала за лицом падишаха. Оно застыло в тоскливом созерцании. Постепенно, подобно запоздалой стреле, понимание вонзилось в её душу.       Правильно обученная Сестра умела подавлять личные эмоции и хладнокровно анализировать случившееся.       Её отец желал этого брака, потому что это сделало бы герцога членом его семьи, и тогда ему не пришлось бы выступать против него. Её мать родила ему только дочерей. Шаддам втайне мечтал о сыне. Именно такого сына он и хотел.       Ирулан с горечью и безучастностью смотрела на эго-портрет.       Разве меня недостаточно, отец?       Император с грустной улыбкой взял её за подбородок.       — Он горд и красив, не так ли? Ах, но нам придется обойтись без него.       Ирулан заставила себя улыбнуться в ответ. Сыновья могут приходить и уходить, но дочери остаются.       — Да. Мы обойдемся без него.

***

      Эта эгоистичность не так уж и отличается. Портрет написан недавно, за год до смерти герцога Лето. Ирулан наблюдает за слугами, которые устанавливают портрет в малом зале для приёмов. Она чувствует странную оторванность от настоящего, как будто всё ещё идёт по Портретному залу.       Она задаётся вопросом, как мог бы выглядеть мир, если бы герцог Лето был всё ещё жив, если бы её отец не совершил ту ошибку. Возможно, Пол тоже был бы другим.       При мысли о Поле у неё сводит живот; внутренности сжимаются от воспоминаний и лихорадочных остатков стыда. Но это не чистый стыд. Этого не может быть, потому что проклятый афродизиак всё ещё течёт по её венам, и поэтому каждое обвинение притупляется, каждое порицание превращается в трепет восторга. Она не может отрицать первобытного удовлетворения от обладания и того, что ею обладают, от желания и того, что её желают. Есть что-то неодолимое во взаимности, в осознании того, что он тоже хочет её.       «Он хочет тебя сейчас, только благодаря манипуляциям с твоей похотливой кровью», — говорит она себе в тщетной попытке избавиться от надежды. Скоро действие напитка закончится, и, вернувшись на Арракис, он пожалеет о том, что они здесь натворили.       Но подобные мысли никогда не задерживаются надолго.       Даже сейчас эта мысль исчезает, сменяясь горячим, туманным ощущением скольжения ткани по бедру. Она выбрала более лёгкое платье, ткань похожа на нежную, пористую кожу, но всё равно в движениях ощущается неловкость, необъяснимая потливость, дискомфорт при ходьбе.       «Надень что-нибудь полегче», — сказал он ей этим утром, когда они вместе позавтракали, и она почувствовала, как его взгляд изучает её тело под одеждой. Он встал, подошёл к её креслу, запустил руку в её медовые волосы и распустил маленькие узелки, над которыми трудились служанки. Он провёл пальцами по её голове, заставив её вздрогнуть, приподнял голову и посмотрел на неё сверху-вниз горящими светло-голубыми глазами. «Не заплетай волосы», — приказал он. Затем он наклонился и почти целомудренно поцеловал её в губы. Словно прохладное прощание, которое затем пронеслось сквозь неё и превратилось в летний день.       Ирулан наслаждается сверкающим полуденным воздухом, проникающим сквозь большие окна, придавая профилю герцога более тёплые оттенки. В этом мягком свете он всего лишь мужчина, и его трагедия ощущается как нечто живое.       Она видит сходство с отцом. У Пола такие же резкие, царственные манеры и та же скрытая теплота.       «Но он не просто мужчина, он никогда не сможет им стать», — предостерегает её собственный голос. Она не обращает на это внимания, когда очередная волна тепла заставляет шагнуть к окнам.       Ирулан смотрит на цветущие сады внизу. День чудесный.       Она хотела бы, чтобы им не пришлось ехать в столицу на встречу с представителем Банка Гильдии. Она не чувствует себя способной быть внимательной, следить за ходом серьёзных переговоров. Мужчины и женщины из Банка Гильдий — всегда скользкие, требующие особой сосредоточенности, чтобы разобраться в их лингвистических уловках и отступлениях.       Но Пол хочет, чтобы она присутствовала. И хотя она тоже хочет присутствовать на таких переговорах, его желание быть рядом с ней — это чудесный наркотик, нечто близкое к пряности.

***

      Солнечный свет окрашивает красным твёрдый мрамор и созвездие розовых прожилок. Гигантская колонна похожа на кусок мяса, пронизанный толстыми артериями, по которым течёт кровь многих поколений. Он чувствует их пульс. Предки живут внутри этих монолитов, которые они сделали похожими на застывшую плоть — величайшее и прекрасное жертвоприношение.       Он чувствует пульсацию крови своей жены. Он чувствует жар её тела. Она изо всех сил старается проявлять внимательность.       Представитель банка Гильдии произносит свою елейную проповедь об инвестиционных возможностях. Его коньком являются рисовые поля и экспорт воды. Влажная, плодородная почва Каладана могла бы прокормить Арракис, но не только. Его многочисленные реки, озёра и моря можно было бы эксплуатировать с не меньшим рвением. Император контролирует пряность. Но контроль над водой не менее важен, если не более, настаивает он.       Пол слышит, о чём думают фримены за его спиной. Они думают, что сальный человек заблуждается. Он недооценивает истинную силу пустыни. Он недооценивает их Махди. На Арракисе уже есть вода. Они хранили её на протяжении поколений, готовясь к приходу Мессии. Вода миллионов тел, собранная под землёй, готовая к использованию и преобразованию. За пять лет, прошедших со времени возвышения их Императора, пустыня изменила свой облик, начала расцветать, с гордостью думают они.       Пол позволяет их мыслям омывать его, как воде. Он думает об огромном количестве жидкости по всей галактике. Однако источник пряности только один.       Банкир тоже жаждет пряности и, вероятно, попросит её в большом количестве в обмен на помощь Гильдии в экспорте воды.       Существует множество вариантов даяния и получения, но меланж остается самой необходимой вещью. Даже более важной, чем вода. Люди не столько хотят жить. Они хотят переступать границы. В клетке есть потребность в нарушении, в размножении, в движении вперёд и за пределы.       Он не должен хотеть её, но клетки расширяют свои ветви.       «Ты больше не думаешь. Ты просто смотришь», — сказала она ему однажды.       Пол смотрит на свою жену. Она скрыла свою фигуру под императорской мантией, но волосы распустила, как он и велел. Банкир не может отвести от неё взгляда. Её медовые локоны ниспадают по спине, придавая ей небрежную красоту. Пол заметил неодобрение мужчины по слегка поджатым губам. Ирулан этого не замечает. Она пытается выслушать, обдумать и взвесить его предложение. Но она отвлечена, не в силах полностью сосредоточиться, охваченная жаром собственного тела.       Он вдыхает её медленное отчаяние.       Пол благодарит представителя Гильдии. Он подает знак своим людям. Банкир откланивается. Он не успевает холодно попрощаться, прежде чем его выпроваживают.       Ирулан поднимается с поражённым лицом.       — Тебе следовало выслушать его, хотя бы ради приличия.       Пол склоняет голову набок. Он бесстрастно смотрит на неё.       — Сними мантию, — говорит он, глядя на неё глазами, наполненными дымкой.

***

      Мрамор прохладен и приятен на ощупь. За её спиной возвышаются колонны, похожие на гигантских молочных червей, откормленные тела истории. Эти залы служили судами и трибуналами. Выполняют ли они эту функцию до сих пор? Должно быть. Общество Каладана следует своим курсом. Но, когда речь идёт о важном деле, окончательное решение выносится судьей, губернатором, графом и Императором. Таков был стиль её отца. Ему нравилось быть в курсе всех важных и незначительных дел.       Возможно, Пол всё ещё держит таких посредников, но они ему не нужны. Он должен видеть окончательный приговор ещё до того, как дело будет передано в суд.       Он видит это и даже больше.       — Я видел воспоминание, — тихо говорит он ей, проводя ладонью от её колена к изгибу бедра. — Я видел вас с отцом в Портретном зале, когда вы смотрели на портрет моего собственного отца. Решали его судьбу.       Ирулан приоткрывает губы.       — Я не знала...       — Император был прав, испытывая сожаление. Союз между нашими домами пошел бы ему на пользу. И ты бы порадовала моего отца.       Пол резко сжимает её, но входит в неё медленно, наслаждаясь тугим теплом, позволяя глазам ненадолго закрыться.       — Да, ты бы доставила ему удовольствие, — слышит она его тихое бормотание.       — Я... я не хотела быть его женой, — слабо протестует она, чувствуя, как он идеально растягивает её, и стонет, когда он заполняет её и остаётся внутри, склонившись над ней, прижимая к себе.       Его голос напряжён, когда он говорит.       — Но даже после ты думала об этом. Ты представляла себе такую возможность. Я вижу это. В твоих фантазиях был дождливый вечер на Каладане, когда ты прибыла на встречу со своим будущим мужем.       Ирулан содрогается от навязчивой мысли. Она не уверена, было ли у неё когда-нибудь такое видение, но оно кажется таким ярким. Она чувствует стук холодных капель. Она слышит отдалённые раскаты грома. Она видит, как её ведут в приёмный зал, где её ждёт красивый мужчина.       — Ты надеялась очаровать его своими манерами, элегантностью и эрудицией. Ты мечтала, что его сердце смягчится при виде тебя, потому что ты была такой юной и неподготовленной, несмотря на всё своё обучение. Ты хотела, чтобы он поцеловал тебя, как в сказке, как мог бы поцеловать второй отец.       Пол вонзается в неё на выдохе между словами, которые льются на неё, как яростный дождь, как маленькие влажные стрелы, проникая в кожу, пропитывая насквозь.       — Герцог Лето, возможно, оценил бы твои деликатные усилия. Но он бы не полюбил тебя за это, не так, как любил свою наложницу, женщину, которая всегда владела его сердцем.       Она задыхается от горького напоминания о своём собственном положении, и её лоно трепещет, словно возбуждённое повторяющимся эхом прошлого.       Он замечает её реакцию, и его хватка усиливается.       — Что бы ему в тебе понравилось... — Пол замолкает, запуская пальцы в её распущенные золотистые волосы и приподнимая голову. — И чего он никогда не мог найти в моей преданной матери, так это легкого вероломства, блеска амбиций в твоих глазах, желания переиграть его и превзойти.       Ирулан вздрагивает от каждого сильного толчка, каждое слово открывает внутри неё пропасть.       — И ради этого он бы трахнул тебя в первую же ночь, лишь бы увидеть эту обиду, эту непобедимую гордость, — одними губами произносит Пол и прижимается губами к её горлу.       Ирулан думает:       «Да, да, да, я наследница своего отца».       И с силой сжимается вокруг него, представляя, как герцог Лето трахает её в первую ночь, желая увидеть надменное негодование в её глазах, потому что отец отдал её, потому что она стала тем, чем можно пожертвовать, и она тянется, зарывается пальцами в волосы Пола и притягивает его голову к себе, требуя его рта, и Император, кажется, не возражает против такой дерзости, даже приветствует её, когда сжимает подбородок и раздвигает её губы. «Сильнее, пожалуйста, сильнее», — безмолвно умоляет она, не в силах вымолвить ни слова, в то время как клетки их тел тянутся вперёд и дальше.       — Скажи это, — хрипит он, когда их губы разъединяются.       Голос делает её более похотливой, чем она могла себе представить. Стыд рассеивается. Остаётся только потребность.       — Пожалуйста, трахни меня сильнее, мне нужно... я уже близка...       — Нельзя, пока я не скажу, — напоминает он ей, задирая подбородок, целуя под челюстью, слизывая соль её неудовлетворенного возбуждения.       Только я даю тебе разрешение.       Ирулан любуется сводчатой крышей, затемнённым светом над ней, криком, который она не может издать, властью Голоса, дыханием бога, проходящим сквозь неё.       Когда он, наконец, произносит это, когда он, наконец, позволяет ей кончить, она чувствует влагу, которая струится в ней, и беззастенчиво думает о представителе Банка Гильдии, который восхитился бы фонтаном, в который она превратилась, — ещё одним источником воды Каладана, — когда она изливает своё наслаждение на всё ещё прохладный мрамор.       Пол поглаживает свой член над маленькой лужицей, образовавшейся у её ног, и она наблюдает за процессом их соединения, за растратой жизни целых поколений.       Она не может сдержать короткий смешок, полный похоти. Это противоречит желаниям её отца и Сестёр, противоречит самой природе. Её переполняет счастье от того, что она свободна от его ребёнка.       И, возможно, он видит эту безумную радость в её глазах, потому что улыбается ей в ответ и целует её вспотевший лоб.

***

      Беспричинное, самозабвенное наслаждение без практической цели, без выгоды, без генетического результата. Это соитие без будущего кажется ей почти духовным. Как лихорадочный развод со временем.       Пол велит ей открыть рот. Он берёт щепотку пряности. Он проводит большим пальцем по её податливому языку.       Раньше она ненавидела пряный меланж. С трудом переносила привкус корицы в своём кофе.       Но теперь вкус другой. Она не поперхнулась, когда он велел ей проглотить.       Любопытная перемена: она может оценить всё, что может предложить пустыня, только находясь вдали от неё.       Они лежат вместе в покоях герцога Лето, которые теперь принадлежат Полу, и вместе принимают меланж. Он размазывает его между её грудями и бёдрами, наблюдая, как она извивается в сладостной агонии, как её плоть отмирает, а кровеносные сосуды лопаются на поверхности кожи. Это уникальный опыт, который она хотела бы когда-нибудь описать, но знает, что никогда не сможет выразить его словами. Даже когда её ясный разум борется с бессонницей, она чувствует силу мира без отдельных мыслей, мира чистой интуиции, где ты един с главным желанием жизни.       Пол наклоняется и слизывает ароматные следы. Она видит его голову между своих бёдер. Она потрясена этим образом. Под её веками вспыхивают молнии. Его язык проникает в неё, и пальцы тоже, вталкивая маленькие горячие крупинки. Наполняя её не семенем, а пряностью. Дыхание прерывистое, сбивчивое, даже воздух похотливый, напоенный меланжем.       И наркотик заключается не только в этой проникающей красно-золотой пыли, но и в восхитительной возможности ощутить власть, увидеть Пола, распростёртого у неё между ног, почувствовать, как она удерживает его там своими бёдрами. Она дёргает его за локоны, и он стонет в её промежность.       «Скажи мне, Ирулан, что ты видишь», — просит он её голосом Квисатц Хадераха. Считается, что пряность открывает чувства для предвидения, повышает осознанность и жизненную силу.       Но Ирулан видит лишь теплую, пульсирующую тьму, покрытую мехом бездну, пасть уничтожающего червя. И она говорит ему.       — Я вижу небытие, только пустоту, никакого смысла, никакого существования.       Пол стонет от опустошения собственного разума.       Всё ещё ощущая отголосок оргазма, она втягивает его пальцы в себя и просит позволить ей попробовать его на вкус, как он пробовал её. Она хочет испытать всё.       Он проводит своим членом по тёмной, бесконечной бездне её рта.       Его маленькая жена смелая. Она обхватывает его губами, вбирая в себя его целиком, жадно заглатывая.       «Ирулан», — отчаянно стонет он, и его крик эхом отдается в её горле.

***

      «Он бы не поступил так со своей любимой пустынной девушкой», — думает она, когда он наклоняет её над надгробным камнем.       Пол приберегает беспрепятственное насилие для неё.       Он не может быть груб с Чани. Он всегда должен быть нежным и любящим, опасаясь причинить ей вред, оттолкнуть её. Боясь раскрыть свою истинную натуру.       Он должен сдерживаться. Фрименская девушка не должна видеть всю мелочность мальчика-бога, странные зацикленности измученного существа, которому нужно излить свою бесконечную пустоту в кого-то другого, в того, кто сможет её принять.       «Кто покоряется, тот и правит», — шепчут старые кроны из своих могил.       Ирулан трётся нежной щекой о камень в такт его толчкам. Резьба ранит её плоть, делая её розовой от крови. Она прижимается губами к гравюрам, жадно целуя неровные очертания маленького, гордого человека, стоящего перед быком с копьём наперевес. При каждом резком скольжении по камню на её губах остаются синяки, и она кричит от безудержного наслаждения, а Пол стонет над ней, в равной степени поглощённый её наслаждением, когда трахает её на могиле своего деда.       Всё началось с вечерней прогулки по скалам. Но закончилось странными сумерками, обоюдным богохульством, когда солнце медленно опускалось в море.

***

      После этого они вместе спускаются на пляж. Он помогает ей раздеться перед шумящим морем, волны которого прохладно набегают на острые камешки. Он ведёт девушку за руку к тёмной воде.       Они погружаются и купаются вместе под мягким мерцанием звёзд. Они плывут по течению, сначала удаляясь, потом приближаясь друг к другу. Руки Пола обхватывают её под водой, и она, смеясь, обрызгивает его.       Они обнимаются в тёплой солёной воде, держась друг за друга.       Он выглядит по-мальчишески юным, без родословной. Но, когда она улыбается ему, ей кажется, что он ей знаком.       Сон возвращается к ней. Она вспоминает чёрный бассейн Харконненов, густую смолистую жидкость, изуродованное лицо Пола, когда он манит её войти, и труп фрименской девушки, безвольно свисающий с края, с кудрями, вымазанными в субстанции.       Она прижимается к Полу, сжимает его плечи, закрывает глаза, чтобы не вспоминать.       — Скажи мне что-нибудь, — просит она, обращаясь к нему.       — Что бы ты хотела услышать?       — Что-нибудь хорошее. Что-нибудь ещё не испорченное.       Пол поднимает её лицо.       — Есть море, — тихо начинает он, — и кто осушит его? Драгоценное, как серебро, неисчерпаемое, вечно новое, оно порождает тем больше, чем больше мы его пожинаем — приливы и отливы багрового цвета окрашивают наши одежды в кроваво–красный.       Его древнее дыхание овевает её лицо, вызывая призрак пролитой, но ещё не умершей крови Харконненов.       — Откуда это? — спрашивает она с пересохшим горлом.       — Я думал, ты узнаешь это течение мысли. Это из трагедии Атрейдесов. Утраченный фрагмент «Агамемнона».       Ирулан пристально смотрит на него.       — Ты... ты можешь узнать пьесу целиком? Ты можешь восстановить утраченные фрагменты?       — Могу, если приложу усилия. Если загляну достаточно далеко в прошлое.       Её глаза блестят от возбуждения. Перед ней простирается терра инкогнита.       — Ты… ты поделишься со мной этими фрагментами, чтобы я могла их записать?       Пол криво улыбается.       — Моя учёная жена ищет моего общества только для того, чтобы записывать и собирать свои маленькие истории.       Ирулан игриво подталкивает его локтем.       — Ну, а какая от тебя ещё польза?       Но под этой беззаботностью скрывается жажда знаний, которую она так же боится. Что он может ей открыть?       Он прижимает девушку к себе и плывёт с ней к берегу.

***

      Утром её постель не пуста. Ирулан замирает при виде его бледного спящего лица на другой подушке.       Она вспоминает, как он проводил её в спальню. Они сидели на кровати и разговаривали о прошлом. Должно быть, они заснули вместе.       Это опасный момент домашнего уюта.       На них всё ещё одета испачканная солью одежда. От них пахнет морской водой и поздними ночными купаниями.       Но она пока не хочет его будить. Она наблюдает за ним, погружённая в размышления.       Через некоторое время Пол говорит, всё ещё не открывая глаз:       — Ты слишком громко думаешь.       Ирулан улыбается.       — Тогда переключись на другое.       — Поверь мне, я пытался.       Он открывает глаза. Тёплые серые на фоне бледной голубизны.       — Нам нужно искупаться.       — Снова в море?       Он улыбается.       — Мы пахнем рыбой.       — Ты пахнешь рыбой. Вообще-то меня разбудила твоя вонь.       Это, в лучшем случае, ребяческая реплика, но он смеётся. И бросается к ней.       Он сажает девушку к себе на колени и игриво обнюхивает, вдыхая тёплый, солоноватый запах.       Ирулан делает вид, что отталкивает его. Они счастливо борются в щекочущих ласках, прижимаясь друг к другу, ощущая растущую потребность.       Ирулан стягивает через голову всё ещё влажное платье. Она помогает Полу снять рубашку. Он прижимается губами к её холодным грудям, слизывая соль, как будто это пряность, а она со снисходительным вздохом опускается на его член.       Она оседлывает быка медленно, с любовью, не торопясь, в то время как Пол прижимается своим рогатым лбом к её грудям, бормоча ободряющие слова в кожу.       Его руки на её талии и бёдрах с каждым толчком всё быстрее опускают её вниз. Она слышит, как в его горле клокочет Голос, пытающийся контролировать ритм их соития.       Но Ирулан обхватывает его лицо и заставляет поднять на неё глаза.       — Нет, не используй Голос, позволь мне... позволь мне... я близка... я... Пол... только ты... это всё, что я... Пол...       Он смотрит, как она распадается на части из-за него, и только из-за него, и её губы мрачно приоткрываются, а глаза трепещут.       Крик девушки подобен безумному рыданию. Это что-то ломает в нём.       На этот раз он не выходит из неё. Он слишком увлёкся видом и ощущением её тёмного тепла вокруг себя и вошёл в неё, не в силах остановиться, на самом деле страстно желая наполнить её своим семенем.       Он удерживает девушку неподвижно, изливаясь в неё, уткнувшись лицом в изгиб шеи.       Но, когда жар начинает рассеиваться и их дыхание замедляется, он чувствует ужасный удар. Он теряет последние остатки самообладания.       Он поднимает голову, и в его глазах появляется тревога и страдание.       Но его жена, всегда проницательная и бдительная Ирулан, быстро улавливает тревогу. Она и без слов понимает, что скрывается за выражением его лица.       Она обхватывает его подбородок ладонями.       — Я убью его. Я убью твоего ребёнка, если семя взойдет. Я убью его, пока он ещё во мне.       Её голос холоден и уверен.       Пол смотрит на неё почти с благоговением.       — Ты сделаешь это?       Ирулан берёт его руку и кладёт на свой плоский живот. Сёстры, возможно, и не позволяли ей наслаждаться любовью, но они показали ей, как её убивать.       Её тело трепещет от неистовства и чистой свободы небытия.       — Разве ты не чувствуешь? Он уже умирает.       Пол изумлённо выдыхает. Он смотрит на неё, на принцессу-наследницу, которой она когда-то была, на её непобедимую сущность, на блеск в глазах, тот самый блеск, который свёл бы с ума и его отца.       Ирулан чувствует, как краснеют её щеки. Никто раньше не смотрел на неё так.       Это взгляд, выражающий не то что бы любовь, но глубокую привязанность, родство и признание, встречу со своей тайной второй половиной, со своим тёмным двойником.       Пол сжимает её лицо в ладонях, как будто это его драгоценность. Он долго целует девушку.

***

      «Я не должна снова заснуть», — думает она. Его пальцы, мягко прослеживающие линии её лица, не помогают. Её не ласкали так с самого детства.       Ирулан лежит, положив голову ему на колени, и ждёт. Она знает, что Пол хочет ей что-то сказать. Она готова слушать.       — Ты хочешь знать, почему я оставил Чани на Арракисе, почему не взял с собой, — начинает он.       Ирулан молчит.       — Это бы ей навредило. Не само путешествие. А её близость ко мне. — Он сглатывает. — Я причиняю ей вред.       — Что ты имеешь в виду?       — Само моё присутствие отравляет её.       Ирулан тянется к его руке.       — Пол. О чем ты говоришь?       — Ты знаешь, что я делал вмешательства в её тело. Я снова и снова мешал ей родить от меня ребенка. Знаешь почему?       Она качает головой.       — Во всех возможных вариантах будущего, которые я вижу, она всегда умирает при родах.       Ирулан некоторое время молчит. Это открытие кажется одновременно и очевидным, и непостижимым.       — Во всех? — спрашивает она наконец.       — Во всех. В каждом из них.       — Ты пытаешься предотвратить это. Как это может навредить ей?       Пол улыбается.       — Потому что я предотвращаю все возможные варианты будущего. В конце концов, одно будущее должно сбыться. Её фрименское тело привязано к нему, оно чувствует моё вторжение... клетки внутри неё жаждут размножения. Двигаться вперёд и за пределы. Жить во времени, а не вне его. Вот почему она умирает. Я мешаю ей следовать этому пути. Я отравляю её. Её предназначение — рожать. Рожая, она умрёт. Не рожая, она всё равно умрёт. Только её смерть будет более медленной и мучительной.       Ирулан садится. Ей нужно подумать, нужно понять.       Она вспомнила, как Чани упала в её объятия на террасе, каким хрупким казалось тело, как легка была ноша.       Неудивительно, что Пол так оберегал свою наложницу, так злился на себя за то, что не смог ей помочь. Он, всемогущий Мессия, оказался бессилен.       Ирулан замирает. Инстинкт самосохранения внезапно остужает её жалость. Он выглядел таким потрясённым, когда изливался в неё. Что, если бы она сама...       — А ты, напротив, — говорит Пол, угадывая направление её мыслей, — выглядишь сильнее и здоровее, чем когда-либо прежде. Ты сияешь в лучах утреннего солнца. — Он проводит пальцем по её щеке. — Ты олицетворяешь богатую, энергичную жизнь.       В его голосе слышится почти обида, но в то же время и гордость.       Другие пытались, но Императрицу нельзя отравить. Она сильна. Достаточно сильна, чтобы справиться с этим.       Она возвращается в тёмный бассейн своего сна. «Никто не может этого пережить», — сказал он ей тогда, устремляясь к её губам, к её дыханию.       Возможно, он надеется, что она станет исключением. Что она выживет.       Ирулан сглатывает. Она пытается встать на ноги. На всё нужно смотреть сквозь призму здравого смысла.       — Мы должны выяснить истинное состояние Чани. Твои видения, какими бы далеко идущими они ни были, могут обманывать тебя. Возможно, это даже манипуляция.       Пол улыбается грустной, нежной улыбкой. Его маленькая умная жена уже пытается найти решение.       — Ей не обязательно умирать, — настаивает Ирулан. — Тебе просто нужно держаться от неё подальше и наблюдать за ней только издалека. Позволь ей вернуться в свой сиетч.       — Это не так просто.       — Почему?       — Я бы всё равно... я не могу так просто отпустить её.       — Ты говоришь, что на кону её жизнь.       — Мне пришлось бы полностью вычеркнуть её из своих мыслей, ведь моё влияние не только физическое, как ты прекрасно знаешь. И я не думаю, что смогу это сделать. Полюбив кого-то, я не могу... я не могу отдалиться от него. Это навсегда.       Навсегда.       Говоря это, он пристально смотрит на девушку. В его глазах смерть. Обещание вечной связи.       Ирулан сильно дрожит.       Много лет назад она, возможно, пожелала бы Чани смерти или, по крайней мере, избавиться от её присутствия.       Она, возможно, пожелала бы себе оказаться в центре событий. Но теперь, когда она так близка к этому, её охватывает ужас.       «Он уже оплакивает её», — понимает Ирулан. Бедная фрименская девушка умрёт, и Ирулан займёт её место. Он освободил для неё место. Он сейчас в её комнате. Он был внутри неё и оставил там свое семя. И она должна убивать его каждый раз. Она не должна становиться сосудом.       — Тебя это пугает, Ирулан? — тихо спрашивает он, заправляя выбившуюся прядь ей за ухо.       «Тебя пугает моя любовь?»       Ирулан кивает. Нет смысла отрицать это. Нет смысла взывать к молитвам Бене Гессерит, чтобы защититься от страха.       Пол улыбается.       — Так и должно быть.       Он целует её в лоб. Он целует её между глаз, оставляя на ней священный знак. Приговор, написанный на теле.       Она будет любима.