Плоть от плоти жены

      Этим вечером он пришёл пораньше. Солнечный свет всё ещё струится тёплым дождём по ступеням террасы, образуя маленькие лужицы голубого пара.       Ирулан наблюдает за ними, расчёсывая волосы перед зеркалом.       — Я могла бы остаться здесь и присматривать за Каладаном вместо тебя, — глухо произносит она.       Она видит очертания тела своего мужа в отражении зеркала.       Он лежит в её постели и читает одну из её книг. Кажется, что он глубоко сосредоточен на словах на странице, но на самом деле его мысли повсюду. Он внимателен ко всем словам, когда-либо произнесенным во Вселенной.       — Для этого и нужен Гурни, — быстро отвечает он.       — Гурни мог бы принести больше пользы на Арракисе. В душе он воитель. Здесь он пропадает зря.       — А что насчет тебя?       Ирулан перестает расчесывать волосы.       — Я могла бы помочь тебе, принимая высокопоставленных лиц и послов. Я могла бы выступать посредницей в заключении договоров.       — Отдельный двор Императрицы. Мы бы выглядели разделёнными.       — Не обязательно. Ты бы доказал Домам, что доверяешь мне. Мы бы выглядели объединёнными во всех солнечных системах. И, конечно, я бы время от времени возвращалась на Арракис.       Взгляд Пола плавно скользит от книги к её фигуре, сидящей за туалетным столиком.       — Тебе совсем не хочется возвращаться на Арракис.       — Мне не очень нравится погода, — легкомысленно отвечает она.       Пол улыбается.       — Мне тоже не нравился Арракис. К некоторым вещам приходится привыкать. Поначалу ты просто терпишь. Но постепенно возникает ощущение, что ты дома. Это настигает незаметно.       Он кладет голову на её подушку, всё ещё глядя на девушку. Его взгляд мягок, затуманен светом.       Ирулан откладывает гребень. Рядом с ней он чувствует себя как дома? Или это просто пребывание на Каладане вызывает такое чувство?       Эта возможность заставляет её сердце трепетать от странного счастья.       Но она не должна терять самообладания. Что ему больше всего нравится в ней, так это то, как хладнокровно она справляется с эмоциями.       Ирулан приподнимает бровь.       — Я ошибаюсь, или ты сравниваешь меня с песчаными червями?       Пол ухмыляется.       — На самом деле песчаные черви по сравнению с тобой — сущий пустяк.       Она прищуривается, подавляя улыбку.       — Может, тебе следует спать с ними сегодня.       — Уверен, они были бы более ласковыми в постели.       Ирулан фыркает.       — Тогда не буду тебя задерживать.       Она лукаво смотрит на него в зеркало, в её глазах пляшут искорки веселья.       Это новообретенное чувство юмора, возникшее между ними, одновременно радует и слегка настораживает. Она не знает, как далеко может зайти. Где можно провести черту. Она привыкла к чётко разграниченным ролям. Это странная территория, политическая, но в то же время домашняя. Захватывающая.       — Ты хочешь избавиться от меня, Императрица?       Ирулан наклоняет голову.       — Это вопрос с подвохом. От тебя невозможно избавиться.       Она вспоминает холодные ночи, проведённые в одиночестве на Каладане, высматривая мальчишескую тень в углу, чувствуя, что за ней наблюдают даже во снах.       Особенно во снах.       Пол хмурит брови.       — Даже в твоих снах. Должно быть, это было неприятно.       Его голос полон притворного беспокойства.       Ирулан хватает гребень. Она швыряет его ему в голову. Она быстра, но его рефлексы ещё быстрее. Он изящно уклоняется от её атаки. Ирулан бросает ему в голову серебряный сосуд. Затем бутылочку с тонизирующим средством. Затем крем для рук.       Пол по-кошачьи крадётся прочь, скатываясь с кровати.       Он приближается к ней, обнажая острые, смеющиеся зубы.       Ирулан пытается бороться с ним. Он всегда в настроении для этой игры. Она знает, что никакие кокетливые пощёчины не помогут. Вместо этого она вспоминает своё обучение в Бене Гессерит. Возможно, она и не преуспела в бою, но достаточно компетентна. Долго она не продержится, но сможет доставить ему удовольствие.       Девушка наносит несколько выверенных ударов в самые уязвимые места. Пол парирует их с отработанной легкостью. Ирулан замирает, пытаясь применить уловки Сестёр, но он учился бою у юбок своей матери. Да и Гурни был неплохим учителем.       Спустя несколько вымученных движений, несмотря на её резкие пируэты, он сжимает девушку в объятиях, прижимая лопатки к своей груди. Маленькая взволнованная пташка была поймана прежде, чем успела улететь.       Его руки неторопливо бродят по её телу, играясь с ночной рубашкой на её груди, наслаждаясь своей победой. Он трётся носом о её шею. И Ирулан знает, что сказала бы Сестра. Это только начало битвы.       Он наклоняет её над туалетным столиком. Ирулан поднимает голову. Её лицо в зеркале кажется странно жёлтым, словно она лишь силуэт с золотистыми кудрями. Она видит его позади себя, как полуденную тень, как худощавого бога облаков, пришедшего благословить безмолвное кукурузное поле.       Свет, словно дождь, льётся по террасе, и голубоватый пар поднимается вверх, когда Пол входит в неё, мягко ударяя её тело о дерево и мрамор, заставляя склонить голову и отвести взгляд от зеркала.

***

      Она понимает, что сегодня вечером они в последний раз искупаются в море.       Он не торопится. Он удерживает Ирулан в солёной воде, пока у неё не обветривается кожа.       Измученная, Ирулан прижимается к нему, её руки свисают с его шеи, как перепончатые лапы какого-нибудь побеждённого морского существа.       Его тело холодное. Вода тоже становится всё холоднее. Небо похоже на свод древней пещеры.       Но она ничего не говорит, ожидая, когда он поведёт её к берегу.       В конце концов Пол выносит девушку на берег и укладывает на гальку. Маленькие острые камешки впиваются в плоть, когда он притягивает её бедра к себе.       Он занимается с ней любовью медленно, стараясь, чтобы она чувствовала острые выступы, камни, которые ещё не превратились в песок.       Он заглушает её стоны поцелуями, слизывая соль.       Каждый толчок резче предыдущего. Он словно не замечает дискомфорта, хотя знает, что он есть, даже несмотря на то, что её спина и бёдра покраснели и саднят, а кожу покалывают маленькие порезы.       Он поднимает голову. Капли морской воды падают с его мокрых локонов ей на губы.       — Ты действительно хочешь остаться здесь?       Его глаза похожи на молоко или мрамор, почти белые на фоне темного неба.       Легкий юмор их игр в спальне исчез.       — Это милое место, — глупо бормочет она. — Хороший дом.       — Ты не хочешь уехать со мной? — спрашивает он, игнорируя эти слова. И хотя его голос тих, волны стали ещё тише. Вселенная приглушила свой шум, словно тоже ожидая её ответ.       Ирулан дрожит. Ужас божественной любви захлестывает чувства.       — Я хочу... я хочу, чтобы мы оба остались здесь.       — Ты хочешь избавиться от меня?       Вопрос эхом разносится по каменистому пляжу, мокрому от её крови.       То, что раньше было игривым уколом, теперь стало обвинением, и, возможно, всегда было обвинением.       — Нет. Нет.       — Ты поедешь со мной на Арракис? — спрашивает он снова.       — Если тебе нужно, чтобы я поехала, я... конечно, поеду.       — Тогда кончай.       Её тело подчиняется приказу. Тёплая ярость вырывается из его горла. Каждое нервное окончание обжигает. Она стонет, распутная и испуганная, когда её стенки втягивают его в себя.       Она не может контролировать выражение своего лица, но надеется, что он увидит в нём преданность.       «Я поеду, я поеду, я поеду...»       Теперь он трахает девушку быстро, стремясь к собственному пику, и острые камни беспорядочно вонзаются в её плоть, и Ирулан чувствует себя одной из молодых послушниц, которых они убили вместе, когда он изливается в неё, с силой толкаясь ещё несколько раз.       «Убей, ты должна убить это...» — думает она, изнемогая. Она должна рассеять и разрушить клетки, прежде чем они создадут жизнь. Он тоже мог бы это сделать. Но ему нравится, когда её чрево становится местом самоумерщвления.       Ирулан чувствует холодное прикосновение его губ к своему лбу и жалящую боль от тысячи меленьких камешков, превратившихся в песок.

***

      Ей казалось, что она уже привыкла покидать любой дом, поскольку у неё его больше не было, но, наблюдая, как голубая планета удаляется, она по-новому ощущает чувство потери.       Затем пространство и время сжимаются, и она больше ничего не видит. Чудо межзвездных путешествий. Моргнешь — и все пропустишь.       Как верблюд, проходящий сквозь игольное ушко.       Она вспоминает отрывок из Экуменической библии. То, что любил цитировать её отец. Но она не может точно подобрать слова. В её голове множество цитат. Которых хватит на целую библиотеку. Возможно, на множество библиотек. Это её разум или Пол проходит сквозь него?       Проходит сквозь игольное ушко.       Когда она видит на горизонте оранжевую планету, её охватывает тошнота, странно укрепляющая, как горький тоник, который освежает и закаляет нервы. Как только корабль входит в атмосферу, это ощущение превращается в запах, во вкус.       Пряный меланж.       Тело ощущает его задолго до того, как открывается люк, и она вдыхает мерцающий воздух.       Теперь она более восприимчива к нему. Пол накормил её пряностью на Каладане. Он сделал это небрежно, размазав по её телу и между бедёр. Она до сих пор помнит, как слизывала корицу с его руки.       Но на её родной планете пряность более острая и не такая нежная.       Солнце и песок хлещут по лицу, и ей приходится поднимать вуаль, пока они быстро переходят от вертолета ко двору.       Стилгар ждёт их в прохладном атриуме. Он подобострастно кланяется и, опустив голову, направляется к Императору.       — Сихайя ждёт вас в новом сиетче, названном в честь вас, Махди, — шепчет он достаточно громко, чтобы Ирулан услышала. — Она ждёт вас, чтобы пройти очищение.       Пол кивает. Выражение его лица смягчается.       — Это правда. Я слишком долго отсутствовал. Я должен очиститься от порока других неверующих миров.       Глаза Стилгара наполняются гордостью.       — Махди знает это лучше, чем кто-либо другой.       Ирулан сжимает челюсти. Предположительно, она — часть этого порочного мира. Он должен очистить и её тоже.       «Это всего лишь заученные и бессмысленные афоризмы религиозного лидера», — говорит она себе.       Пол на самом деле не верит, что может очиститься.       «Но в объятиях его наложницы невинность может быть восстановлена», — беззлобно думает она.       Она ничем не выдаёт своего раздражения, по крайней мере, перед окружающими её фрименами.       Вместо этого девушка кивает одной из служанок. Старая фрименка выходит вперёд.       — Я удалюсь в свои покои, — говорит Ирулан, обращаясь ко всему двору. — И ожидаю, что мой багаж будет там, когда я прибуду.       Она бросает короткий взгляд на Пола. «Тебе ведь не требуется моё присутствие, не так ли?»       Муж спокойно смотрит на неё. Его лицо доброжелательно. В нем нет и следа гнева или желания. Он качает головой. Нет. Можешь идти.       Её отпустили.       Ирулан кивает и уходит. Быстро, пока не успела дать волю своим неподобающим эмоциям.       Итак, возвращение к статусу-кво. Это не должно её удивлять.       Все эти нескромные прикосновения будут смыты. Губы, целовавшие её, побелеют под лучами безжалостного солнца.       Каладан был кратким оазисом. В доме своего детства, где бычьи рога и изображения отцов увешивали стены легендами прошлого, он мог позволить себе побаловаться.       На Арракисе он принадлежит будущему. Он принадлежит своим единоверцам. Он принадлежит Чани, цветку пустыни, который приведёт его в рай.       Добравшись до своих комнат, она убедила себя смириться.       В конце концов, это может даже принести облегчение. Внимание Пола гнетущее, почти болезненное. Его обожание требует безграничного запаса энергии.       Без него она может отдохнуть и подумать. Она может прийти в себя.       Ирулан сидит у старого зеркала, поверхность которого переливается от пряности. Она смотрит на своё отражение. Пол был прав. Её круглые щеки — дразнящий признак здоровья. Время, проведённое вдали, пошло ей на пользу.       Она обрела силу. Ни одна Сестра не смогла бы возразить ей в этом.       Пол мог оставить её на Каладане. Она даже предложила ему именно это. И это его очень разозлило.       Следующие шаги очень важны, если она хочет вернуть свою семью, свой дом. Своё имя.       Это сложно, очень сложно.       Как верблюду пройти сквозь игольное ушко.       Но она зашла так далеко.       Приходит служанка с посланием для неё. Леди Джессика просит аудиенции.

***

      Они встречаются в старой оранжерее.       Ирулан часто приходила сюда в первый год своего замужества, когда больше всего тосковала по дому.       Она могла часами сидеть среди блестящих зелёных листьев, прикасаясь к их распустившимся цветам. Разнообразная зелень была утомительна для глаз, роскошна до неприличия. Вскоре ей это надоело. Эта растительность была ненастоящей. Гротескной.       Она смотрит на тонкое, запотевшее стекло, на зазубренные ветви гигантских папоротников, затеняющие её шаги. Они всё же разрослись и стали чудовищными.       Леди Джессика ждёт девушку за маленьким столиком у одного из журчащих фонтанов. Возмутительное расточительство воды должно быть удивительным, должно вызывать раздражение и благоговейный трепет.       Но Ирулан считает это слабостью. Водопровод здесь замкнутый, пригодный для вторичной переработки, трубы которого питают те же самые пышные кустарники.       Она садится напротив Джессики.       — Ты ещё не беременна, — говорит ей женщина в качестве приветствия.       Ирулан моргает.       — Учитывая, что он с тобой спал, я ожидала иного.       Её тон суров, но, похоже, в нём нет осуждения. Она просто интересуется.       Ирулан решает ответить откровенностью на откровенность.       — Я позабочусь о том, чтобы убить его плод в утробе. Прежде чем появится хоть малейший шанс.       Джессика наклоняет голову.       — Как тебя учили Сестры.       — Да.       — Они бы воспротивились использованию их учения именно в твоём случае.       Ирулан отводит взгляд.       — Я полагаю, так и есть.       — Ты уверена, что разумно злить их ещё больше?       В голосе Джессики слышится некое сокровенное знание. Однажды она тоже разозлила их.       Ирулан смотрит на нежные цветочные лозы, обвивающие фонтан, словно материнские руки.       — Я думаю, будет разумнее не злить Пола. Я делаю то, чего он от меня хочет.       Джессика хмыкает.       — Да. Я тоже так делала. Он не говорил мне, чего хочет, но я знала.       Ирулан понимает, что Джессика говорит о Лето.       На мгновение ей становится стыдно за то, что она смотрела на его портрет, наблюдала за его перемещением.       Она с легким ужасом вспоминает фантазии о том, как была невестой Лето, насмешливые слова Пола, когда он прижимал её к холодному мрамору.       — Пол не всегда будет говорить тебе, чего он хочет, но ты будешь знать, — мягко говорит Джессика, возвращая её в настоящее.       В этом месте пышного зелёного разведения Ирулан чувствует очередную волну тошноты.       — Он не хочет наследника.       Джессика кивает.       — Не в подобном случае. Он хочет семью и жизнь. Я тоже хочу для него этого. Этого хотел и его отец.       Ирулан качает головой. Сестра, сидящая перед ней, сильнее и проницательнее большинства, но она слепа и сама ослепила себя в этом вопросе.       Полу не нужны ни жизнь, ни семья. По крайней мере, не с ней.       От неё он хочет игры во власть, угрозы разрушения. Вот почему он женился на Коррино.       Она помнит его слова. «И чего он никогда не мог найти в моей преданной матери, так это легкого вероломства, блеска амбиций в твоих глазах, желания переиграть его и превзойти».       — Он заведет семью со своей наложницей, — коротко говорит ей Ирулан. — Он сейчас с ней. Она очищает его от меня.       Джессика хмурится.       — Девушка пустыни слаба. Она недолго пробудет в этом мире.       Ирулан пытается оттянуть свою реакцию. Значит, мать знает. Что это значит?       — Ты превзошла её. Сестра всегда побеждает. В искусстве обольщения нам нет равных, — добавляет Джессика, и хмурое выражение лица сменяется лёгкой улыбкой. Это напоминает ей улыбку маленькой Алии.       Ирулан внезапно приходит в ярость. Гнев уже был в ней, но теперь он разрастается, как зелень, как кишащие вокруг неё растения, насыщенные жизнью.       Ей хочется вгрызться в щеку женщины. Ей хочется расцарапать её всё ещё прекрасное лицо.       Неужели она думает, что это всего лишь вопрос мастерства и искусства?       Так ли было с её возлюбленным Лето? Или она считает себя счастливым исключением, так же как и её сын — Благословенным?       Гордость, невыносимая гордость.       Ирулан расправляет плечи.       — Я должна предупредить вас. Пол знает о Гурни.       Нужно быть выше мелких побед, но она восхищается быстрой сменой цвета лица Джессики. Едва заметная зелёная бледность.       — И как он воспринял эту новость?       — Сначала он был расстроен, но, думаю, в конце концов понял, что в этом нет ничего плохого.       Она не утруждает себя тем, чтобы это звучало убедительно.       Джессика качает головой.       — Он ещё не смирился с этой мыслью.       — Возможно, пока нет. Думаю, он боится, что вы можете полюбить Воителя больше, чем его отца.       Глаза Джессики вспыхивают.       — Это неправда.       — Я знаю. Мужчины в таких вещах медлительны. Даже всезнающие мужчины. Рано или поздно он это поймет.       Джессика пристально смотрит на девушку.       — Осторожно, Императрица. Насмешками далеко не уедешь. Сестра побеждает благодаря осторожности.       Ирулан впивается ногтями в мягкую подушечку ладони. «Не думаю, что Сестра вообще побеждает».       — Мы все принадлежим ему, — говорит его мать с отсутствующим видом. — Это наше бремя, но в этом же и наша сила.       Слова обволакивают траву, как журчащая вода. Ирулан ненавидит их окончательность, их всепоглощающую реальность.       Она окружена матерями, сёстрами и верующими, то есть одним и тем же человеком.       Она встаёт из-за стола.       Она подходит к маленькому фонтанчику, чтобы смочить руки и вытереть тёплое лицо.       Она опускается на колени перед рифлёным выступом. Она долго стоит так, вытирая лицо.       Когда девушка снова оглядывается, Джессики там уже нет. Она ушла.       Ирулан слышит новые странные звуки. Бормотания и песнопения. Эхо отражается от влажной крыши.       Воздух перед ней меняется. Кажется, что время и пространство сворачиваются. Тела, сотканные из специй, вспыхивают и мерцают.       Он увлекает её в видение. В одновременное событие.       Она здесь, в оранжерее, чувствует, как искусственно выращенная трава щекочет её лодыжки. Но она также находится внутри сиетча, и стены его украшены старинной резьбой, а люди стоят перед большим тёмным бассейном, и их обнаженные тела покачиваются.       Ирулан спотыкается на холодной траве. Её тянут вперёд, она проходит сквозь тела фрименских мужчин и женщин. Их стоны и песнопения напоминают насекомых, норовящих залезть в уши.       Она опускается на колени перед высеченным в камне альковом, где Сихайя поклоняется Муад'Дибу, возвышаясь над толпой.       Чани садится на него верхом, медленно оседлывая его, и проводит липкими от меланжа и воды, давно умерших, руками по его худощавому телу.       Ирулан наблюдает, как она окунает руки в кувшин с тёмной жидкостью, затем в кувшин с пряностью.       Пол лежит под своей возлюбленной с полуприкрытыми глазами. Его руки держат её за бедра, пока она двигается на нём.       Ирулан ощущает ужасный озноб. От этого у неё стучат зубы.       Она не может справиться с ревностью. Ужас слишком силён, сцена слишком странная.       Тело Чани кажется почти прозрачным. Она почти видит кости.       — Соедините руки на теле, — говорит им Пол хриплым, матриархальным голосом.       Ирулан не может сопротивляться. Она придвигается ближе. Она опускает руки в кувшины с пряностью и водой. Затем кладет ладони на его тело. Она начинает растирать его в такт движениям его наложницы. В такт движениям её бёдер.       Чани смотрит на девушку с печалью и радостью в глазах. Как будто она благодарна за помощь, но огорчена тем, что её оказывает именно она.       В ритмичном поклонении великому червю проходят часы.       Руки Ирулан огрубели и саднят из-за крупинок пряности.       Чани всё ещё сидит на нём верхом. Место, где сходятся её бедра, влажное, в красных пятнах. Ирулан понимает, что она кровоточит. Словно Пол высекал её.       Возможно, это очищение.       Она испытывает ужас и жалость к девушке. Она хочет оттащить её от него, но не знает, как.       Она смотрит на Пола сверху вниз. «Почему ты не остановишься?»       Пол оглядывается в величайшей агонии. Он должен продолжать. Он должен закончить то, что начал.       «Так закончи», — думает Ирулан. В её голосе слышится ненависть. Ненависть и омерзение, которые она изливает на него взглядом и руками.       Но он, похоже, не в состоянии закончить.       Чани стонет от боли, когда преданно скачет на нём, несмотря на покрасневшие бедра, а может, и благодаря им.       — Поцелуйте друг друга, — хрипло приказывает Пол. — Попробуйте влагу друг друга на вкус.       Девушка из пустыни с готовностью склоняет голову. Ирулан сопротивляется лишь на мгновение. Она обхватывает щеку девушки своей ладонью.       Их губы, пухлые и влажные, встречаются так легко. Жаждут узнать друг друга. Почти жаждут сбежать от него.       Ирулан поражена вкусом девушки, потому что в нём нет пряности. Только губительная сладость. Нежный и восхитительный вкус. Она облизывает губы, и ей кажется, что она облизывает цветок смерти.       Руки Чани поднимаются к её плечам. Ирулан крепко сжимает её челюсть.       «Позволь ей излиться тебе в горло», — тихо говорит Пол ей на ухо.       Ирулан чувствует, как эссенция девушки почти обволакивает язык. Что, если она выпьет её всю?       Она отдергивает голову, встревоженная этой мыслью.       Чани прислоняется к ней, тяжело дыша.       Её тело изгибается в такт его толчкам. Пол по-прежнему требует от неё усилий. Но этого недостаточно.       Ирулан чувствует, как ненависть и любовь переполняют её горло, ощущая вкус своего мужа и его любовницы.       Чего он ещё хочет? Что ему ещё нужно?       — Давай уже, излейся в неё, — злобно рявкает Ирулан. — Очистись.       Её муж стонет от резкого звука её голоса. Он выгибает спину.       Наконец он изливается в свою наложницу. Он дает ей семя, которое убьет её, но без которого она не сможет обойтись.       Чани вздыхает с облегчением. По щекам текут слёзы, когда его семя смешивается с её кровью.       Пустынная девушка прижимается к нему всем телом.       Пол обнимает её. Прижимает дрожащее тело к своей груди, как своего последователя.       Он смотрит на жену через её плечо.       Ирулан бросает на него сердитый взгляд. «Это что, ещё одна ужасная, кровавая игра?»       «Игра? — эхом отзывается Пол. — Это твоя вина. — Чани всё ещё хнычет у него на груди. — Ты — причина».       Ирулан чувствует силу его слов, силу внутри себя. Силу, заставившую его потерять контроль, заставившую его завершить самый элементарный из ритуалов.       Она отворачивается, ужасаясь ему и себе, но втайне радуясь этому ужасу.       Она проходит сквозь тела фрименов. Мужчины и женщины ласкают её плоть. Она позволяет одному мужчине поцеловать её, чтобы вытеснить вкус Чани. Песнопения перерастают в крики. Трава колет ей лодыжки.       Девушка наклоняется, и её рвёт в красивый фонтан в оранжерее.

***

      Дни проходят в неестественном спокойствии. Пол всё ещё в пустыне.       Он не показывает ей дальнейших впечатлений о своем пребывании там, но в Зал Совета просочились сообщения о волнениях в новом сиетче. Один человек лишился воды. В этом поступке было много печали и много радости. Жизнь фрименов полна потрясений.       Но Арракин спокоен.       Во дворце его пока нет.       Она пока не встретила Алию. Она не знает, где прячется маленькая девочка.       Ирулан сидит в своём кабинете и пытается навести порядок в своих записях о Каладане. Она держит дверь запертой, и это приносит ей большое облегчение.       Ночью она запирает и свою спальню, не чувствуя себя в безопасности.       Больше всего она боится треугольника, встречи с богом и его прекрасным сосудом, их тел, сомкнувшихся вокруг неё и заключающих в тёплые объятия под песками. Она всё ещё не может избавиться от ощущения вкуса Чани во рту. Этот сладкий вкус смерти.       Теперь она отчасти понимает, почему эта планета накладывает такое ужасное заклятие.       Девушка лежит, положив голову на подушку, и пытается представить голубые воды Каладана. Ступеньки террасы и маленький цветочный сад под её окном.       Там она видит брусчатку.       Но все эти отполированные камешки однажды превратятся в песок.       В этой комнате нет окон.       И всё же она видит тонкую серебристую завесу, струящуюся со стены, словно лунный свет.       И в этом чистом холодном свете она видит его. Прячущегося в лучах света. Профиль её мужа тёмен и нежен.       — Почему ты заперла дверь?       Его лицо всё ещё в тени, но она слышит в его голосе нотки недовольства.       При других обстоятельствах это могло бы прозвучать игриво. Они могли бы подшутить над этим.       Но она знает, что это не так.       — Ты думала, что сможешь оградиться от меня?       Ирулан сглатывает. Она чувствует себя непослушным ребёнком, которого застали врасплох, когда ему пора было ложиться спать.       Она натягивает одеяло до подбородка.       — Нет.       Он наклоняет голову. В воздухе мерцает тёплый гнев.       Он всегда зол на неё, зол за то, что он сделал, за то, что она может сделать.       Пол подходит к ней.       — Нет?       Ирулан прижимается спиной к изголовью кровати, дрожа в ожидании.       Ноги скользят по простыне.       — Нет, — говорит она, когда он хватает её за лодыжку из-под одеяла.