тепло его рук

глеб слабо жмурится от солнечных лучей, проникающих в комнату и не открывая глаз, крепче жмётся к подушке щекой, вдыхая аромат тяжёлых мужских духов. нежно улыбается, медленно открывая глаза, и замирает, увидев перед собой спящего серафима, прижимающего того к себе, а викторов, к слову, был совсем не против такой тактильности, и сам обнимал сидорина. быстро отстранившись, словно в таком положении их кто-то сможет заметить, глеб внимательно оглядел серафима, словно видел того впервые. в груди расплылось неприятное, глубокое и столь отчаянное чувство гнева. как эта свинья позволила себе лежать рядом с ним? мало того, ещё и обнимать! — серафим! — глеб встряхнул спящего сидорина. — какого хуя?! тебе спать больше негде? меня бы разбудил или на мою кровать лёг! трахнул бы ещё! а что? ты и это устроить можешь! в глазах серафима глеб выглядел достаточно смешно, и вину тот совсем не хотел признавать, что бы кудрявой истерички нервы помотать сильнее, и заряд настроения на день поднять, ведь злится викторов достаточно забавно: лоб сморщенный, а глаза раскрыты широко. серафим даже сравнил его с чихуахуа. и тявкает подобающе. — ты чего ржёшь?! сначала чуть ли не изнасиловал, а теперь…— глеб не успел договорить, как сидорин встал с постели и возвысился над ним так угрожающе, что слова сами собой в горле застряли, а комната погрузилась в мрачную тишину, где был слышен стук собственного сердца. — чуть не изнасиловал? я тебя даже пальцем не тронул, а ты такого низкого мнения обо мне. — ты же извращенец! я прям вижу как ты мне в трусы лезешь!..— кажется, что викторов хотел добавить ещё что-то, но не успел — по лицу прилетела лёгкая, но достаточно ощутимая пощёчина, и кожу моментально начало противно щипать, — ты… ублюдок. в глазах блеснули слёзы обиды, и не взглянув на оппонента, викторов выбежал из спальни, громко хлопнув дверью. после утренне ссоры с глебом, неско́лько расстроенный серафим собирает детей и ведет их в столовую. сидорин надеется, что младший придет на завтрак, так как хочет извиниться перед ним за сегодняшнее утро, и возможно даже удастся поговорить с викторовым наедине с глазу на глаз. через несколько минут, когда серафим уже сидит за столом и ковыряет резиновую, на вид кашу, в помещение входит викторов и, взяв тарелку с той же самой констинценицией, садится рядом с серафимом. замечает это не сразу, но, так как пересаживаться ему лень, да и столь отстранённое поведение вызовет вопросы о многих вожатых, остается на своем месте и просто молча ест, отодвигаясь вправо на пару сантиметров, едва ли не к самому краю. вожатый виновато смотрит на глеба и, слегка дотронувшись до него, молвит: — глеб, прости пожалуйста за сегодняшнее утро… да, я не должен был ложиться с тобой рядом, виноват… прости… и за то, что ударил, тоже прости… на какое то время викторов перестает есть, внимательно слушая грустную речь сидорина, но после, так ничего и не ответив, быстро доедает и выходит из столовой, чувствуя на себе взгляд серафима и ещё нескольких человек. младший просто не хочет опускаться перед вожатым и тоже начать извиняться. глеб ведь тоже виноват. серафим просто спал, а он на него так наорал просто ни за что и выставил виноватым, потому что ему показалось, что сима лез к нему. даже не показалось, он сам себе это надумал. понимая, что сам тоже виноват, глеб старался избегать серафима. было стыдно и просто не хотелось видеться с человеком, который не виноват, но при этом извиняется перед ним… пока дети гуляли на площадке относительно недалеко от корпуса под чутким надзором старшего вожатого, глеб закрылся в комнате вожатых, тихо всхлипывая. он и сам не знал почему плакал, но если начинал, то остановиться было потом практически невозможно, поэтому сейчас, уткнувшись лицом в подушку, парень плакал. слезы текли из глаз и сразу впитывались в белую наволочку. викторов старался прислушиваться к каждому шороху, скрипу двери, чтобы серафим случайно не увидел его слёз. да даже если и увидит, то что? засмеёт? они ведь даже не друзья, сидорин имеет полное право даже не обратить внимание на его слёзы, а потом всем рассказать, что помощник вожатого распускает нюни из-за обычной ссоры. и все ему поверят. почему так больно? глеб всего лишь дал волю эмоциям, и сразу же разрушил их налаживающиеся отношения. его сердце забилось быстрее, а дыхание стало тяжелее. глеб и не понимал сколько прошло времени, пришёл ли уже серафим, но, кажется, пора успокоиться. викторов, поднявшись с кровати, подошёл к окну, что выходит на старую детскую площадку, где обычно гулял их отряд в свободное время. сквозь гущу народа, глаза сразу нашли его. красивого, улыбающегося и… такого родного? ямочки на щеках, которые раньше раздражали — умиляли, а от светлых глаз невозможно было оторваться. даже вьющиеся волосы выглядели особенно красиво и так притягательно. и сидит он совсем не один, а с той самой девчонкой из их отряда, которую глеб боялся ещё с прошлой смены — алина смирнова, которая улыбалась так лучисто и в то же время противно, что у глеба начало сводить зубы. в груди разлилось неприятное, и по ощущениям такое тугое чувство, которое он сам не мог описать. ревность? нет. кто он такой, что бы ревновать серафима? обычная истеричка, которая испортит настроение собственным присутствием. но сейчас глеб решил, что не отдаст серафима ей ради его же блага.