Большая акула, маленькая акула

Князева уезжает до того, как Лара успевает проснуться и задолго до того, как Жанна раздупляется и начинает осознавать произошедшее. В голову приходит, что женщина приехала к ней домой, чтобы увидеть её, а вовсе не для проверки жизнедеятельности и приглашения на ужин. Но встретила здесь Машу, а сама Жанна даже не могла нормально говорить. Оставалось только надеяться, что это не обидело Марину и никак не задело. Лара срывается домой как только просыпается, выпивая свой чай на ходу, а Маша убегает вслед за ней, потому что нужно забрать дочку у бабушки. И вот Жанна в блаженном одиночестве, в своей теперь уже тихой и пустой квартиры. Это должно быть облегчением, но почему-то им не становится. Она лениво принимает душ, делает укладку, привычный макияж и подбирает шмот. Сперва она думает о платье, но быстро откидывает этот вариант. Ей никогда не будет достаточно комфортно в платьях и юбках, она чувствует себя слишком незащищённой. Поэтому в ход идут чёрные, чуть зауженные брюки, кружевной топ с глубоким декольте и блейзер. Когда отражение в зеркале соответствует уровню «допустим, норм», она кивает самой себе. Серёжки-гвоздики с чёрным камушком, пару колец, из тех, что ей дарили родители на какие-то праздники и цепочка с подвеской в виде дракона. Последний взгляд на себя, остатки кофе со дна кружки и она уже спускается по ступенькам вниз, к ожидающему её такси. Пока она едет, есть возможность почитать, что творится в чате. Нешуточные страсти. Лара, пропустившая всё веселье во имя сна, пытается выспросить, хули Князева делала у Жанны дома. Маша отвечает что-то не очень вразумительное, что при сокращении больше похоже на «ну мы познакомились и пообщались». «Жан, она часто к тебе домой приезжает? ;)» — спрашивает Лара уже в личке. «Нет» — лаконично отвечает Хмелик и это даже не враньё, — «это второй раз за два года». «Блин, а я уже хотела пошутить» Жанна хмыкает. Хорошо, что Лара не спросила, когда был первый. Если бы она ответила на этот вопрос честно, то спалила бы себя в мгновение ока. Рестораном оказывается округлое здание, напоминающее бублик. Задекорированное под дерево, но им, очевидно, не являющееся. Выглядело косо и необычно. В глаза сразу же бросался абсолютно другой уровень заведения, нежели те, по которым таскала её Князева. И это выдавало тот факт, что выбирали заведение девочки. Оно не было забегаловкой, просто обычный симпатичный ресторанчик с отдельными комнатами для уединения и хорошей звукоизоляцией, позволяющей развлекаться гостям, не переживая о громкости. В зале, куда её провожает милая девушка администратор, уже кое-кто есть. Жанна отличает по одежде. Бежевый костюм-двойка, белоснежная рубашка, красный галстук-бабочка. Аккуратные очки и высокий хвост. Перед ней была Анна, абсолютно точно. Она держала лицо, становясь очень похожей на мать, и лишь коротко кивнула Жанне, встретившись с ней взглядом, после чего вернулась к своему телефону, продолжив что-то очень быстро печатать. Неловкость между ними звенела, но Жанну не покидало смутное подозрение, что это не самое страшное, что её ожидает на этом ужине. Вообще, концентрация неловкости может перевалить за допустимые границы и тогда всё с лёгкостью скатится в полный пиздец. А разгребать пиздец в выходные не особо хотелось, если уж быть совсем честной. Дверь снова открывается и внутрь входят Князева с дочерью. Софа с улыбкой здоровается и садится ближе к сестре, оставляя место для мамы рядом с Жанной. Теперь контраст между близняшками ощущается особенно сильно. На Софе белая пушистая толстовка с капюшоном с заячьими ушами, чёрные скинни джинсы и кеды. — Пришла в себя? — интересуется у Жанны Марина, садясь за стол и тут же принимаясь листать меню. — С трудом, — хмыкает Хмелик. По негласной установке они сперва выбирают и заказывают свой ужин, а когда официант удаляется и плотно закрывает за собой дверь, приходит время для общения. Софе в этом нет равных и она с садистской улыбкой наблюдает за растущей неловкостью Жанны. — Итак, вы двое, — начинает она и улыбка становится ещё шире, — Это любопытно. — Да как-то не особо, — спокойно возражает Марина. — А нам вот очень, — копирует тон матери Аня, повторяя даже позу, один в один. — Мы не то чтобы сильно удивлены, скорее озадачены, — продолжает Софа нетерпеливо, — Как…вообще начались эти отношения? Жанна зависает и не говорит ничего, оставляя ответы на откуп Князевой. Ей лучше знать, как разговаривать с девочками. — Жаль вас разочаровывать, но никаких отношений фактически нет. Есть своего рода договорённость между мной и Жанной, которая устраивает нас обеих. Это всё. — Вот только дошик нам на уши не вешай! — взъёбывается неожиданно Аня, теряя свою показушную строгость и спокойствие. — Не-не-не, — осаждает сестру Софа с нечитабельным лицом, — пусть пояснит. Договорённость? Типо секса без обязательств или дружбы с привилегиями? Жанна молчит, потому что говорить не хочется, только тихонечко сдохнуть где-нибудь под мостом от этих ахуительных разговоров. — Ну я же не спрашиваю, с кем ты спишь, — без особенных эмоций отвечает Марина, — И будто бы в обратную сторону это должно работать так же. Я не права? Аня снова хочет что-то сказать, и будто бы уже надувается от какой-то невиданной ярости, но Софа начинает раньше. — Да плевать нам, с кем ты спишь, — разочарованно тянет она, — Вопрос же не в этом совсем. Мы хотим, чтобы у тебя всё было хорошо. И личная жизнь тоже. — Это очень мило, конечно, — хмыкает Князева, — но я почему-то уверена, что разберусь самостоятельно в таком важном вопросе. Напряжение можно потрогать руками. Но Хмелик кажется, что если это сделать, то тебя от души ебанёт током. — Простите, от этой пассивной агрессии я потеряла нить беседы, — признаётся она тихо, пытаясь разрядить обстановку насколько это вообще реально. — Не сейчас, Хмелик, — строгая нападка от Князевой бьёт больнее, чем должна. Теряется смысл её пребывания здесь. Да, неловкость была ожидаема, конечно же. Но почему-то она надеялась, что в конце концов они весело проведут время за едой и приятным общением в такой, ну, необычной компании. — Она здесь не твоя подчинённая, — шипит Аня. Софа смеётся. Только это не веселье, а какая-то обречённость. — Когда Аня написала мне, в какой обстановке застала вас, я так порадовалась, — тихо говорит девушка, — Подумала, что твоё ледяное сердце растопила девушка, достаточно умная, яркая и ироничная, чтобы не бояться возражать и показывать характер. А ты в ней что, кусок мяса видишь? Или игрушку? — она качает головой, — Папа блядушник развёл, но он хотябы не скрывает своего интереса к женщинам и говорит по факту… — А ну-ка хватит, — ледяным голосом прерывает эту речь Князева, — Ваш папаша форменная мразь и похуист, вы об этом прекрасно знаете. И потому позволяете себе под его якобы контролем в Лондоне творить абсолютно любую дичь. Пусть так, с этим я смирюсь. Но только не нужно делать вид, что вы знаете, что происходит здесь, пока вас нет. Я ни одного раза не приводила в дом любовников, оберегая вас, дети мои, от лишнего стресса. Вы уехали учиться и мне показалось, что я имею право жить так, как заблагорассудится. Видеться с тем, с кем захочу и тогда, когда захочу. И строить взаимоотношения с людьми не взирая на то, что об этом могут подумать мои уже вполне взрослые дочери. Скрещенные на груди руки и издевательски приподнятые брови у Ани и Софы создают ощущение двоения в глазах. Если бы не разная одежда. А мимика, жесты? Они же совсем одинаковые. — Ваше мнение обо мне как о конченой суке правдиво, но только отчасти. Я не принуждаю Жанну ни к чему, не отношусь к ней как к игрушке или куску мяса, как ты художественно выразилась, дочь моя. Вы можете спросить об этом у неё, не просто же так вы позвали нас обеих, — она кидает взгляд на Жанну и он не выражает ничего. Не строгий и не страшный, а пустынный и холодный, какой бывает совсем уж редко и обычно сигнализирует о нечеловеческой усталости. Жанна сама не понимает, как её рука под столом сжимает руку Марины, а палец нежно гладит тыл ладони в безмолвной поддержке и попытке показать, что она рядом. — Эй, — она немного прокашливается, прежде чем начать говорить, — вы перегибаете палку. Вы чего вообще, девки? Это ваша мама. И она не чудовище. Я правда не знаю, что у вас в семье за приколы, окей? Но я могу говорить за себя. Я два года работала на АМК-медиа. И я приходила в офис, спокойно занималась делами, обедала, пила кофе и была всем довольна. А когда мне захотелось большего, я просто попросила. И, вы, вероятно, не понимаете, как это работает. Но когда ты можешь просто пойти и сказать то, что думаешь, это стоит дорого. Когда можно вкидывать на работе разной степени всратости шутки, перечить начальству, посылать нахер дресс-код. По сути всем работникам холдинга повезло, потому что хер где ещё найдёшь такие условия для работы. Но личное это отдельно. И что бы вы себе не придумали, но я не кукла на верёвочке. И не надо бросать жалостливые взгляды. Никто меня в постель не загонял. Моё мнение учитывается, моё личное пространство учитывается. И хотя это тяжело назвать отношениями в классическом понимании, но…нас всё устраивает. Меня всё устраивает. Нет тут жертв. Мы даже заботимся друг о друга в какой-то степени. Жанна выдыхает, наконец, выговорившись. Рука продолжает сжимать чужую, вырывать которую из захвата никто не планирует. — То, что ты о ней заботишься, я вообще не сомневаюсь, — кивает Софа, тон чуть смягчается, когда она обращается к Хмелик, — Ты приятная девушка, Жанна. И ты достойна гораздо большего, — улыбается она с какой-то грустью. О, вот как. Проекция. Жанне стоило догадаться, что вся эта внезапная истеричная агрессия девочек не на пустом месте взялась, а на собственном опыте. Но ковырять такую явно болезненную ранку сейчас не стоило. По крайней мере ей. Плюс, переворачивать эту стрелку сейчас на саму Софу означало бы испортить отношения, а это было лишним. — Софочка, я не жертва. Твоя мама — потрясающая. И мне очень нравится то, что между нами сейчас есть. И, на самом деле, мы только недавно начали исследовать эту часть наших взаимоотношений. Так что не ожидай, что мы сами понимаем к чему это может привести по итогу, — объясняет Жанна медленно и терпеливо, спокойным голосом, без привычного сарказма и шуток. Наступает молчание. И не очень понятно, стоит ли чувствовать облегчение или это только момент на сбор сил, чтобы выплеснуть что-то ещё, ничуть не менее жесткое, на саму Князеву или на Жанну. Но Софа длинно выдыхает и смотрит на близняшку, которая в ответ пожимает плечами. Довольной её назвать тяжело, но вроде как Аня гневом праведным не пылает. — Чтобы внести ясность, — начинает Аня, — мы не считаем тебя конченой сукой. Мы просто думаем, что ты несчастна, одинока и тебе нужен кто-то тёплый рядом. — И дохера психотерапии, — добавляет Софа. Последнее Марина игнорирует напрочь. Жанна чувствует, как её руку сжимают в ответ, посылая этим какой-то импульс по телу. — Жанна достаточно горяча, или будем её температуру измерять? — интересуется Князева с привычным сарказмом. — Жанна очень горячая, — кивает Софа, ухмыляясь. Этот переход с агрессии на улыбки и ухмылки за доли секунды поражает воображение. Ты ожидаешь взрыв по силе сопоставимый с ядерным, а в итоге это какая-то хлопушка вдалеке. Непредсказуемо абсолютно, а потому тревожно. Их игру в гляделки прерывает телефонный звонок и Князева, хмурясь, выходит из зала. — Ты влюбилась и тебе пиздец, — оповещает её Софа. — Спасибо, капитан очевидность, я знаю, — фыркает Жанна, — но не нужно так давить на неё, ладно? Мы взрослые, мы сами разберёмся, девочки. А ей…ей же больно от этого, понимаете? Вы её дети. Она может быть сколько угодно непробиваемой на работе, но у неё нет защиты от вас. Девочки переглядываются, словно не понимают такую простую вещь. Хмурятся, разговаривают между собой одними взглядами, и как будто даже договариваются. — Она поэтому квартиру обезличила? — спрашивает Аня тихо и печально. — Думаю, ей было тяжело смотреть и держать в голове, что вы не рядом, а у чёрта на куличиках, в чужой стране, за океаном. — Но комнаты… — Туда она не заходит, — качает головой Жанна, — что бы она ни пыталась показывать, она просто человек. И она хорошая мама, насколько я успела понять. Так что постарайтесь и вы понять её и, ну, поддержать, а не обвинять? А то получается, что кругом враги, дома пустота, а собственные дети ... вот так. — Ну, блин, ну зачем ты это делаешь, я же сейчас заплачу, — хныкает Софа. Аня молча переплетает их пальцы. На этом моменте возвращается Марина Евгеньевна, а прямо за ней официанты, несущие кучу блюд одновременно. Еда становится какой-то разделительной балкой для всего, и они разговаривают уже на другие темы, без обвинений и давления со стороны девочек, и без признаков злости и боли со стороны Князевой. Софа рассказывает об учёбе в медицинской школе, а Аня про Оксфорд. Выясняется причина их приезда домой, как-то внезапно, между делом. Какая-то их мелкая ссора с отцом спровоцировала настоящий бунт и девочки без предупреждения улетели во Францию, где провели три дня, пока запаниковавший отец не позвонил Марине. Которая, в свою очередь, воспользовалась обширными связями, для выяснения, куда делись дети. В процессе попытки объяснится они объявили, что соскучились и хотят домой. И вот так, окольными путями, они в итоге оказались в Москве. Никаких мук совести они, разумеется, по этому поводу не испытывали. Но был и плюс. Марина увидела детей и убедилась, что с ними всё в порядке. А это, судя по подтексту, нервировало женщину довольно сильно. Когда всё съедено и выпито, девочки начинают собираться. Какая-то вечеринка с друзьями, о которых они ничего толком не рассказывают. Перед уходом они подходят к матери и коротко, но крепко обнимают её, шепча что-то в волосы. Этот ужин заканчивается куда менее мерзко, чем начинался, что само по себе уже является подарком вселенной. Но теперь Жанне нужно собрать себя и свои мысли в кучу, и проверить, в порядке ли Князева после всего сказанного ранее. — Если хочешь, можем поехать ко мне, — говорит ей Марина у самого выхода. И это как-то слишком мягко. Хотя силком Жанну никуда не тянули и до этого, вот такая постановка вопроса немного тревожно звучит. Неужели женщина восприняла серьёзно слова Софы? — Хочу, — Жанна разворачивается лицом к Марине, улыбаясь ей, — в этот раз некому будет нас прервать, — намекает она. Никакого давления, только предложение. Князева смотрит нечитабельно, но кивает. В одном девочки правы — это холодное сердце стоило растопить.