Большая акула, маленькая акула

Это шикарнейший банкетный зал в одном из ресторанов в два этажа. Всё украшено так, будто тут по меньшей мере свадьба миллиардеров, и на благотворительный вечер это, мягко говоря, не похоже. Пафос кругом, а люди больше между собой болтают либо о делах, либо о каких-то мелочах, не относящихся к теме вечера. Жанна видит много знакомых лиц. Причём не только бизнесменов, с которыми она так или иначе взаимодействовала по работе, но разного рода звёзд шоу бизнеса, видеть которых в живую ей до этого не приходилось. На самом деле, она прекрасно прожила бы и без этого опыта. Никого, интересного лично для неё, кроме Марины Евгеньевны, здесь не было. Так что она просто стояла за спиной начальства, улыбалась, кивала, выглядела красиво и, когда Князевой становилось откровенно скучно, рассказывала ей интересные истории, или ебано шутила, что неизменно веселило начальницу и приподнимало ей настроение хотя бы до отметки «приемлемо». Ей тоже было позволено пить в этом дивном месте чтобы совсем уж не загрустить, но Жанне впервые, наверное, за последние пару лет тупо не хотелось. Она совершенно безразлично смотрела на бокалы с дорогущим алкоголем и не делала ни единого движения в их сторону. Пока Марина Евгеньевна разговаривала с каким-то знакомым, очень нейтрально и исключительно по рабочим моментам, она невольно трёт зачесавшийся глаз и нарушает целостность макияжа, о чём ей в итоге сообщает Князева. — Уборная вон там, — тихо говорит ей Марина, — сходи подправь, а то глаз перекосило. Жанна, в общем, и сама об этом подумала. Она пересекает зал, даже не задумываясь, по прямой, и входит в сверкающую уборную, замечая зеркало и на ходу вытаскивая влажные салфетки и тушь из своей сумочки. Она даже не успевает толком стереть смазавшуюся стрелку, когда слышит странный звук. Будто кто-то задыхается. — Хэй, — зовёт она тихо, а потом уже продолжает громче, — Вам плохо? Звук повторяется, и он доносится из самой дальней кабинки. Жанна подходит к ней, встревоженная. — Вам нужна помощь? — спрашивает она. И будто кто-то скребётся изнутри, а потом дверь медленно открывается и вот перед Жанной предстаёт женщина, чей вид, мягко скажем, плачевный. Причём в прямом смысле. Это кто-то из гостей, — тут же понимает Жанна, просто за доли секунды оценив одежду. Вечернее платье, туфли, украшения, серёжки. От макияжа не осталось ровным счётом ничего, потому что бог знает, сколько эта женщина сидела и рыдала здесь. Глаза, щеки в чёрных разводах, следы теней разных оттенков на пол лица и на руках, которыми стирали влагу с глаз и лица. Широко раскрытые голубые глаза и окружающие радужку белки с красными полопавшимися сосудами. Женщина смотрит обречённо и теперь уже беззвучно плачет, сжимает губы в тонкую полоску и откидывает голову на стену. Молчит, будто и сказать ничего не может. Жанна не настолько хороша в утешении. Для неё чужие слёзы — катастрофа. Она не знает что с ними делать, никогда. Она и со своими порой не знает что делать, хотя плачет редко, так, что и не может уже вспомнить, когда это было в последний раз. Но сейчас времени на долгие раздумья нет, потому что вот перед ней человек, который нуждается в поддержке. И какой бы сукой бессердечной она себя не выставляла, она не может пройти мимо и забить. Всё существо внутри тянется, чтобы помочь и поддержать того, чьи страдания она видит. Эта блядская эмпатия порой так бесила. Жанна опускается на корточки и накрывает ладонью дрожащие руки женщины, которая всё ещё плачет, только теперь уже тихо, без всхлипов даже. — Давайте хоть с пола поднимемся, ага? — просит она. И другая в её руках как тряпичная кукла. Жанна усаживает её прямо на крышку белого друга, придерживая за плечи и рассматривая лицо. Под слоем размазанной косметики — красивое лицо женщины чуть за сорок. Голубоглазая блондинка, ей совершенно не знакомая. — Кто-то умер? — спрашивает Жанна самое важное. Многие проблемы можно решить, но смерть уже ничем не решается, её никак не исправить. — Пока нет, — тихим, слабым голосом говорит женщина, не поднимая взгляда. — Ну…уже хлеб, — кивает сама себе Жанна, — я быстро за салфетками метнусь, постарайтесь не упасть, ладно? — просит она. Женщина не отвечает. Буквально три шага до зеркала и обратно, и вот снова Жанна на корточках перед незнакомкой, которая, к счастью, за полминуты никуда не свалилась. Взгляд голубых глаз по-настоящему истощённый, выцветший будто. Жанна пытается аккуратно, даже где-то нежно стереть размазанный макияж с чужого лица. — Если никто не умер, то остальное можно попытаться решить, разрулить, как-то наладить, — мягко увещевает она, — безвыходных ситуаций не бывает. Незнакомка позволяет к себе прикасаться, позволяет стереть краску и даже будто бы прекращает плакать на это время. Лицо её без чёрных пятен ещё красивее и нежнее. Улыбка на нём смотрелась бы по-настоящему хорошо. — Сын с передозом в реанимации, любимый муж блядствует и ходит по бабам буквально в это же время, какие-то шлюхи со всех сторон пытаются развалить бизнес, а я вынуждена работать, работать, чтобы то, что ещё целое, не разлетелось к чёрту, — наконец хриплым, но всё ещё нежным голосом говорит блондинка. Бездонные глаза выдают смертельную тоску по чему-то, что могло бы хоть сколько-нибудь порадовать. Жанна думает и продолжает стирать с лица женщины адскую смесь из горя, страха и обиды. В ней даже злости не ощущается, видимо на это уже сил банально нет. — С мужем можно развестись. Сына отправить в рехаб. Поувольнять всех кретинов, послать нахуй остальных. И найти себе психотерапевта, врача, чтобы при необходимости и таблеток мог выписать нормальных. Как-то так я это вижу, — задумчиво говорит Жанна. Нахуй она раздаёт советы хер знает кому? А впрочем, пофиг. Если женщина сама не видит выхода из ситуации, Жанна в состоянии тыкнуть в него пальцем. — Рехаб? — переспрашивает блондинка, облизывая высохшие губы. — Типо санатория для торчков. Их там в порядок приводят, не дают употреблять, следят за ними, всякие успокаивающие капельницы, психологи, психотерапевты, арт-терапия и ещё куча всего. Я однажды закладывала туда кое-кого. Помогло, девочка сейчас работает, не употребляет, всё супер. Могу номер и адрес дать, если вдруг, — предлагает Жанна, выкидывая салфетки и глядя на уже чистое лицо женщины напротив. Печальная, но красивая. Хотя, конечно, с богичностью Марины не сравнится, но всё равно. — Давай, — кивает женщина. Взгляд немного проясняется, будто она медленно, но верно приходит в себя и восстанавливает равновесие, — А блядствующего мужа туда нельзя тоже запихнуть? — спрашивает она с истерическим смешком. Жанна смотрит внимательно и долго. — Вы красивая, молодая женщина. Не глупая явно, у вас свой бизнес. На кой чёрт вам нужен мужик, который вас не уважает настолько, что позволяет себе ходить налево? — спрашивает она почти риторически и как-то неожиданно для себя жестко, — Это ведь всегда выбор. Он не конь, его другая женщина на верёвке не уводила. Сотни примеров перед глазами, когда прекрасной женщине мужик изменяет хер знает с кем? Не в вас дело, а в нём. Ну вот пусть и катится, придурок. Незнакомка хрипло смеётся. — Я его люблю, — тихо возражает она, жалостливо так. — А это стоит ваших страданий? — спрашивает Жанна, но ответа не ждёт, конечно. Цокот каблуков заставляет обеих дёрнуться. Незнакомка тянет дверь на себя и закрывает кабинку ровно в тот момент, когда кто-то входит в уборную. — Хмелик! — слышится снаружи, — Тебя тут что, василиск настиг или тролль? Жанна жмурится. Бля, её не было слишком долго. Настолько, что Князева пошла за ней. Вот ведь чёрт… — Марина Евгеньевна, возникли непредвиденные обстоятельства, — жалостливым голосом отвечает она. — Ты там не помираешь, надеюсь? — интересуется Князева не совсем ласково, но это тоже своего рода забота, заставляющая Жанну улыбнуться. — Нет, всё нормально. Я скоро вернусь. Князева хмыкает громко, показательно. — Тебе нужны какие-нибудь таблетки? Или средства гигиены, не знаю… Ну это прямо-таки мило. Предусмотрительно даже. — Нет, Марина Евгеньевна, всё нормально, правда. — Ладно, Хмелик, — отвечает Князева, но в голосе остаётся некоторое напряжение, — Я буду у колонны. Когда вернёшься, пойдём разговаривать с Юрой, у меня есть непреодолимое желание ему вломить. Стук каблуков по кафелю возобновляется, а потом хлопает дверь и только после этого Жанна снова смотрит на женщину, которая теперь выглядит задумчиво. — Это что, Князева? — интересуется она, приподняв одну бровь так, будто сильно удивлена. — Ну, да. Я работаю в АМК, — делает короткое пояснение девушка, не понимая, как оно вообще на эту тему перешли. — Кем? — продолжает этот микро-допрос незнакомка, чем смущает Жанну ещё сильнее. — Менеджер по проектам. Женщина кивает. Руками она пытается немного подправить волосы, а затем тянется к замку, чтобы выпустить их обеих. Жанна пристально следит, чтобы та не свалилась на своих трясущихся ногах, но вроде как, женщине это не грозит. — Это она тебе дала кличку «Хмелик»? — спрашивает блондинка, включая воду, чтобы вымыть руки и лицо. — Это фамилия, — мягко возражает Жанна. Было бы это прозвищем, то казалось бы не то злобным, не то умилительным. Но нет, это наследство от мамы с папой. — А имя? — Жанна, — представляется она наконец. Незнакомка смотрит на неё и впервые улыбается. Слабо, конечно, но улыбка освещает её лицо, делая в разы привлекательнее. Как Хмелик и думала, это украшает. — Я Валентина, — отвечает женщина, — Спасибо, Жанна. Приятно знать, что из всей этой шушары нашёлся человек, у которого есть эмпатия. — Да я…ничего не сделала…— возражает Жанна, хотя знает, что большинство гадёнышей здесь даже не обратили бы внимания на странные звуки, которые задели её. — Иногда не нужно ничего делать, — снова улыбается ей блондинка, — Просто поддержать, быть рядом с кем-то, вот и всё. Ты не могла бы дать адрес того санатория для торчков? Жанна даёт ей адрес и номер телефона рехаб-центра, а ещё находит парочку номеров знакомых юристов, которые занимаются бракоразводными процессами. — Вы ведь себя не на помойке нашли, — подбадривает её Жанна, когда Валентина высказывает идею о разводе с мужем-блядуном. В итоге Хмелик получает одно неловкое объятие и покидает уборную, оставляя женщину у зеркала, восстанавливать свой убитый макияж. Она и правда находит Князеву у колонны. Та стоит и глушит бокал виски, хотя виски на столах не было. — Наконец-то, — выдыхает начальница, — ты там плаксу Миртл успокаивала, или что? Поразительно, как шутка-отсылка может попадать в точку иногда. — У человека случился пиздец. Я немного…помогла, — признаётся она. Но, видя скептический взгляд Марины Евгеньевны, тут же пытается оправдаться, — Ну я не могла пройти мимо, мне будто самой почти физически было больно. — Понятно, — закатывает глаза женщина, — Ладно, плевать. Мне нужно срочно пойти узнать у Юры, нарыли ли они с Сашей чего, или их обоих нужно выкинуть нахрен с работы. Юра находится быстро и бледнеет, когда видит приближающуюся Князеву. По одному его виду уже понятно, что удовлетворительных результатов нет. Это злит начальницу ещё сильнее, хотя мужик перед ними и так едва ли не заикается. Жанна смотрит на весь этот диалог с тревогой и думает, чем может закончиться этот вечер. В каком состоянии Марина будет, позволит ли увезти к себе или заставит поехать к ней? А может и вовсе отправит домой одну, решив перебеситься без компании любовницы. Оставлять её в таком взвинченном состоянии не хотелось, но не то чтобы у неё был выбор. Князева в итоге раздражённо выгоняет Юру прочь с глаз и зовёт официанта, чтобы он принёс ещё один бокал виски. Дело начинает пахнуть жареным, потому что алкоголь точно женщину не успокоит, а скорее раскрутит ещё больше. Но принести бокал официант не успевает, когда к ним подходит ещё один человек. И если у Жанны это вызывает приветливую и мягкую улыбку, то Марина Евгеньевна напрягается так, будто за секунду превращается в каменную статую. Валентина, с нормальным макияжем и симпатично выделенными голубыми глазами, улыбается ярче, но куда как менее искренно, нежели раньше. Это сбивает с толку только на секунду. Потому что потом Жанна наконец замечает реакцию начальницы и теперь все мысли переключаются на неё. — Давно не виделись, — сладко до блевоты говорит Валентина, смотря на Марину Евгеньевну с презрением. — И предпочла бы не видеть тебя больше никогда, — отвечает Князева, хмурясь. — Не переживай, я скоро уйду, — отмахивается блондинка, — Подошла, чтобы сказать две вещи. Во-первых, иди нахуй, Марина. Можешь на хуй моего мужа, можешь на любой другой, как угодно. Во-вторых, я всё-таки продам тебе канал. Не потому, что ты бы нашла какую-то грязь про меня, а ты искала, я знаю. А потому что в данный момент, это лишняя для меня головная боль. Кроме того, — Валентина переключает внимание на Жанну и черты лица её смягчаются, — Мне очень понравилась твоя девочка. И я бы с удовольствием забрала Жанну себе, и относилась бы к ней уважительно и с добротой. У неё есть сердце. Но продолжит работать на тебя и оно атрофируется, — она хмыкает и снова улыбается чуть зло, сменяя милость на гнев, — Отпусти её. Не порть девочке жизнь. Не отравляй то хорошее, что в ней есть. Не делай из неё свою копию. Тебе же плевать на людей. Забирай канал, но отпусти девочку. У Жанны едва глаз не дергается от такого поворота. По контексту и фразам складывается картинка целиком и она ужасающая во всех, блин, смыслах. Как-то не потрудилась она уточнить, как зовут ту самую Струкову и как она вообще выглядит. А зачем? Она планировала всё время провести за спиной Князевой, которая сама знала, кто есть кто и в подсказках не нуждалась. И вот она поплатилась. А ведь Валентина — редкое по нынешним временам имя для женщины такого возраста. Какого хера она влипает постоянно в такие ситуации? Но самое стрёмное даже не это, а то, какой взгляд кидает на неё Марина. Она такого в жизни не видела. Будто кто-то на глазах Князевой обезглавил человека, а то и освежевал в придачу. Это настоящий шок и какая-то затравленность, которая заставляет кровь остыть. А ещё, она ничего не говорит. Её вечно язвительная начальница, сыплющая сарказмом и желчными комментариями без остановки, жесткая и непоколебимая, молчит. — Хэй, — встревает Жанна, не зная, злиться или истерически ржать над ситуацией, — Я так-то не раб, окей? Меня устраивает моя работа, спасибо большое. И начальство, — она кидает короткий взгляд на Марину, — меня тоже устраивает. Благодарю за заботу, но ко мне нормально относятся. И менять сферу деятельности я не планирую. — Нормально относятся? — фыркает Струкова, — Тебя даже по имени не называют, милая. Она вообще помнит твоё имя? — брезгливый взгляд снова летит в остолбеневшую Князеву, — А знаешь что? Приходи работать ко мне. Деньги не проблема. И я найду достойное применение твоим талантам и эмпатии. И главное, никто не будет вытирать о тебя ноги. Я лично прослежу за этим. Это вгоняет в ступор, по правде говоря. Жанна рассеянно смотрит на Марину, а та на неё. Выжидающе. Странно. Она же не серьёзно, да? — Так, — выдыхает Хмелик, — Марина Евгеньевна знает моё имя, — в голове немедленно всплывает то, как Марина стонала её имя буквально сегодня ночью, — И почему вы думаете, что ко мне так паршиво относятся? Я довольна работой и условиями. Мне не нужна другая работа, — она пытается звучать не агрессивно. И получается. Только между тем голос её становится выше и истеричнее. Всё это выводит девушку из равновесия и пугает. И она хочет развернуться и встряхнуть Князеву, которая почему-то молчит, хочет забиться в угол, хочет прекратить вообще этот разговор, потому что это даже не неловко, это дискомфортно и жутко. — Мои люди свяжутся с тобой по поводу договора, — «отвисает», наконец, Князева, — А что по поводу Жанны… Если я не ошибаюсь, а я не ошибаюсь, то Трудовой Кодекс нашей страны запрещает принудительный труд. На меня она работает добровольно, и её, как ты сама слышала, всё устраивает. Так что этот вопрос считаю закрытым, — она улыбается одними губами, холодно, будто издеваясь. Настроения не прибавляет, честное слово. Валентина хмыкает, пожимает плечами и снова разворачивается к Жанне. — Ты всегда можешь передумать, милая, — кивает она девушке и разворачивается, чтобы уйти, на ходу бросая ответ Князевой, — Договор почти готов, так что долго это не будет длиться. Уходит, не оглядываясь. Уверенно, даже грациозно. А Жанна остаётся в смятении. Мысли панически скачут, тело чуть потряхивает, а внутри какая-то чёрная дыра тревоги, которую и осознать до конца не получается. — Жанна, — зовёт её Марина тихо, — пойдём отсюда.