Большая акула, маленькая акула

Шоком становится то, что Марине снятся кошмары. Она не кричит во сне, не стонет. Она пытается убежать и отбиться. И про кошмар Жанна понимает только когда валится со своей, вообще-то очень даже широкой кровати, на пол. Коленкой больно ударяется. Марина спит мертвецким сном, несмотря на все движения, и плачет почти беззвучно. Слёзы женщины приводят Жанну в ужас и она осторожно возвращается на постель и тянет Марину на себя, сковывая, прижимая к себе. Трясёт, несильно, но так, чтобы разбудить. Зовет по имени, нежно, ласково. — Прекрати трясти, — бурчит хрипло и тихо Марина, наконец просыпаясь. Жанне остаётся только облегчённо выдохнуть и ещё крепче прижать к себе Марину, губами касаясь чужого виска. Князева в её руках застывает восковой фигурой, не дёргается, вырваться не пытается. — Прости, я испугалась, — неловко говорит Хмелик через некоторое время, расслабляя тиски. — Я что-то говорила? — любопытствует Марина, всё ещё хриплым со сна голосом, но очень спокойно, меланхолично даже. — Нет. Просто пыталась отбиться от чего-то и…— она замолкает. Как будто кощунство какое-то говорить про слёзы. — И? — требует Марина. — Плакала, — выдавливает Жанна. Марина хмыкает на это, но больше ничего не говорит и не показывает. Жанна гладит её по голове, волосы перебирает. Не столько для успокоения Марины, сколько для самой себя. Когда они возвращаются в горизонтальное положение, Марина всё ещё в её руках. Голова на плече Жанны, а рука обвивает талию. — Кажется, я давно уже разучилась просить, — говорит Марина. — Зато отлично умеешь приказывать, — мягко ухмыляется Жанна, оставляя поцелуй на лбу женщины. — В этом и проблема… Тяжёлое дыхание и молчание. В принципе, намёк прозрачный. Но о чём именно идёт речь? Жанна же не ванга, в самом деле. — Я уже говорила, но повторюсь. Ты можешь получить всё, что захочешь, — ласково произносит Хмелик, — Только скажи. — Помнишь тот раз, когда нас застала Аня? Я хочу так же. Ну, то есть, без прерывания, естественно. Но по интенсивности так же. Тогда я впервые за много лет почувствовала себя… — Как? — Не знаю. Желанной, наверное. Жанна видит, как Марина прикрывает глаза, когда фразы эти произносит нетвёрдым голосом. Совершенно нехарактерная открытость даётся тяжело, но оно и понятно. Нельзя годами, если не десятилетиями, прятать свою чувственность в башне за семью замками, а потом вот так сходу раскрываться другому человеку. — Всё, что захочешь, — снова говорит Жанна, улыбаясь. Приходится немного сменить позицию и опустить Марину на постель полностью, чтобы у Жанны было немного места для манёвра. Нависнуть, прижаться к чужому телу, добраться до губ. Как же это чертовски правильно, целовать Марину вот так, со всей самоотдачей. Растворяться в этом, но при этом брать с напором, с жаждой, с неожиданной силой. У Хмелик опять в голове фейерверк, каких-то адекватных мыслей нет, только бесконечное желание целовать Марину, дарить ей удовольствие, нежность, любовь, желание. Всё-всё-всё, что могла бы захотеть её персональная богиня. Хочет жадных, глубоких, горячих поцелуев, лишающих воздуха? Сколько угодно. Снова и снова, пока не засаднят губы, пока дыхание не станет прерывистым настолько, что им просто придётся остановиться, чтобы получить кислород. Жанна не прекращает, даже когда слышит слабые, внезапные стоны от женщины под ней. Не прекращает, когда замечает едва уловимую мелкую дрожь. И даже когда Марина пытается потереться о её колено. У Князевой глаза пьянющие, хуже чем от бутылки дорогущего вискаря. Она дрожит от возбуждения, дыхание сбитое совершенно, волосы по подушке разметались, шея покраснела. — Шшшш, — рокочет Жанна ей на ухо, прекрасно зная, что это только усугубит ситуацию. Но делает ли Марина хоть один жест в попытке остановить партнёршу? Нет, разумеется. Напротив, в её глазах читается агония ожидания продолжения банкета. Ей нужно больше. Прикосновения, ласки, трения. Но это удивительное состояние сейчас так интригует Жанну. Абсолютно оглушённая собственным возбуждением Марина, позволяющая ей делать всё, что она захочет. Фантастика. Жанна скользит рукой по чужим брюкам, пока не находит центр удовольствия Марины, не нажимает сильно и резко, заставляя любовницу дёрнуться и застонать. Кто угодно бы на этом месте просил бы об оргазме, а Марина молчит. Будто это состояние почти невыносимого возбуждения для неё не просто не нежелательно, но и ожидаемо. Да что там, необходимо. Жанна потакает желаниям Марины на все сто процентов, удерживая женщину под собой на грани так долго, как только может. Это хождение по лезвию с постоянным риском сорваться в оргазм от минимального перебора со стимуляцией, но также это и интересно. Только когда Марина в совсем уж разобранном состоянии, Жанна решает закончить свою сладкую пытку, доводя Марину быстро, чётко и резко, всего несколькими движениями пальцев. Судороги чужого оргазма — фантастическая плата за самоконтроль. Жанна довольна, Марина в полном дереале, лежит, улыбается. — Ещё? — с ухмылкой спрашивает Хмелик. Звук, который издаёт Марина что-то среднее между смешком и хныканьем. Жанна фыркает и наклоняется к чужой шее, оставляя цепочку нежнейших касаний губами. Марина явно хочет что-то сказать, но не говорит. Смотрит, выгибается, подставляясь под поцелуи. Жанна не требует. Тихая нежность между ними, поцелуи и понимание. И Марина улыбается, спокойно и счастливо, открыто.

***

Они же не ставили будильники. Ни одна из них. У Жанны стандартно на телефоне три штуки, в семь и ещё два через пять минут. И она их не слышит. Просыпается сама, сладко потягивается в тёплой, мягчайшей постели. Открывает глаза, чтобы встретиться с глазами напротив и мгновенно прийти в себя. Марина лежит на соседней подушке и смотрит на неё. Фактически даже пялится. На часах десять утра, они обе не на работе. — Ощущаю дежавю, — бормочет Жанна, падая обратно на свою подушку, но не теряя из виду партнёршу. Смотрит, впитывает всю красоту женщины напротив, млеет от одного вида. На Марине из одежды только одеяло, судя по тому, как оно едва прикрывает грудь, оставляя плечи, шею, ключицы на виду. — У тебя выходной за твои четырёхдневные переработки и за то, что ты по сути была моей и.о. это время, — без тени юмора отвечает Князева. — И…я справилась? — любопытствует Хмелик. — Вполне, — кивает Марина. Жанна светится как новогодняя ёлка. Одно дело получать какие-то краткие комментарии о работе, а другое — полноценное одобрение всех действий на должности исполняющей обязанности. Это значительный, и, чёрт, приятный рост. Кажется, мух от котлет скоро станет отделять ещё труднее… — А ты, получается, поедешь на работу? — хмурится Жанна. Она, безусловно, не против выходного, тем более после прошлых дней, полных работы и стресса. Но если всё это время она проведёт одна, не видя Марины, снова, то в таком случае лучше пойти работать. — Нет, — фыркает Марина неожиданно, — На работу завтра. А сегодня у меня всё ещё отпуск. Я его заслужила, ты не думаешь? Это что, вопрос со звёздочкой. Жанне нечего ответить, она только и может что снова оказаться рядом с женщиной, потянуться, оставляя поцелуй на плече. Они пьют свой утренний кофе, завтракают сэндвичами, которые конструируют вместе, улыбаются и переговариваются. Почти семейная идиллия. А чуть позже ей начинает написывать Софа. Прямо-таки требует отчёта о том, как Марина долетела, в порядке ли, не оставили ли её бедную голодной и всё в таком духе. Жанна из сообщений вслух только выжимку краткую транслирует, заставляя Марину закатить глаза. Полуобтекаемые фразы Софу не устраивают и Жанна, без какой-либо мысли и по классике, без стоп-крана, вытягивает руку с телефоном, чтобы щёлкнуть селфи, на котором показывает большой пелец вверх, а позади неё Марина, спокойная и расслабленная, разве что чуть помятая, но вполне себе художественно. И только когда она отправляет фото и видит, как серая галочка становится голубой, она понимает, что именно сделала. Оборачивается на Марину, смотрит виновато. «Прости» вырывается из неё едва ли не мышиным писком. — За что? — уточняет Марина. — Я нас сфоткала и послала Софе. — Ну да, я видела, — Князева пожала плечами, — а что из этого ты считаешь страшным преступлением? В голове у Хмелик такие лаги, что ей в пору нажать на себе кнопку перезагрузки. — Эээ, — тупит она беспощадно, — Всё? Делать такие фотки? Отсылать кому-то? И всё это без разрешения… Одна бровь Марины художественно взлетает вверх, а на губах играет насмешливая улыбка. — Конечно, крайне нежелательно снимать наш секс на камеру и продавать таблоидам. Ну или там обнаженку, например. Но безобидная фотка на кухне, которую ты скинула моей дочери? Кому, интересно, от этого плохо должно стать. Жанна кривится. Понятно, что Марина утрирует, но такие штуки даже звучат неприятно, если уж на то пошло. — Я не стану снимать занятия любовью на камеру, — бурчит она. — Очень на это надеюсь, иначе придётся тебя убить, — отмахивается Марина. Но её выражение лица говорит о веселье, шаловливом и беззаботном. Нулевая серьёзность. И всё же, Хмелик даже под дулом пистолета не стала бы такое делать. Софа отвечает ей рядом эмоджи с глазами-сердечками и затихает, но теперь просыпается уже телефон Марины и та уходит в спальню, чтобы решить какие-то рабочие вопросы. Жанна идёт в душ, смывает с себя стресс, панику, попутно вспоминая ночные развлечения и самостоятельно доводя себя до оргазма довольно быстро. Внеплановый выходной это всегда приятно, и к тому же, есть возможность сделать то, что обычно не успеваешь. Но сейчас вся голова была забита только мыслями о Марине и о том, что им нужно обговорить многие вещи на свежую голову. Вчера они лишь очертили границы и высказали наболевшее. Ну как они — Марина в основном. Хотя это был огромный шаг вперёд. Когда Жанна возвращается в спальню, чтобы одеться, Марина сидит на застеленной ей же постели и задумчиво смотрит в телефон. — Сто лет не гуляла по Москве, — говорит внезапно Князева, поднимая голову. Жанна в этот момент пытается застегнуть лифчик. Безуспешно. Марина поднимается, просто чтобы немного помочь. — А хочется? — удивляется Жанна, не ожидавшая такого разговора. Она тянется к водолазке на полке, но Марина останавливает её руки, переплетая пальцы со своими и укладывая на живот Жанны, а сама прислоняется к её спине. Губы касаются шеи, ласково, но решительно. Когда шея усыпана поцелуями, а по телу пробежались толпы мурашек, Жанна всё же слышит ответ на вопрос, заданный будто бы пару часов назад. — Хочется. — Ну так пойдём, — предлагает Хмелик. И вот они плюсы того, что Жанна снимает квартиру в приличном районе, недалеко от центра столицы. Потому что нет необходимости спускаться в метро, чтобы просто погулять по симпатичным местам и посмотреть на живой город в движении и бесконечном, кажется, разнообразии. Парки, мосты, фонтаны, зоны отдыха, десятки торговых центров и магазинов, кафешек и ресторанов. Они доходят до красной площади, на которой каждая из них уже и не помнит, когда была в последний раз. Улочки рядом с «потолком» из сотен фонариков и лампочек кажутся куда красивее, чем кирпичная стена и собор. Правда, Жанна с любопытством поглядывает на вход в Исторический музей, чем вызывает неподдельное любопытство партнёрши. — Тебе нравятся музеи? — Музеи, галереи, выставки, — Хмелик пожимает плечами, — любые места, где можно походить и посмотреть на что-то красивое и интересное. Только без религиозных мотивов. В детстве мы с мамой часто ездили в Питер на разные конференции её, стоматологические. Она шла туда, а я бродила по Эрмитажу. И мне не нужно было ничего больше, ни еды, ни надзора, ни человека, который бы развлекал. Я могла часами смотреть на Кандинского или Моне. Жанна так погружается в приятные воспоминания, что теряет связь с реальностью, кажется. Она неловко улыбается, когда снова смотрит на Марину, чьё выражение лица распознать почему-то трудно сейчас. — Прости, тебе вряд ли интересно…— начинает она, но Марина качает головой. — Нет, продолжай. Это важно для тебя. Я бы хотела знать такие вещи, учитывая что мы…— она проглатывает окончание фразы, — Как-то странно осознавать, что я совсем ничего о тебе не знаю, хотя мы работаем вместе относительно долго. Жанна улыбается сама себе. Зачем Князевой знать такие вещи о своих сотрудниках. Другое дело, если ты вляпываешься с кем-то в отношения. Кстати об этом… — Мы…то, что у нас есть…это теперь можно назвать отношениями? — спрашивает она, чувствуя, как всё тело прошибает тревогой. И Марина после этого вопроса выглядит нервной. Они идут по мосту и рядом удивительно пусто. — Я не хочу тебе ничего обещать и строить радужные перспективы, — мягко начинает Марина, выдыхает нервно, — Но…я готова попробовать. Построить что-то. Отношения. Партнёрство. Дружбу. Как же это всё ебано звучит…— хмыкает она в итоге, — Я хочу, чтобы ты была рядом. Чтобы можно было засыпать вместе, просыпаться и пить кофе, — она останавливается и замолкает. На лице — отражение битвы внутри. Словно одна часть её хочет выложить все потаённые желания, а другая в ужасе от идеи признаться. Будто необходимость не быть слабой в чьи-то глазах сражается в схватке с желанием, чтобы о ней заботились. Жанна видит это так ясно, будто это происходит с ней самой. И это агония противоречий, которые грызут Марину, причиняют боль куда более сильную, чем может показаться в начале. Поэтому Жанна делает то, что может в этой ситуации. Она приближается и тянет Марину на себя, обнимая, крепко и тепло. — Прости, — шепчет Марина ей в шею, — я разучилась, — хриплый смешок похож на плач, но никаких слёз нет, Марина себе их не позволяет, — В общем, да, ты можешь называть это отношениями. — Хорошо, — мягко кивает Жанна, поглаживая женщину по спине. Они продолжают идти, по разным улочкам, мимо театров и кафешек, болтая совершенно обо всём. И что бы себе не придумала Жанна изначально, Марина действительно интересуется ей и её жизнью. Она с удовольствием слушает истории из детства Жанны, о любимом коте, о нескольких джунгарских хомяках. О родителях, школе, универе. И о том, как она вообще дошла до момента, что решила устроиться в АМК. Жанна не помнит уже, когда там много рассказывала о себе. Из неё это выливается, как из переполненной бочки, неконтролируемым потоком. Потому что её слушают, ей интересуются. Не потому что она секси, не потому что её хотят трахнуть или от неё ждут услугу в ответ. А просто чтобы узнать о ней больше. И более того, это Марина. Ощущения окрыляющие. Жанне впервые хочется плакать от переполняющего её счастья, а не от обиды, досады или боли. Она пару раз порывается сделать несколько фоток себя, но почему-то останавливает и снимает только город, здания, интерьер кофейни, куда они заходят, потому что немного подмерзают и чувствуют голод. Заведение ничем особо не примечательное, не люксовое и без единого знакомого лица. Так что они пьют средненький, но горячий кофе и едят вкусные венские вафли с мороженным и ягодами клубники, малины и черники. Это аллюзия на нормальность, весь их день. С таким обычным, среднестатистическим свиданием, которое случается у каждой первой пары, но которое для них — где-то за гранью фантастики. Завтра наступит рабочий день и весь этот флёр обыденности слетит, будто он никогда не существовал. А пока Жанна наслаждается обычным человеческим общением, настоящим свиданием и отсутствием переживаний о том, что её выкинут уже завтра. Потому что насколько она знала и понимала Марину, это всё — шаг к чему-то новому и потенциально длительному, а вовсе не эксперимент и явно не случайное помутнение рассудка.