Большая акула, маленькая акула

Как Жанне подсказала практика, звук на телефоне Марины — всегда к хуёвым новостям. Это была целая система: черти всегда были на беззвучном, большая часть знакомых на вибрации, и только несколько человек удостоились звукового сигнала. Жанна из последних знала только юриста Марины. Это был не юрист. Это была Аня. Была какая-то злая ирония в том, что дочка Марины ломала им секс уже второй раз, заставляя обратить на себя внимание. Поэтому Жанна сидит на развороченной постели и смотрит на обнажённые плечи, спину, поясницу своей любовницы, которая перевернулась исключительно с целью дотянуться до телефона и ответить на звонок. — Ты очень невовремя, — абсолютно честно говорит Марина дочери. — Ты не брала трубку, когда папа звонил несколько раз! — обвиняет Аня нервно, — Поэтому он позвонил мне. Короче, дедушке стало плохо вечером, у него опять начались эти боли в груди и они долго не прекращались. Папа пытался убедить его поехать в больницу, но ты же знаешь деда. Оно сначала вроде прошло, а потом началось снова и папа вызвал скорую. В общем, дедушку увезли, — тревожно и быстро поясняет Аня с явным волнением. Жанна не была знатоком, но вроде по описаниям это было похоже на сердечный приступ. И судя по побледневшей Марине, она тоже это поняла. Князева быстро прощается с дочерью, обещая держать её в курсе и перезванивает бывшему мужу. — Мне нужен адрес больницы, — требует она без приветствия. — Это сосудистый центр. Я тебе уже скинул адрес в семейном чате. Блять, Марин, неужели нельзя просто брать трубку вовремя? — рычит он, но в этом куда больше откровенной паники, чем реальной злости. Марина ничего не отвечает, она просто скидывает вызов и начинает одеваться. Не вдумчиво, аккуратно и относительно медленно, нет. Она оставляет валяться лифчик где-то на полу и просто натягивает футболку, одну из новых, потому что она первая попадается на глаза. Классические зауженные брюки на другом краю кровати тоже натягиваются слишком быстро. Жанна только сейчас приходит в себя и начинает соображать, что делать. Не может быть и речи о том, чтобы оставить Марину одну, отпустить её в больницу одну, пока ничерта не понятно даже, что с её отцом. Жив ли он вообще? Мамины тысяча и одна история с университетской практики как бы не очень-то вдохновляют на положительные эмоции. Она вслух этого не говорит, естественно. Она просто молча натягивает джинсы, первую попавшуюся футболку и толстовку сверху и вытаскивает чёрный пушистый кардиган, накидывая его Марине на плечи, потому что её собственный пиджак остался хер знает где. — Ты не пила? — в шаге от входной двери останавливается Марина, оборачиваясь. — Нет, — качает головой Жанна, — Я сяду за руль. Это быстрее, чем вызывать такси или ждать водителя. Марина кивает рассеянно, кутается в своё пальто и следует за ней в машину, молча и загруженно. После двенадцати на дорогах чуть свободнее чем обычно и они практически нигде не застревают. Напряжённое молчание не позволяет Жанне даже думать нормально. Она смотрит украдкой на сидящую рядом Марину, которая выглядит бледнее смерти, и становится ещё хуже. Приёмное отделение сосудистого центра большое, красивое, сверкающее и до блевоты белое. Попытавшийся что-то сказать охранник на входе осекается под одним взглядом Князевой и рта больше не раскрывает. Плачущая, напуганная мама марины и её явно нестабильный бывший муж находятся очень быстро. Олег что-то пытается загнать врачу, который смотрит словно бы на умственно отсталого, с обречённостью и терпением. Марина идёт напрямую к ним, возвышаясь над обоими и просто одним присутствием заставляя обратить на себя внимание. Жанна за её спиной, как маленькая грустная тень, в своих кедах и толстовке. Молчаливая поддержка, тыл своего рода. Мама Марины, вся заплаканная, тоже подходит к ним всем. — Жанна, да? — спрашивает она, вспоминая, хотя виделись они всего один раз. Хмелик кивает, но сама не сводит глаз с Марины, которая разговаривает с врачом в двух шагах от них. — Я говорила ему пить таблетки, но он же такой упрямый, — причитает бедная женщина, — и в последнее время взвинченный весь был, вечно что-то ломалось в доме. Не хотел менять, хотел чинить, потому что как же так, он же мужчина, — она качает головой, — глупость какая, господи. Неужели он…от этого? — Жанна видит собирающиеся слёзы в уголках глаз и хватает женщину за руки, сбивая с толку, отвлекая, тянет к креслам у стены и усаживает её туда. — Слушайте, давайте мы сначала узнаем от докторов что там и как, да? Марина Евгеньевна всё уточнит и заставит всех сделать всё возможное и невозможное, — она кивает несколько раз для верности, на панике. Но её слова будто бы убеждают маму Марины. Она потихоньку собирает себя в кучу, вытирает слёзы и лицо. — Ох, ты права, конечно. Что это я так, будто он умер уже. Мариночка умница у нас, она если что поможет, найдёт врачей самых лучших, препараты любые. И в крайнем случае, наверное, надо попросить её заставить отца пить таблетки. Я как-то сама пыталась убедить, Софа с Аней тоже говорили, но… Мариночка, конечно, сможет его убедить. Вопрос о том, какого хрена тогда «Мариночку» не попросили провести максимально убедительный разговор с «папкой» раньше остаётся невысказанным. Женщине и так плохо, нечего заставлять её нервничать ещё сильнее или, чего хуже, начать себя гнобить. В конце концов, отец Марины взрослый самостоятельный человек, способный принимать решения и нести ответственность за них, пусть даже и вот так. Врачи же не могут помочь тем, кто не хочет, чтобы им помогали. Хмурый Олег и всё ещё очень мрачная и бледная Марина отпускают врача, который чуть не бегом спешит покинуть приёмное отделение, оставляя их более менее одних, если не считать персонал и пациентов. — Ему делают какую-то там графию и планируют поставить два стента, чтобы восстановить кровоток в сердце. Это займёт пару часов, но нас настойчиво попросили ехать домой, потому что раньше завтрашнего утра нам всё равно никто и ничего не станет, — рассказывает Марина тихо, но твёрдо. Взгляд каре-зелёных в больничном свете ламп ясный и серьёзный до боли, но она кажется удивительно собранной для этой ситуации, — Пока что, насколько я поняла, лучше просто…не трогать. — Он же не умрёт? — сдавленно спрашивает мама Марины, глядя попеременно то на неё, то на Олега. — Сто процентных гарантий нам не дали, понятно, но вроде как смертность при таких ситуациях не высокая, плюс, мы быстро привезли его…короче, шансы приличные, — поясняет Олег. В обстановке больницы мужчина почти не похож на того, кого Жанна имела неудовольствие лицезреть раньше. Пропала вся лощённость, эти усмешки и показушные жесты. Создавалось впечатление, что он и правда обеспокоен ситуацией и да, переживает и боится ничуть не меньше самой Марины или её матери. Им остаётся только ждать окончания этой не то операции, не то какой-то процедуры. Они усаживают маму Марины на кресло, а по обеим сторонам Олег, трепетно держащий её за руку, и Марина, которая держала лицо, но по ощущениям была готова бахнуться в обморок примерно в любую секунду. Минута за минутой, но она не падала, и Жанна разрешила себе немного, только капельку, но расслабиться. От неё не было толку здесь. Она не была частью семьи и утешать в таких ситуациях просто не умела, не знала как врачи подбирают правильные слова и что она сама может сказать или делать. Но оставлять Марину тут, в таком состоянии, пусть и не одну, но всё равно. Нет, Жанна не может. Она и думать то ни о чём больше не может, кроме как о самочувствии Марины в связи со всем происходящим. Но всё же, Хмелик с готовностью соглашается, когда мама Марины, Людмила (как она успевает узнать), просит её принести какую-нибудь, абсолютно любую бурду из кофейного автомата, лишь бы она была горячей. Из пары десятков вариантов зла в больничном аппарате она пытается выбрать меньшее, и потому четыре раза кликает на то, что тут зовут фруктовым чаем. По крайней мере эта жижа пахнет не мерзко и не способна будет никого отравить, — решает про себя Жанна. Людмила благодарно улыбается ей и кивает, Марина будто даже не замечает, что в её руках оказывается бумажный стаканчик, а Олег смотрит…он смотрит. — Ты вроде та девочка, которую…— он осекается, скользнув взглядом по марининой маме, — из офиса, да? — вместо этого заканчивает он. Жанне хочется скривиться от этого косноязычного вопроса, но она терпит. Не время и не место для срача. — Олежек, это Жанна, — отвечает Людмила вместо неё, — с работы Мариночки. Лестно, что её помнят. Печально, что сегодня это определение довольно далеко от полноценного. Потому что Жанна тут не потому, что они работают вместе, и не потому, что она по сути протеже. Они обе здесь, потому что их выдрали из постели плохие новости и Жанна не могла себе позволить оставить Марину одну со своим страхом за отца и потенциальными горем, шоком, стрессом и болью. Бывший муж Марины смотрит на Жанну внимательно, с головы до ног оглядывает. А потом переводит взгляд на саму Марину. Хмурится и в итоге приподнимает брови на секунду в удивлении, будто до него что-то доходит. — Так в офисе это не шутка была? — уточняет он тихо, адресуя вопрос не то Жанне, не то Марине, а может и обеим. — Не шутка, — подтверждает Марина, спокойно и чётко. А глаза при этом, уставшие и покрасневшие, закрыты, будто она спит сидя. — Понятно, — кивает он задумчиво. А потом не выдерживает и снова на Жанну смотрит, — Ну ты тогда…обними её что ли. Мне ж она за это руки откусит, сама понимаешь. — Олег, я прямо здесь сижу, — стальным голосом произносит Марина, бросая острый взгляд в бывшего мужа. — Да ладно, — отвечает мужчина как-то просто, — никто в таких ситуациях не может быть каменной статуей. Даже ты. Жанне не нравится эта игра. Мужчина будто всё ещё подспутно пытается вывести Марину на эмоции. Но в одном он прав: Марина не каменная статуя и ей сейчас очень, очень хреново. И Жанна рискует. Кладёт ладонь на чужое плечо, мягко гладит и не найдя сопротивления, прижимает к себе. Так Марина почти безвольно оказывается в её объятиях, а голова женщины удобно устраивается на плече Жанны. В какой-то момент Князева на ней будто засыпает, а Людмила только мягко и умильно улыбается, переговариваясь теперь шепотом с Олегом и дочь не трогая вообще. Когда к ним подходит один из сосудистых хирургов, судя по бейджику, Марина очень резко выпрямляется и в секунду становится такой же, как в самые тяжёлые дни на работе. — В общем, два стента поставили, кровоток нормальный восстановили, — рассказывает док, не трудясь объяснять на понятном обычным людям языке, то ли от усталости, то ли от выгорания, — посмотрим по ситуации, если что, АКШ всегда можно сделать. Инфаркт там не так чтобы очень большой получился, не трансмуральный, но в любом случае хорошего мало. Мы его сейчас в ПРИТ заложили. Сутки понаблюдаем, дальше в обычную инфарктную палату. Кто-то там про частную клинику заикался, да? Как хотите, конечно, мы запретить не можем, но вообще-то у нас тут специализированный сосудистый центр, инфарктная сеть на базе НИИ, так что я бы не советовал. Вопросы есть? — По-человечески вы, блять, разговаривать можете? — тут же спешит возникнуть Олег. Уставший, не выражающий совершенно ничего взгляд врача становится ответом. — Обобщите, пожалуйста, вышесказанное, — слишком мягко для самой себя командует Марина. И хирург, кажется, расположен к ней гораздо больше. — Если будет следовать рекомендациям — будет жить. Если нет, то ответственности мы не несём, соответственно. После стентирования в реанимацию вас всё равно не пустят, а потому возвращайтесь-ка вы все домой. По поводу состояния… можно на посту взять номер ординаторской и звонить в часы приёма. Когда переведут в обычную палату, то посещения будут по графику. Марина кивает ему и даже благодарит, пока Олег бубнит что-то про то, что нужно разговаривать так, чтобы всем было понятно. Жанна отдалённо, очень отдалённо, но таки связана с кусочком медицины в виде стоматологии, и друзья родителей были разными врачами, так что терминов она за детство наслушалась будь здоров так что некоторые слова понимала лучше, чем среднестатистический человек. Но всё равно, её знания были мизером. Она, как мать ни пыталась убедить её, мед отбросила сразу — не лежала душа. Жанна закинула в мысленную папку «спросить у мамы» пару терминов и встряхнулась, снова подходя к Марине и теперь уже более уверенно обнимая женщину за плечо. — Тебе нужно поспать, — произносит она мягко. С учётом, что Марина планировала завтра заниматься подписанием контракта со Струковой, ей нужно было поспать хоть пару часов. А лучше — перенести на пару дней заключение договора, по крайней мере пока состояние её отца не улучшится и угроза жизни не исчезнет. — Хрен я сейчас посплю, — невесело смеётся Марина, — Я же знала, я знала, что если пустить всё на самотёк то случится пиздец. Но я почему-то решила, что он послушает нескольких лучших кардиологов Москвы и будет пить таблетки если не по часам, то хотя бы каждый день. Но как выяснилось — хрен там, — пассивно агрессирует Князева, всё ещё зло улыбаясь, — Всегда так: не проконтролируешь — всё летит к чёрту. Жанна буквально видит, что летит, куда и даже примерно представляет траекторию. Вся эта ситуация усугубит манию контроля Марины ещё похлеще, без вариантов. Поэтому сама себе Жанна просто обещает больше обнимать и быть рядом, потому что никакие её слова и действия эффекта не возымеют. Олег отвозит Людмилу домой, а Марина и Жанна остаются у входа в приёмное отделение, дышат загазованным московским воздухом и молчат. На улице темень, только парочка одиноких фонарей почти у самого входа в приёмник позволяют несчастным пациентам не заблудиться. Машину Жанна припарковала сравнительно недалеко, так что дойти до места — минута, но Марина что-то не спешит уходить. — В последнее время чувствую себя одним сплошным косяком, — внезапно признаётся Князева, — вроде бы всё хорошо, а потом внезапно одна за одной проблемы обрушиваются на голову, и всё вроде бы решаемо, но какое-то мерзкое такое ощущение вечно, будто стоишь, а под тобой асфальт рушится, кусочек за кусочком в пропасть летит. Жанна кивает. С детьми, с родителями, в личной жизни и даже на работе на Марину в последний месяц буквально свалилось слишком много. И она привыкла тащить это всё на себе, контролировать. Ну, точнее, пытаться контролировать. Но увы, в жизни не всѣ можго взять в свои руки. Иногда вещи просто случаются и ты бессилен изменить их, предугадать, предотвратить. — Я знаю, — говорит она тихо, — поэтому я тут, если ты захочешь…высказаться, пожаловаться. Я тут, чтобы поддержать и обнять, когда тебе это будет нужно. — И это при том, что я обидела тебя, заставив думать, что ты игрушка, которую можно просто использовать, — она хмыкает, — А ты тут. Хотя эти проблемы никак тебя не касаются. Как и мои взаимоотношения с бывшим мужем, впрочем. — Ну, — Жанна вздыхает, — ты ошиблась. Это бывает. Безусловно, опыт не самый приятный, но я думаю, что смогу пережить это. К тому же, ты пообещала больше не повторять и даже извинилась. Я…ценю твою способность признавать ошибки, потому что знаю, насколько это трудно, а порой и невыносимо. — Я тебя не заслужила, — выдыхает Марина наконец, после продолжительного взгляда на девушку. Жанна не успевает ничего сказать от удивления на такое высказывание, Марина просто идёт в сторону машины и это фактически конец разговора. — Сильно спать хочешь? — спрашивает Князева, стоит им выехать с парковки. Жанна хмурится. Спать не хотелось из-за слишком высокого уровня тревоги, но усталость чувствовалась, да. — Ты хочешь куда-то поехать конкретно? — Можем…просто покататься? — сдавленно просит Марина. Хмелик тупо кивает. Они ездят по городу полтора часа кряду, пока Жанна не решает остановиться, чтобы купить кофе на заправке. Не весть какой, конечно, но лучше, чем ничего. Марина даже не морщится, когда свой пьёт. На случайном отшибе, где Жанна паркуется, они встречают рассвет. Пять утра, у Жанны скоро будильник прозвенит. Но по крайней мере она не была пьяна, а просто устала и переволновалась. Это ничего, это лучше переносится, чем интоксикация после ночи загула. Хотя морально куда паскуднее. Они с Мариной стоят, облокотившись на машину, плечом к плечу, и смотрят можно сказать в никуда. — Блять, сегодня же договор со Струковой подписываем…— Марина поджимает губы, — Давай я отпущу тебя после подписания, ладно? Мне нужно, чтобы ты была там. — Да я и не собиралась уходить, — отвечает Жанна удивлённо. Нет, она совершенно не против свалить с работы пораньше, просто не в ущерб состоянию Марины. Им нужен душ и свежая одежда, так что приходится ещё покататься по городу. В итоге они приезжают на работу, попав в страшенную пробку, к девяти утра. Дима и Яр уже в офисе и смотрят на них, выходящих из лифта вдвоём, несколько озадаченно. Они обе мрачнее тучи, к тому же они приехали обе одновременно, так что парней это напрягает и они застывают в ожидании, что кто-то озвучит произошедший пиздец. Так-то они правы, но тема не рабочая и говорить о ней никто не будет, ни Жанна, ни уж тем более сама Князева. Ещё час они перечитывают согласованный обеими сторонами договор и Марина подписывает все экземпляры. В ожидании Струковой и её юристов и ассистентов они пьют кофе, принесённый молчаливым Яром. Валентина, с двумя женщинами и одним мужчиной за спиной появляется, будто лучик света. Бывшие до этого прямыми золотистые волосы теперь кудрявые, а при улыбке — ямочки на щеках выступают, ну совершенно умильно. — Жанна, — кивает ей Валентина, — Марина. Все документы согласованы, осталось только проверить всё и подписать, не так ли? Хмелик нравился кабинет Князевой, но только не тогда, когда она сидела между Мариной и Валентиной и тупо не знала куда смотреть. Юристы с той и другой стороны переговаривались тихо, проверяли все документы внимательно и вдумчиво. Марина сверлила взглядом то Жанну, то Струкову, то отвлекалась и как бы «отключалась» от реальности. Усталость и сильный стресс сказывались на ней, но заметить это могли лишь люди, которые знали её долго. И, конечно, Струковой такое даже в голову не пришло. Вместо это, не то от досадной обиды на Князеву, не то из чистой вредности, она стала улыбаться и докапываться до Князевой по мелочам и тупым вопросом, по типу того, кого она поставит директором канала, или чем она таким собралась пичкать экран, что ей непременно была нужна уже готовая платформа для вещания. Марина отвечала пассивно и даже не в половину так же язвительно, как обычно. По крайней мере, пока вопросы не зашли на опасную токсичную почву. — Как там мой муж поживает? — сверкает улыбкой женщина, явно убеждённая в собственном праве попытаться уколоть ту, с кем этот самый муж ей изменил. — Спроси у него. Твой же муж, — отмахивается Марина. Перед ней традиционный бокал с виски, выпитый уже на половину. И не засыпает она, похоже, только из-за громадной дозы кофеина и своего чистого упрямства. — Ну трахаю-то его не я, — смеётся Валентина. Признаться, Жанна ожидала гораздо больше злости в голосе. А Струковой будто бы реально смешно. Впрочем, может это искажение восприятия её истощённого мозга и ей уже начинает казаться не совсем то, что есть на самом деле. — Ну так и не я, — пожимает плечами Марина. Их прерывает звонок на телефоне Князевой и та тут же поднимается и уходит, ничего не объясняя и ни на кого не смотря. — Она хватку что ли теряет? — фыркает Валентина, разворачиваясь на стуле к Жанне и к ней уже обращается более нежно и без капли агрессии, — Рада тебя видеть, милая. Ты такая уставшая сегодня. Не выспалась? Или Ледышка тебя работой загрузила так, что ты из офиса со вчерашнего вечера не уходила? — предполагает самые стрёмные варианты женщина, сочувственно улыбаясь. Тянется, чтобы провести ладонью по плечу, нежно и поддерживающе. — Пожалуйста, не надо её дёргать, — просит Жанна тихо, — вокруг и так пиздец галимый, а тут ещё эта история. И она…ну, она же даже не знала, что он женат. И он не козёл на верёвочке, чтобы его можно было просто взять и увести, — Жанна хмурится, взвешивает слова, следить за реакцией женщины напротив так внимательно, как только может. — Милая девочка, — вздыхает тяжело Струкова и позволяет себе горький смешок, — Ты даже о ней заботишься, хотя вообще ни разу не должна. Во всех видишь людей. — Вы просто её не знаете, — едва слышно шепчет Хмелик, опуская глаза в пол. Не столько даже Струковой, сколько себе. — А ты? — так же тихо спрашивает Валентина. Жанна не отвечает. Что тут сказать можно в этой ситуации. Ну, она пытается узнать Марину, как может, как ей это позволяют. — Пойдём покурим, — говорит Струкова, только как вопрос это не звучит совершенно. К слову, Жанна не курит даже. И идут они в туалет, тот самый, где Марина когда-то запретила Жанне прятаться в попытке сыскать немного личного пространства. Валя достаёт электронку и с видимым удовольствием затягивается, выдыхая приятный пар с запахом винограда. — Думала перейти с сигарет на одноразки, бросить курить, а эти сосалки ещё хуже оказались, теперь хрен от них оторвёшься, — смеётся Валентина, опираясь на раковины, — Ты так упорно не хочешь менять работу, ещё и Князеву защищаешь. Тебе что, так много здесь платят? Или шантажируют чем, или контракт у тебя какой-то по времени? Я просто не понимаю. Ты скажи, может я помогу тебе. Жанна едва сдерживается, чтобы глаза не закатить. Ну она же объясняла уже сто раз про работу, почему этот разговор снова всплывает-то? Ну зачем она нужна Струковой вообще? Нет у неё тяги к работе со всякими ресторанами и отелями, ей в медиа нравится, она тут чувствует себя на правильном месте. — Мне нравится моя работа. Меня устраивает моя зарплата. Я работаю в хорошем коллективе, сама веду свои проекты. И я понимаю, что у вас предвзятое отношение к Марине Евгеньевне, из-за истории с мужем. Но мне она нравится и как руководитель и как человек. — Нравится? — недоверчиво переспрашивает Валентина, хмурясь, — Её дикие крики это притча во языцех, Жанна. Она ассистентов меняет каждые пару месяцев, потому что они все её выбешивают одним фактом своего существования. — Это не правда, — стонет Жанна, — я работала два года ассистенткой и никто бы меня менять не стал, если бы я повышение не попросила. И выбирает в помощь людей не она даже, а какой-то мудак из эйчаров. И прошлых выгнала кстати я, а не она, потому что они меня выбесили, позволяя себе оскорбления в её сторону и ублюдочные комментарии, — распаляется Хмелик, готовая воинствующе доказывать свою точку зрения. — Ооо, — вдруг осеняет Струкову и она смеётся с нотками удивления, играет мимикой на лице, вытаращившись на Хмелик, будто редкое растение увидела или зверушку, — Так вот оно что. Она тебе нравится. Неожиданно. Мда, правильно говорят: любовь зла. — Это не…— паникует Жанна, поняв, наконец, о чём догадалась женщина. И какой-то страх накатывает, что эту информацию используют даже не против неё, нет, а против Марины. — Не переживай, милая, я ничего ей не скажу, — трактует страх Жанны Валентина по-своему, но это к лучшему. Боясь опять спиздануть лишнего, Хмелик вообще ничего больше не хочет говорить. Только смотрит, боязливо и состредоточенно. — Ладно. Я поняла тебя. Не буду я её трогать, обещаю. Но помни, пожалуйста, что ты сама мне сказала тогда. Эта любовь, она стоит страданий? — Струкова грустно улыбается, делает ещё пару затяжек пара и, наконец, покидает уборную, оставляя Жанну наедине со своими мыслями. Когда она возвращается, Струкова уже на месте, как и Князева и они, о чудо, разговаривают спокойно и по делу. А потому остаток времени проходит спокойно и очень молчаливо. Когда последние подписи и печати на всех договорах стоят, Валентина прощается с Князевой вежливо, а Жанну тепло обнимает, воркуя, снова напоминает о том, что она всегда может позвонить. Жанна номер вбила, конечно, в телефонную книгу, вот только звонить она не собиралась.