первая
25 февраля 2025 г., 01:27
На утренних планерках всегда так дико хочется спать, что Антон на них часто просто не приходит. Ну, а зачем, собственно? Если Стасу или редакторам что-то надо будет, они его сами найдут.
Но с тех пор, как они с Арсением вместе стали каждое утро выезжать в редакцию, он присутствует на них всегда. Ну, физически точно, а вот головой — не факт. Какие-то обсуждения в девять утра — это ужас. Все слова для него звучат как набор звуков, и именно поэтому он обычно сидит в самом углу, натянув капюшон на самые глаза, и дремлет. Работа последние пару месяцев идет медленно и до ужаса скучно — Стас все еще осторожничает и не отправляет куда-то в командировки, а дает лишь какие-то небольшие истории в пределах области.
Так, недавно они писали с Арсением небольшой репортаж про старенького физрука в поселке под Москвой, который с большой заботой организовал кружок лыж для сельских детей.
Эти истории крутые, Антон любит писать про невероятных людей, про теорию малых дел и прочее, но… внутри все скучает по привычной работе. По многонедельным командировкам. По беспросветной тьме, в которой нужно найти огонек. Но с ним осторожничают. Стас, Лиза, Дима. Арсений тоже, но меньше остальных. Он не ходит возле него на цыпочках, не подбирает слова, чтобы случайно что-то не напомнить.
Арсений его понимает — он в этом всем так же был глубоко, как и Антон сам. И когда Арсений видит в его глазах тот самый взгляд, он отвечает таким же. И жить становится легче.
— Шаст? — одергивают его и вырывают из мыслей.
Приходится поднять уставший взгляд — он не выспался в эту ночь совсем, потому что Арсений работал на выезде с другим корреспондентом два дня и встретились они сегодня лишь на этой утренней, будь она проклята, планерке. Антон поднял себя в эту рань лишь для того, чтобы увидеть его как можно скорее. И сейчас он сидит рядом, его крепкое теплое бедро вжимается в ногу Антона.
Привычно и заземляюще.
Одергивает его Арсений — его рука мягко сжимает коленную чашечку, а глаза смотрят с небольшим беспокойством.
— М? — поднимает он брови и ловит взгляды людей за столом на себе.
— Дима раскопал возможную историю в Братске, — говорит Стас, поправляя нервно кепку.
Антон все еще не понимает, на кой хуй носить кепку в ноябре и в помещении, но ладно.
— Ты хочешь, чтобы я его работу на вычитку себе взял, пока он там задерживается?
Стас качает головой.
— Он предложил написать ее тебе. Плюс он занят тем, что все еще работает над вырубкой Соснового Бора там. Не готов брать вторую нагрузку.
Брови сами ползут вверх.
— Ты хочешь отправить меня?..
После возвращения домой в марте он не выезжал никуда. До августа просто восстанавливался, а после лишь активно писал про московскую область. Кажется, прошла целая жизнь с той поездки. Он старается придать голосу невозмутимости и равнодушия, но кажется, что все слышат, как его голос наполняется волнением. Арсений рядом слышит точно, потому что его рука сжимается на колене сильнее.
— Я только предлагаю. Но звучит как твоя тема.
— Что там? — вырывается торопливо.
Стас тут же опускает взгляд обратно в свои листы. Нервно сглатывает. Антон уже чует какой-то пиздец, но молчит. И ждет.
— Недалеко от Братска есть город Вихоревка, совсем небольшой. И там за неделю произошло аж два самоубийства, и местные забили панику.
— Из-за самоубийств? — непонятливо переспрашивает Антон.
С каких пор самоубийства в российских провинциальных городках вызывают панику?
— Это подростковые самоубийства, — поправляет его Стас и тут же прокашливается.
Все слова застревают в горле и остаются там. Антон поджимает губы и отклоняется назад, быстро кидая взгляд на сидящего рядом Арсения. Тот выглядит таким же озадаченным, как и большинство за столом.
— Дима говорит, что даже до Братска добрались паникующие родители и сейчас все только это и обсуждают. Ищут виноватых.
— В каком смысле? — спрашивает сидящий рядом Арсений.
Его темные брови сведены к переносице, под глазами мешки, а на лице щетина небольшая. Даже заебанным он умудряется выглядеть чертовски красивым.
— Сваливают все на группы в интернете, пытаются найти подстрекателей среди других школьников. Там настоящий самосуд в местных пабликах и чатах.
— Почему считают, что кто-то виноват со стороны?
— В городе на двадцать тысяч населения два самоубийства подростков из одной школы с одной параллели за неделю звучат настолько маловероятно, что даже если виноватых нет, их там найдут, — говорит Стас.
Антон нервно сцепляет руки в замок. Смотрит на свои почти полностью зажившие кончики пальцев — он уже почти больше не дерет кожу от стресса. Это прогресс.
— Ты думаешь, что родители этих детей захотят со мной говорить?
Стас кивает, и на его лице уверенность.
— Мать девочки обратилась к Диме. Она хочет, чтобы ей помогли найти виноватого.
Антон удивленно хмыкает и поджимает губы.
— Я не люблю искать виноватых, я же не следователь, — говорит он чуть медленно и неуверенно.
Стас жмет плечами и передает бумаги по столу одним быстрым движением.
— Не ищи виноватых. Я не хочу просто какой-то социальной драматичной истории, ее написать может каждый второй здесь. Я хочу, чтобы получилось найти хоть какую-то правду и хоть какой-то утешительный конец, а это можешь написать лишь ты.
Бумаги с информацией под кончиками пальцем словно обжигают холодом. Антон искать умеет много что, но самое важное так и не сумел найти много месяцев назад. От одной мысли об этом все тело знобит.
Это что, второй шанс? Попытка спасти кого-то, если заговор и есть? Или очередная беспросветная тьма, в которую его посылает Стас для того, чтобы отыскать хоть один лучик света? Чтобы вновь сгореть самому, чтобы осветить что-то? В голове так много сомнений, рядом обеспокоенный взгляд Арсения буравит щеку, но его рот несется вперед его мыслей.
— Я берусь.
***
Арсений выглядит уставшим, но улыбается тепло и мягко треплет по волосам, усаживаясь рядом с Антоном в его кабинете на диван. — Привет, Арс, — мягко шепчет Антон и прижимается ближе, кладет голову на плечо. — Привет, — вторит он и прижимается щекой к макушке. Антон не так давно обновил свой образ — состриг кудри до ежика и осветлился до блонда. Это помогло немного прекратить жить в бесконечных снежных воспоминаниях. — Как выезд? Они говорят шепотом, еле слышно. Странная привычка, которую они вдруг где-то подобрали. Почему-то так комфортнее. И легче. И более интимно, что ли. Антон не знает. Он всегда был самым громким в классе, в универе, в редакции. Не мог иначе. Но с Арсением получилось полюбить и тишину. — Все хорошо, — отвечает Арсений, его рука все еще мягко скользит по волосам, осторожно чешет кожу головы. Антон кивает, довольный ответом, и прикрывает глаза. Рядом с Арсением тут же хочется уснуть — ночью этого сделать особо и не вышло. А на часах лишь одиннадцатый час, целый рабочий день впереди. Но Антон уже представляет, как сладко уснет сегодня вечером в своей (хотя он называет ее уже общей) квартире. В кровати. Рядом с Арсением, в тишине и в уютной темноте. — Не хочешь обсудить планерку? — предлагает Арсений, и внутри все немного напрягается. Он и сам пока не осознал, что произошло. На что он подписался. — Не знаю, Арс, — признается Антон честно. — Это будет первая крупная работа после Саши. Антон поджимает губы. Чужое имя все еще отдается болью где-то в груди. Но он благодарен Арсению, что он говорит о Саше. Не делает вид, что этого никогда не было. Нет никакого «ну… о нем» или «о том разе». Потому что Саша был. И Галина с Леной были и есть. И тот бесконечный февраль был тоже. Антон не собирается забывать об этом. Даже если захочет, то не сможет. Нести память — это важно. И он решил делать это всегда. — Знаю, — глухо отзывается он. Пальцы по привычке начинают дергать кожу у ногтей, но вторая рука Арсения тут же обхватывает его руку. Почти бессознательно. Это всегда греет как-то по-особенному. — И как ты себя чувствуешь по этому поводу? Антон затихает, прислушиваясь к себе, к ощущениям. К мыслям в голове. Их много, и все они слишком разные, чтобы сформировать что-то определенное. — Не понимаю, если честно. А ты? Рука Арсения удивленно замирает, прекращая проводить пальцами по коже головы. — А я?.. В каком смысле? Антон открывает глаза и чуть отстраняется, чтобы взглянуть в глаза напротив. Арсений смотрит с вопросом, брови сведены к переносице. — Ты что думаешь по этому поводу? Арсений словно пытается найти ответ на этот вопрос где-то на лице Антона. Где-то в его глазах, в бровях и в неровностях кожи. — А я-то что? — Ты там тоже был, — говорит ему Антон. — Мы там были вместе. Это точно так же твоя трагедия, как и моя. Он удивленно хлопает глазами — словно Антон что-то совсем революционное ему рассказывает. Хмурится, словно задачу в голове решает. — Я никогда не думал об этом в таком ключе, если честно, — признается он медленно и тихо, прогружаясь на ходу. Антон чуть наклоняет голову, рукой, что держит Арсений, перехватывает чужие пальцы. Осторожно гладит огрубевшую от постоянной работы на холоде кожу. — Подумай сейчас. — Это как будто… Главным героем был ты, понимаешь? Я просто был рядом. Антон качает головой, недовольно хмыкая. Все эти обсуждения вот так в открытую стали привычны лишь недавно. Сейчас это кажется чем-то бытовым — озвучивать все мысли вслух. И это им сильно помогло стать ближе. Решать много чего еще до того, как оно станет проблемой. — Но ты ведь не просто был рядом. И нет никаких главных героев. Есть только мы. Арсений слабо улыбается, хотя все еще выглядит будто немного не в своей тарелке. Но складка меж бровей уходит, и это уже хорошо. Антон не любит, когда тот сердится. Ему больше идет счастливое выражение лица. — Я, если ты хочешь, готов поехать с тобой, — словно бы подытоживает он, рука на макушке спускается к лицу. Пальцы мягко оглаживают скулу, щеку, кожу под глазом. — Конечно хочу, Арс, с кем бы я еще поехал, как не с тобой? — Не флиртуй со мной на рабочем месте, — усмехается он и легонько щипает за щеку. Антон не может сдержать хоть и усталой, но улыбки. Тело и разум будто потихоньку расслабляются рядом с ним, опускают стены. Арсений называет их ледяными. Антон всегда в ответ говорит ему, что Арсений может растопить их, поцеловав. Рука Арсения остается на его щеке, и Антон тянется к ней, прижимаясь губами к чужим губам. Арсений охотно отвечает, поцелуй медленный и такой долгожданный. — Я думаю, что готов, — признается Антон честно. — Я не могу прятаться от мира вечно, боясь, что он меня ударит вновь. Я должен быть как боксер — быть готовым к этому и знать, что я могу ответить. Хоть и своим способом. Арсений кивает, поддерживая. — Но ты никому не обязан делать это, если что. В голове сразу проносится много мыслей, много лиц. Много букв, что он смог написать. Он был должен им всем. Хоть и многие из его героев об этом долге и не знали. Он должен был миру, людям вокруг. Но самое важное в другом. Антон смотрит в голубые глаза напротив, в которые смотреть не устает уже столько времени. Слова идут легко, и сердце отпускает от внезапного осознания, хоть и той мысли, что давно была внутри. — Я обязан самому себе.***
Под конец рабочего дня Антон уже сообщает Стасу, что готов выезжать хоть завтра, и Стас согласовывает командировку. Билеты находятся уже на следующий день, после обеда, и ночь перед вылетом проходит… странно. Жутко клонит в сон, усталость накатывает волнами, но уснуть не выходит. Даже несмотря на то, что Арсений рядом, теплый и знакомый. Антон просто лежит, и даже в голове тишина полная. Словно… он просто забыл выключиться, как ноутбук, у которого ничего не открыто из программ. Просто рабочий стол. В офисе утром он быстро заканчивает оставшиеся дела — дочитывает небольшую колонку на пятничный выпуск, согласовывает с Лизой финальную версию текста для номера на следующую неделю и не может перестать думать о том, что его может ждать там. В Вихоревке. Название-то какое. Закрадываются мысли о том, что он не справится. Одно дело — колонки о региональных московских новостях. Другое дело — выезд. С такой темой. Не перестал ли он уметь работать? Осталось ли в нем еще что-то от того спецкора Антона Шастуна, которому, казалось, было море по колено? Именно что казалось, конечно. И все же — тот ли он сейчас? Профессиональных сомнений у него не было давно, последний раз, дай бог, на первом большом тексте. А сейчас он сидит в самолете до Братска и не может перестать думать-думать-думать. Арсений рядом тихо сопит, уткнувшись головой в сиденье впереди себя. Его волосы за последние пару месяцев чуть отросли и стали виться. Особенно челка — Антону эти мини-кудряшки дико нравятся. Он вновь переводит взгляд на экран телефона — там вся информация, что успела собраться по этой истории. Всего какие-то две странички рваного текста, в которых ничего почти и нет. Имена детей, номера их классов и школы и совсем сухое перечисление увлечений. Рязанова Анастасия Дмитриевна — 17 лет, школа 2, 11 «В», секция бокса в спортивном комплексе «Таежный». Борисенко Владислав Александрович — 17 лет, школа 2, 11 «А». Антон вновь и вновь пробегается по именам глазами, пытаясь представить их у себя в голове. Это пока что лишь набор букв, который не вызывает ничего. Морально он уже готовится к тому, что скоро они таковыми быть перестанут. Скоро у этих имен появится лицо, голос и своя личная трагическая история, которая закончилась не счастливым концом. Он старается вспомнить, как относился к этому раньше — как к работе. Как к информации, которую надо дополнить. И все. Надо лишь настроиться. Стать собой прежним. Антон вновь переводит взгляд на спящего рядом Арсения. Поехал же, даже отговаривать не стал. Спросил лишь перед самым выходом в квартире, когда две сумки уже стояли у двери. — Уверен? — кратко кивнул он тогда на дверь. — Да, Арс. На том и успокоился. И было в этом что-то греющее — Арсений в него верит. И не бегает как с фарфоровой куклой. Потому что Антон, может, и много кто, но точно не фарфоровый. Даже не близко. Он прикрывает глаза — скоро посадка и нужно урвать хотя бы полчаса сна. Потом у них есть вечер, чтобы пересечься с Димой и уехать в Вихоревку. Найти, где расположиться там на ночь. А потом начать работать. Похороны уже через пару дней, в конце недели, как сказал им Дима. Значит, нужно будет работать в ускоренном режиме. Люди всегда хотят забыть о страшном, стоит это оставить в земле, кроме родственников, конечно. Они никогда не забывают. Суть его текстов — задокументировать реальность. Словно бы сделать так, чтобы она, эта пугающая реальность, застыла в янтаре, как экспонат в музее. Антон цепляется за эту мысль, повторяет ее несколько раз. Да. Это его задача. Именно так. Приехать и отработать. На максимум. Отключить эмоцию страха. Он не просто Антон Шастун сейчас. Он должен быть спецкором Шастуном. Железным, уверенным. Он кивает сам себе и прикрывает глаза. Братск встречает их холодным ветром и небольшим количеством снега, который больше напоминает кашу из говна на дорогах. Арсений переступает лужу при выходе из аэропорта и фыркает, поправляя челку. Все еще немного сонный, весь сжавшийся будто в размерах от холода. Антон поправляет сумку на плече и достает пачку сигарет из кармана куртки, вытаскивая одну и обхватывая ее губами. Тут же тянется рукой ко второму карману, где лежит зажигалка, однако рука Арсения уже там, ловко выуживает ее. Он чиркает колесиком и подносит огонек к кончику сигареты, прикуривая ее. Стреляет взглядом недовольным. — Спасибо, — мычит Антон сквозь сжатые на сигарете губы и затягивается. Дым приятно щекочет глотку, знакомо заполняет все внутри. — Рак легких не секси, — бурчит Арсений, пихая зажигалку обратно в карман куртки. — Зато я секси, — парирует Антон. — Да? — Пизда, — отвечает Арсений. Он всегда такой колючий, когда его будят посреди сна. — Хуй, вообще-то, — смеется Антон, выпуская дым и чуть запрокидывая голову. Арсений тыкает его локтем в бок, поправляя волосы вновь. Нервничает. Антон, впрочем, тоже. Старается, конечно, сделать вид, что все внутри не сжимается. Поэтому и курит сейчас так рьяно и быстро. Как курил в свои шестнадцать, чтобы запах успел выветриться перед тем, как он зайдет домой. Чтобы мама не расстраивалась. Хотя, вспоминая детство сейчас, Антон уверен, что она знала. Просто не ругала за это. Они вместе только делали вид в то время, что справлялись. Иногда делать вид, что ты в порядке, — единственный шанс реально быть в порядке. Суперстранный способ, но он работает иногда. И сейчас Антон делает вид, что он в порядке. Что он не боится. Он ведь Антон Шастун, в конце концов. Это ведь что-то все еще значит? — Мы едем к Диме же, да? — спрашивает его Арсений, проверяя что-то в телефоне. — Да, — кивает Антон и затягивается сигаретой в последний раз, выкидывая ее в урну. — Он ждет нас в какой-то кофейне возле вокзала, потом мы оттуда на автобус и до Вихоревки. — Название-то какое, — хмыкает Арсений. Антон усмехается, и улыбка растягивает губы — они даже мыслят одинаково иногда. — Вызовешь такси? — спрашивает Антон, засовывая руки в карманы куртки нервно. Арсений кивает, заходя в приложение такси. — Адрес? — Горького, один вроде как. Должно быть какое-то кафе. Арсений хмурится пару секунд, забивая в строчку поиска адрес, и кивает вновь. — «Андраник»? Что за название? — усмехается он и поднимает взгляд на Антона. Что-то в глазах напротив успокаивает. Заземляет. Словно бы Арсений говорит ему одним взглядом, что все будет хорошо. Антон вообще во фразу «все будет хорошо» не верит. Слишком она нереалистичная, потому что хорошо обычно не бывает. Бывает «терпимо», «нормально» и «пойдет». Бывает «плохо», «отвратительно» и «хуево». «Хорошо» же бывает так редко, словно и не бывает вовсе. Про «отлично» можно вообще промолчать. — Хоть немного поспал? — спрашивает его Арсений. Антон лишь качает головой. Нет. Не смог. И сейчас уже клонит в сон, но он держится. Надеется, что получится заснуть сегодня. — Таблетки не забыл? — Все с собой. Арсений улыбается ему кратко, но поддерживающе. Это согревает. Таксист везет их молчаливо, тихо играет какое-то дорожное радио, Антон смотрит на проносящиеся за окном уже голые ноябрьские деревья расфокусированным взглядом и старается не думать слишком сильно. Отключать голову в нужные моменты — хороший навык, который он немного растерял за год. Пока что в вечной борьбе со своим подсознанием он чаще проигрывает, чем одерживает победу. От волнения покалывает даже в кончиках пальцев, хотя ничего такого сегодня и не должно произойти. Лишь встреча с Димой да автобус до Вихоревки. Антон встряхивает головой и переводит взгляд на сидящего рядом Арсения, залипающего на фотографии в телефоне. — С выезда? — спрашивает тихо Антон, чуть наклоняясь ближе. — Ага, — кивает Арсений и перелистывает на следующую. — Думаю эту отдать как вариант на обложку статьи на сайте. На фотографии виднеется большой актовый зал, полный детей, стоящих в кругу, словно они водят хоровод. — О чем был текст? — Инициатива местного театра — они бесплатно устраивают утренники по детским домам. Антон кивает, всматриваясь в фотографию еще раз. Детские улыбки — даже на черно-белой фотографии — выглядят ярко и светло. — Это отличный кадр, — говорит он и ловит краткую улыбку краем глаза. — Спасибо, — почти шепотом отвечает ему Арсений и перелистывает фотографии дальше. Антон улыбается тоже — расслабленно и мягко, хоть что-то в его жизни теперь стабильно приносит комфорт. Жить вместе было лучшей идеей — теперь хоть есть повод возвращаться домой. Часто раньше, еще до Арсения, Антон вполне мог заночевать в офисе, на своем диване в кабинете. Это обязательно потом выливалось в боль в шее на весь рабочий день, зато не нужно было тратить час на то, чтобы добраться. Да и жизни вне работы тогда не было. Совсем. Он был спецкором 24/7, безостановочно. Может быть, лишь когда уезжал к маме, то вновь становился просто Антоном. Сейчас же все иначе. Работа все еще не просто большая часть его жизни, а огромная, но все же есть что-то еще. Есть тихая квартира на двоих, молчаливые или полные смеха ужины, крепкий сон под чужое сопение. Хотя Арсений и отказывается признаваться, что он сопит во сне. И квартира перестала быть просто местом. Просто кроватью для сна, пустым холодильником и ванной комнатой. Она будто стала… живее. И это, конечно, не его заслуга. И даже не их общая. Без Арсения ничего подобного не было бы и в помине. Арсений вдохнул жизнь не только в него самого, получается. А и во все вокруг. Антон не очень любит такие пафосные формулировки, да и в любви они друг другу еще не клялись, но это правда. Арсений помог ему не только спасти себя, но и найти ту часть, которую Антон успел спрятать глубоко-глубоко. Не специально, конечно. А безопасности ради, чтобы можно было жить не обжигаясь. То, что это не жизнь, — Антон понял не сразу. Пока не стал гореть заживо и с непривычки не решил, что все нормально.***
— Все еще не привык, что ты белобрысый теперь, — вместо приветствия говорит Дима, улыбаясь и притягивая в объятия. Антон усмехается и похлопывает чужую спину. Димка всегда вызывает улыбку и какое-то теплое чувство внутри — рядом с ним Антон ощущает себя почти зеленым мальчиком. Хотя это было, кажется, в прошлой жизни. — Да ты сам такой, весь седой уже, — дергает он бровями, отступая на шаг. Арсений с Димой жмут друг другу руки крепко и с хлопком — они неплохо сдружились за последние полгода. — Это мудрость, — парирует Дима и садится за один из столиков. Кафе выглядит так, будто застряло в нулевых во времени — Антон чувствует себя снова маленьким мальчиком, которого мама отвела за вкусненьким после конца первой четверти. — Тебе идет, — кивает Арсений, отдавая ветровку Антону и садясь напротив Димы. Антон вешает их куртки на стоящую рядом вешалку и оглядывается по сторонам. Обои в цветочек, стойка как в школьном буфете, скатерти в квадратик. — Спасибо, Арс, ну хоть кто-то разбирается в красоте. Не зря же фотокорреспондент! На стенах висят какие-то фотографии в деревянных тонких рамках, средних лет официантка вяло перелистывает какой-то журнал за стойкой. — Как ты тут? — все же усаживается Антон рядом с Арсением, переводит взгляд на Диму. У того хоть и улыбка на лице, но под глазами синяки залегли. Уставший. — Работаю. Еще есть чем заняться. Тут вообще, оказывается, проблема на проблеме. — Как и везде в нашей стране, — хмыкает Арсений, перелистывая меню. — Тут пытаются через местные органы законодательные протащить разрешение на вырубку бора, но там сейчас только эксперты и юристы бьются с ними, активисты свое сделали. И я подумал, что можно и поехать, держать связь, чтобы узнать потом судьбу законопроекта. Но тут же активисты, видимо, на адреналине, начали еще одну кампанию. Я и остался. — Боевые ребята, да? Дима кивает, улыбаясь почти что с гордостью. — Да не говори. Оккупировали вот вчера тут офис местного мундепа, заставили поехать с ними и посмотреть на озеро, очистки которого теперь добиваются. Арсений с Антоном усмехаются, понимающе кивая. Они с такими же боевыми экологическими активистами уже встречались. Антон пробегается глазами по позициям в меню, останавливаясь на борще и поднимая взгляд обратно на коллегу. — Так что за история с детьми? Дима поджимает губы, чуть откидываясь назад, складывает руки на груди. С сединой он смотрится куда серьезнее и устрашающе даже. — Я пообщался только с одной мамой, мамой девочки. Но она дала мне почитать местные паблики. Слушай, давно такой паники не видел, со времен этого сумасшествия с китом, наверное. — Что говорит? — Больше плачет и истерит, чем говорит, конечно. Вообще она приехала в администрацию, когда я там стоял вместе с активистами. Такой шум подняла, но в администрации лишь руками развели. К тому же у них она своя есть в Вихоревке. Короче, ее послали на все четыре. И тогда она подошла ко мне, тыкнула в бейджик и стала просто просить помочь. Антон кивает, стараясь запомнить каждую деталь. С паникующими родителями у него опыта не так много, но нужно собраться. Сбоку вдруг раздаются шаги, и он переводит взгляд. Официантка со скучающим видом смотрит на них троих. — Добрый вечер, — тянет она. — Добрый, — отвечает Дима и деловито открывает меню. — Можно кофе, пожалуйста? Женщина кивает, отмечая это в телефоне, и переводит взгляд на Арсения. — Тоже кофе, пожалуйста, — говорит он чуть торопливо, выдавливая улыбку. — А мне борщ и три кусочка черного хлеба, спасибо. Арсений рядом хихикает почти неслышно и смотрит на свои руки на столе. — Поняла, — продолжает растягивать слова женщина, — минут 15 ожидания. И, получив удовлетворенные кивки, уходит обратно к стойке. — Борщ, — вновь хихикает Арсений. — Ты уже сам почти на все сто состоишь из борща. Антон цокает, но смущенной улыбки спрятать не успевает. Да, он вечно заказывает борщ, и тот факт, что Арсений запомнил, греет. — Ты будешь меня любить, если я буду борщом? — не упускает он возможности и переводит взгляд на Арсения. Тот смотрит на него в ответ, чуть пихает локтем в бок шутливо. Не отвечает ничего, но улыбается. Антон считает это за победу. — Вы такие, конечно, — смеется Дима. «Какие» именно, Антон решает не уточнять. — Так что там с матерью-то? — А, — кивает Дима. — Ну так вот. Стала просто закидывать информацией, я записать-то толком не успел. Попросила поехать вместе с ней тут же, но я-то бросить свой текст не мог. Написал Стасу, чтобы спросил тебя. — Почему меня? — спрашивает Антон, стараясь сделать вид, что ему это не так интересно на самом деле. А сердце стучит где-то в глотке. — А кого еще, Шаст? Я знаю, что, может, было опрометчиво вот такую тему предлагать после того текста, но если тебя вечно нянчить в офисе, то мы так убьем весь твой талант. Я решил, что эта история могла бы помочь тебе как-то. Теплая рука под столом сжимает колено, Арсений так выражает свою поддержку. — Я тоже так думаю, — соглашается он, прочищая горло. — И мне важно, что вы поддерживаете меня в этом. Он переводит взгляд на Арсения, что смотрит пристально-пристально. Антон бы его сейчас с большим удовольствием поцеловал, да это небезопасно. Дима кивает ему и одаривает улыбкой, а рука на колене сжимается крепче. Со знанием о том, что рядом есть союзники, дышится сильно легче. — Что-то еще можешь рассказать? Пока у нас есть полтора часа до автобуса. Позов уверенно кивает и продолжает рассказывать.***
«Автобус» до Вихоревки вообще ни разу не автобус. Это маршрутка, наполненная людьми словно банка сардин. Антон утыкается своими длинными ногами в сидящего напротив него Арсения, а голову приходится наклонять, чтобы на особо глубоких ухабах не впечататься ею в железную крышу. Маршрутка полна уставших людей, прижимающих к себе рюкзаки, пакеты и сумки. Почти и не отличишь от московского метро в лютейший час пик. Антон все прокручивает в голове слова Димы, его рассказ. Все кажется немного драматизированным, нереальным, надуманным. Как могли два самоубийства спровоцировать чуть ли не теорию заговора и самосуд в небольшом городке? Да, есть что-то странное и пугающее в том, что это случилось вот так подряд, чуть ли не через пару дней. И да, странно, что это были дети с одной параллели. Но… ведь так бывает, да? Подростковые самоубийства не совсем редкость для страны, а тем более для депрессивной провинции. Антон не антрополог и не социолог, да, но как будто произошедшее укладывается в картину мира. Всего лишь совпадение, что две эти трагедии оказались так рядом друг с другом. Так ведь? Час с лишним езды по дороге в этой проклятой маршрутке, кажется, перетряхивает внутренние органы так, что какой-то из них вот-вот полезет наружу. Антон выходит на улицу, еле держа себя на затекших ногах. Вокруг темно и холодно, под ногами мешанина из грязи, пахнет бензином и чем-то еще неприятным. Арсений выходит следом, закидывает сумку на плечо. Он выглядит настолько же уставшим, как и сам Антон. — Клянусь, я думал, что мы не доедем, — выдыхает он, медленно оглядываясь. Антон кивает в знак согласия и оглядывается тоже, пытаясь понять, куда идти дальше. Люди уверенно направляются к остановке чуть впереди них, переговариваясь между собой тихо и устало. Давненько он не был в такой атмосфере, напоминающей детство. Москва Москвой, но Антон согласен с тем, что она не Россия. По крайней мере, ее центр. Иногда он вспоминает юность в Воронеже, и, конечно, она была далеко не богатая и выглаженная. И, может быть, это стокгольмский синдром, но по убитым панельным домам он скучает очень сильно всякий раз, возвращаясь домой в свой новомодный ЖК. — Редакция забронировала нам места в гостинице «Комфорт», звучит многообещающе, — хмыкает Антон. Арсений рядом усмехается тихо и открывает телефон. — Такси? — Ну можем еще немного потрястись в маршрутке. Или потратить редакционные деньги. Арсений улыбается на это и все же открывает приложение в телефоне. — Такси. Гостиница «Комфорт» оказывается ровно такой, какой себе Антон ее и представлял. Желтый свет, мебель прямиком из нулевых и десятых, фикусы в углах и тихо играющее дорожное радио. Сама Вихоревка ощущается немного из прошлого будто, вся такая застывшая во времени. Пятиэтажки, разбитые дороги и вместо «Лент» и «Вкусвиллов» магазины 24/7 под домом с названиями вроде «Птаха» и «Радуга». Если сильно зажмуриться, то почти можно представить, что ему снова лет пятнадцать и он рассекает улицы Воронежа в самых старых районах на велике. Он давит в себе чувство болезненной ностальгии и подходит ближе к ресепшену. Женщина лет сорока смотрит так же незаинтересованно, как и официантка в кафе. — Добрый вечер, — кивает она, взглядом пробегаясь по ним. Арсений улыбается (он всегда такой — вежливый и добрый), вновь поправляя лямку сумки на плече. — Добрый, — говорит он. — Вчера на наши имена было забронировано два места, Антон и Арсений. Женщина тут же обращает все свое внимание на ноутбук, что-то кликая там. Антон вслушивается невольно в чуть слышное радио, по которому крутят Лазарева. Кажется, этой песне уже лет пять и Антон слышал ее около миллиона раз. Не по своей воле. Женщина кладет два ключа на стойку и, не поднимая взгляда, взмахивает рукой в сторону коридора направо от них. — Комнаты в самом конце, уборка по утрам в девять, номера с кроватью-двуспалкой, ванной и телевизором. Приятного времяпрепровождения в Вихоревке. Она говорит заученную фразу, словно искусственный интеллект. У нее, видимо, был тоже длинный день. — Спасибо, — бурчит Антон и, взяв оба ключа, разворачивается в сторону коридора. Сам коридор длинный, какой бывает в общагах. На полу чуть выцветший красный ковер, на стенах какие-то стоковые фотографии природы в дешевых деревянных рамках. Их комнаты находятся на самом деле в конце, буквально две последние комнаты друг напротив друга. На стене между ними окно, вид из которого выходит на… улицу и магазин сумок?.. Антон лишь хмыкает и открывает первый номер по правую сторону. Замок поддается легко, дверь с небольшим скрипом распахивается. — А мой? — спрашивает Арсений, не заходя за порог. Антон хмурится и смотрит с вопросом в глазах. — А мы не вместе будем?.. И тут же чувствует, как жар расползается по щекам. Да, они вместе уже приличное количество времени, около полугода, однако все равно большую часть времени Антон находит себя смущенным. Это его первые серьезные отношения, все время до этого он был занят работой. Он ощущает себя в этом полным дураком — что можно говорить? Что можно спрашивать? Как обычно себя ведут в отношениях? Он редко где полный профан, и это бесит. — А ты хочешь? Антон снимает с чужого плеча сумку и кидает ее рядом со своей на пол в номере. Складывает руки на груди. — Арс. Мы живем вместе, если ты не забыл. — Не забыл, — улыбается он кротко и переступает порог, закрывая дверь за собой. Свет с коридора прекращает освещать небольшую комнату, и они оказываются в приятной полутьме. Единственный источник света — фонарь за окном. — Это был долгий день, — шепчет Арсений, подходя ближе. Антон улыбается устало, хоть этого, наверное, и не видно, и притягивает Арсения к себе ближе. Снимает с чужих плеч ветровку, свою стаскивает тоже, бросая куда-то в угол, от чего Арсений недовольно цокает. — Так и будем стоять в темноте? — спрашивает он шепотом. — Мне нравится, — отвечает Антон и подается вперед, мягко прижимаясь губами к чужим губам. Арсений тут же улыбается тоже, его губы растягиваются, и тяжесть дня словно немного отступает. — Ты уже решил, что мы делаем завтра? Антон кивает, прижимаясь губами плотнее и раскрывая рот в попытке углубить поцелуй. Арсений поддается легко и быстро — поцелуй медленный и расслабленный, в тишине он звучит громко и бьет по ушам до красных щек. — Надо ложиться, чтобы все успеть, — говорит Антон в чужой приоткрытый рот. — Знаю, — соглашается Арсений и чмокает еще раз в губы, делая шаг назад. В темноте все еще плохо видно, лишь общие очертания. — Все будет хорошо, да? — говорит он тихо. Антон поджимает губы. Он не знает. Да никто не знает. — Все будет так, как будет, Арс. Ты же помнишь, что жизнь — лишь… — Череда событий, да-да, — кивает он и мягко оглаживает ладонью чужую чуть щетинистую кожу. За окном чуть слышно шумит ветер, проносятся редкие машины, а маленький холодильник гудит. Антон знает, что впереди их может ждать что угодно, но, может быть, в этом и есть прикол жизни? — Нам остается лишь их прожить.
